Согласна.

Пятница, 11 декабря. Шестьдесят пять дней до свадьбы. Холодный ветер треплет мои волосы, собранные в высокий хвост, и я ускоряю шаг, чтобы не заработать раньше времени воспаление легких. Зима в этом году на удивление холодная. Сажусь в свой вольво, припаркованный на подъездной дорожке маленького дома на окраине, и непроизвольно сжимаю руль с такой силой, что костяшки пальцев становятся неестественно белыми. Я была сегодня милой много часов подряд. Слишком много. От места за окном так и веет спокойствием и доброжелательностью, в отличие от меня. Аккуратная деревянная веранда, выглядывающие клетчатые занавески на окнах и керамические кролики, расставленные на газоне. Встречаться с парнем на нейтральной территории это одно, а приехать к нему домой – совершенно другое. Сегодня состоялось наше третье свидание с Тайлером, если, конечно, быстрый кофе с бессмысленными разговорами на неделе засчитать за второе. Выдыхаю и, повернув ключ зажигания, начинаю сдавать назад, чтоб поехать в место, которое без лишней скромности можно назвать филиалом Ада на земле. Телефон на пассажирском сидении загорается от входящего уведомления и я скольжу взглядом по экрану. «Надеюсь, ты готова к вечеру, детка» — гласит смс. Приходится сильно закусить губу, чтобы не разораться от злости на отправителя. Мистер «доведу-тебя-до-истерики-одним-лишь-взглядом» Торп в очередной раз напоминает о том, что кошмар наяву под названием «Моя жизнь» продолжается, а сегодняшний день — ничто иное, как парад отборной лжи: завтрак в кругу семьи, принуждающей к замужеству, обед с Тайлером и его неожиданно присоединившимися к нам родителями, ужин с фиктивным мужем и его отцом. И как я докатилась до подобного? Выехав на шоссе, я набираю Энид, чтобы понизить уровень ярости в организме хотя бы до желтой отметки. К моему счастью, подруга быстро отвечает. — Неужели ты звонишь первой? — Я только что была на обеде с Тайлером в его до ужаса милом доме. И знаешь, что? Когда все эти негласные правила отменились? Где эти тупые установленные человечеством нормы, о которых ты так часто болтаешь, гласящие, что на первом свидании полагается целоваться, после третьего можно переспать, к пятому, возможно, познакомиться с друзьями друг друга, и где-то между сотой встречей и никогда – представиться родителям?! — я жестко чеканю каждое слово, потому что до сих пор не отошла от шока, вызванного происходящими событиями. Руки пробивает дрожью, а ладони потеют. — Он познакомил тебя с семьей? — блондинка хихикает и явно издевается над моим несомненным горем. — Его мама, прелестная до тошноты женщина сорока пяти лет, открыла мне дверь и накормила тыквенным пирогом. А отец, шеф местной полиции в отставке, пригласил присоединиться к нему на рыбалке в следующие выходные, — все два часа, проведенные в доме Тайлера, его родные пытались создать максимально комфортные условия, что только ухудшало мое и без того нервное состояния. — Думаю, рыбалка – это хорошая возможность остаться наедине с природой и своими мыслями, — какая неожиданная тяга к сарказму проснулась в блондинке. — Синклер, спешу напомнить, что твои пьяные фотографии все еще у меня, так что шутить в твоем положении — крайне опасное занятие. — Я, конечно, знала, что тебя пугает реальные люди и отношения, но ты же понимаешь, что вы просто пообедали? Это ничего не значит и ни к чему не обязывает, — даже не видя Энид, понимаю, что улыбка сползает с ее лица при упоминании компромата. Шантаж — лучшее средство совладать с волчицей. — Знаешь, с семьей Торпов мы тоже когда-то просто обедали, напомнить, чем это кончилось? — мой спокойный прежде голос все же поднимается на тон выше. — Уэнсдей, все в порядке. А для твоего плана по избавлению от нежелательного замужества, все идет вообще более чем прекрасно! Скорее всего Синклер права, и я действительно порю горячку на пустом месте, но это мне не подвластно. Страх, граничащий с отвращением в ситуациях сближения с людьми, просто парализует. Меня так подкупает легкость взаимоотношений с Тайлером, но сегодняшняя жесткая реальность в лице его семьи нещадно разбила эту простоту, многократно осложнив ситуацию. Я надеялась на… Не знаю, если честно, на что я вообще надеялась. Тайлер явно не из тех, кто скрывает свои отношения или меняет девушек, как перчатки. Он определенно тот парень, который приезжает на день благодарения к родителям, любит детей, принимает всю тебя и готовит завтрак в постель каждое утро. Он ретривер. — Энид, я уже пребываю на ужин к Сатане, так что пожелай мне скорейшей смерти и запомни, что я хочу быть кремированной. — Твое чувство юмора ужасно, ты же знаешь? — вздыхает Синклер. — Сочту за комплимент, — сбрасываю звонок и останавливаюсь у дома Торпов. Мои руки словно прирастают к рулю. Я не могу пошевелиться, а точнее — не хочу. После нашего поцелуя с Ксавье, мозг как будто нарочно много думает о нем, что не может не раздражать. Эти навязчивые образы сводят с ума: руки, с силой сжимающие горло, горячие губы, скользящие по шее. Все это засело где-то глубоко в сознании, и целый вечер очередной игры в жениха и невесту не поможет мне избавиться от ненавистных мыслей. Я готова удавиться ремнем безопасности прямо сейчас. Лимит терпения был израсходован еще в момент, когда мама Тайлера мучительно долго рассказывала о своей молодости, так что я настроена отыграться на Торпе по полной программе. Он, как никто иной заслужил быть объектом моего дурного характера. И, как предусмотрительно информировал текст смс, — надеюсь, ты готов к вечеру… детка. Выходя из машины, неудачно цепляюсь тонкой капроновой тканью чулка о сиденье и по ноге моментально расползается некрасивая стрелка от щиколотки до колена. Почему то меня это даже не удивляет. Добежав до крыльца, не успеваю дотронуться до звонка, как дверь передо мной распахивается. Дворецкий, коротко кивая, приглашает войти внутрь. — Мисс Аддамс, добрый вечер. Ваши родители и Мистер Торп уже ожидают в столовой. — Привет, Смит. Для начала, мне нужно в уборную, — этого седовласого мужчину я знаю не первый день. Все детство он гонял нас с Ксавье по дому, делая строгие замечания о несносном поведении. Кажется, уже тогда он был глубоко стар, так что даже боюсь представить, сколько лет ему сейчас. — Я могу вас проводить, Мисс Аддамс, — все также монотонно произносит он, помогая мне с пальто. — Если за те годы, что я не была здесь, вы не сделали перепланировку, думаю, я в состоянии найти туалет самостоятельно. — Единственное, что в этом доме остается неизменным, это расположение уборных и мое присутствие. Смит мне нравится, его тонкие замечания, граничащие с сарказмом, всегда вызывают во мне восхищение, и вот сейчас уголки моих губ непроизвольно ползут вверх от его реплики. Поблагодарив дворецкого, я иду на второй этаж, чтобы поскорее снять порванные чулки и спустится к ужину. Чем быстрее мы начнем, тем быстрее закончим. Боюсь, если не уложусь в свой мысленный тайминг и проведу в обществе будущего тестя чуть дольше положенного времени, то, как карета в сказке о Золушке, к указанному часу превращусь в тыкву. Только не милую и сладкую, из которой в семье Тайлера готовят пироги, а в ту страшную и безумную, которую ставят на Хэллоуин. — Не опасно ли ходить с голыми ногами в такую погоду? — зеленые глаза скользят снизу вверх, слегка задерживаются на губах, и останавливаются на моем тяжелом взгляде. Торп, будто ищейка, пришедшая на запах снятых чулок, ожидает в коридоре, опершись о стену. Как всегда в костюме, как всегда в черном. Как всегда тошнотворно идеален и спокоен. — Мир полон опасностей, — по статистике, каждую минуту на планете погибает около ста десяти человек, а он переживает за банальное переохлаждение? — Как прошло свидание? — невозмутимо спрашивает он, вглядываясь в мое выражение лица чересчур внимательно. — Отлично, — вру я, но глаз не отвожу. — Уже зашли дальше поцелуев? А то вдруг мне нужно помочь тебе освоить более тесный контакт с партнером, — говорит Ксавье с привычно нахальной улыбкой. Он подается вперед, сокращая расстояние слишком быстро, чтобы я успела среагировать и отстраниться. Единственное решение, приходящее на ум во избежание неожиданно близкого контакта — выставить руку вперед. Он упирается в мою ладонь широкой грудью, и я чувствую, как напрягаются его мышцы чуть ниже солнечного сплетения. — Он познакомил меня с родителями, — нервно сглатываю, впиваясь взглядом в собственную руку, служащую живой преградой. Чувствовать тепло его тела даже сквозь ткань рубашки — невыносимо. — Какой хороший мальчик, — эти его вечные отсылки к дрессировке собак начинают раздражать. — Я дам знать, когда мне понадобиться твоя помощь, — заставляю голос стать привычно жестким, отгоняя мысли о нашей прошлой близости, назойливо лезущие в голову. Меняю положение руки так, что теперь он чувствует не мягкие подушечки моих пальцев, а острые ногти, неизменно покрытые черным лаком. — Боишься? — Торп закусывает губы в улыбке от новых ощущений, плотнее прижимаясь грудью к руке. — Тебя? — прищуриваю глаза, чтоб показать степень моего скепсиса. — Потерять контроль, — ехидно отвечает Ксавье, накрывая мою руку своей, и уже привычный разряд тока проходится по телу. Мы стоим почти вплотную, и ему точно слышен мой более глубокий вдох по сравнению с остальными. — Знаешь свой диагноз? — с вызовом начинаю я. — Патологический нарциссизм! — откидываю его руки. — В курсе, что поможет? — напираю всем телом. — Принятие реальности и частое «нет», — я не глупая девица, подающая к его ногам, пусть знает свое место. — Твоя чертова харизма не на всех действует. — Но на тебя, похоже, все же действует, — горячий шепот опаляет ухо, и мне хочется скукожиться до размеров микрочастицы. — Мечтать не вредно. К тебе у меня исключительно научный интерес, — оставив его позади, я надеюсь, что моя жесткость возымела необходимый эффект, и он поймет, что все происходящее между нами только в целях расторжения помолвки. Только для моей подготовки. Даже тот поцелуй. Особенно он. Ужин начинается. Тема вечера: точная дата свадьбы и стиль ее проведения. Тема моего настроения: точная дата и стиль моего самоубийства. По хрустальным бокалам на высокой ножке разливают вино, и я практически залпом выпиваю содержимое, чтобы приглушить нарастающее раздражение. За огромным столом, покрытым плотной льняной скатертью, стоят десятки свечей, создающие в комнате особую атмосферу. Особую атмосферу пафосности балов восемнадцатого века. Я сижу рядом с Ксавье, мои довольные мучители, именуемые родителями, напротив, а Винсент — во главе стола, как хозяин этой буржуйской вечеринки. Воск, медленно стекающий на светлую ткань, напоминает мне слезы, которые я могла бы пролить от горечи своего положение, если бы не считала подобного рода занятие ничтожным проявлением слабости. Первым блюдом выносят салат с персиком и креветками — апогей снобства. Мортиша принимается за рассказ о цветовой палитре предстоящего праздника, размахивая вилкой в воздухе. Мама проходится по каждому пункту ненавистного мною дня: цветочные каталоги, свадебный декор, церемониальная арка, количество посадочных мест, помещение, священник, соединящий нас узами брака, начинка для торта, фотозона, карточки на столах для гостей, бутоньерки и далее по списку неприятных вещей. Я скучающе ковыряю вилкой содержимое тарелки передо мной, не понимая необходимости в собственном присутствии на этом мероприятии. Родителей совершенно не интересует наше мнение, в их «гениальные» головы не закрадывается ни одной мысли о том, чтобы спросить, чего хочется их детям. Они уже давно все спланировали, а мы, как восковые куклы, сидим тут, на обитых атласом стульях, создавая видимость теплого семейного приема. В очередной раз соприкасаюсь губами с хрусталем, и бордо растекается по желудку, но уже не помогает взять злость под контроль. Смена блюд. На горячее — палтус с диким рисом. Мой бокал снова пуст. Я сжимаю столовые приборы в руках в отчаянной попытке отвлечься от назойливого щебета матери о магии бракосочетания, но выходит отвратительно. — Когда же это закончится… — шепчу я себе под нос на выдохе, прикрывая на секунду глаза. — Помнишь, как мы засунули хомячка в фруктовое желе, приготовленное Матисом для моего отца? — тихо начинает разговор Торп, вероятно услышав мой отчаянный бухтеж. — Тогда он сказал, что я плохо на тебя влияю, — решаю все же ответить Ксавье. Бестолковый треп с ним помогает хоть немного игнорировать происходящей вокруг идиотизм. — Интересно, что сейчас скорее я оказываю на тебя дурное влияние… — О чем ты? Уже через секунду понимаю, что вопрос был лишним, потому что чувствую, как его рука ложится мне на колено. Мурашки моментально начинают свое путешествие по телу и я сжимаю кулаки так сильно, что приборы в них располагаются прямо перпендикулярно столу. — Пока они увлечены разговорами про организацию нашей свадьбы, проведем экспресс-урок по тому, как реагировать на прикосновения в общественных местах, — контакт с голой кожей выходит настолько ярким и волнующим, что я инстинктивно сдвигаю ноги вместе. — Убери свои чертовы руки, — шиплю ему на ухо. — Скажешь так Тайлеру за ужином в ресторане, и придется искать нового дружка для расторжения помолвки, — Торп сжимает мою коленку до легкой боли, разливающейся приятным теплом, и раздвигает ноги чуть в сторону, — Так что просто прочувствуй момент и держи свое красивое отстраненное лицо, как ты обычно это делаешь. О да, держать лицо я умею как никто другой, поэтому принимаюсь медленно резать поданную вторым блюдом рыбу, расправляя плечи, как будто я на уроке балета, пока ладонь Ксавье нагло скользит вверх, задирая ткань платья до бедра. Я отворачиваюсь в противоположную от него сторону, ловя сконфуженный взгляд Смита, стоящего у стены. Угол обзора с его места прекрасно позволяет рассмотреть все недопустимые манипуляции с моими ногами. — Я убью тебя прямо этим ножом еще до того, как они перейдут к обсуждению свадебного путешествия, — поспешно произношу я, когда его рука перемещается на внутреннюю сторону бедра. Я ненавижу свое тело, предательски сильно реагирующее на его касания и поэтому, сжав зубы почти до скрипа, уже хочу продолжить свою гневную тираду, но меня отвлекают. — Уэнсдей, я заметил, что ты до сих пор без кольца, — говорит Винсент, а я, путаясь в мыслях, уже проклинаю собственную рассеянность. — Ксавье как всегда наплевательски отнесся к исполнению своих обязанностей. — Нет, мистер Торп, это я сдала его в ремонт, подогнать по размеру, — горячие пальцы поднимается еще чуть выше, оказываясь недопустимо близко к нижнему белью, заставляя задержать дыхание, и тут же исчезают, за что я бесконечно благодарна. Варде не совсем удобно пытаться избежать семейных сцен, когда твой пульс достигает отметки двести в состоянии покоя. — Верится с трудом, что мой сын сделал что-то во время, — продолжает наседать Винсент, чем вызывает новую волну злости, которую я сразу же пытаюсь погасить очередным глотком вина, так предусмотрительно подлитым горничной. — Какое счастье, что у него есть столь внимательный отец, который всегда рад указать на его оплошность, — отпускаю эту саркастичную издевку просто по инерции, надеясь, что наша мимолетная размолвка подходит к концу. — Уэнсдей, это грубо, — встревает мама, наконец-то отвлекшись от монолога про свадьбу. — Мортиша, все в порядке, — его ответ означает лишь очередную порцию лицемерия, вываленную в мир. Наигранная вежливость никак не связана с желанием прекратить спор. Лицо немолодого мужчины напряженно и вряд ли гласит, что мои реплики не задели его. Винсент Торп — не плохой человек, но назвать его приятным и уж тем более добрым или заботливым, у меня язык не повернется. Столь увлеченный собственной карьерой после смерти жены, он совершенно забыл о других гранях жизни, особенно про семью, в частности про сына. — Конечно, в порядке, — кажется вино срабатывает как катализатор моей болтливости. — Потому что я лишь дублирую ваше дурное поведение мистер Торп. С каких пор презрительные комментарии за ужином в адрес взрослого мужчины, сидящего рядом со своей невестой, стало нормой этикета? — копившаяся раздражительность стремительно выходит наружу. — Дорогая, прекрати, — тактично одергивает меня Гомес. — Мисс Аддамс, очень лестно, что вы отстаиваете честь моего сына, но его беспечность… — Тебе бы не помешало поучиться у нее отстаивать хоть что-то в своей жизни. Благодарим за чудесный ужин, но нам пора, — Ксавье обрывает Винсента на полуслове и схватив меня за руку, вытаскивает из-за стола так быстро, что я путаюсь в собственных ногах, едва не падая. — Куда мы идем, черт возьми?! — говорю я, когда мы оказываемся в светлом холле. — Подальше от этого, — он наконец отпускает мою руку и потирает переносицу, анализируя ситуацию. — Рядом с Винсентом мне хочется возненавидеть весь мир. — Это мне знакомо. На чердаке еще осталась мастерская? Или куча девиц заняла все твое свободное время, исключая рисования из списка хобби? — Чердак на месте, язва. Я много времени провожу там, — искренне смеется он. — Ну, если, конечно, кучи девиц нет на горизонте! — Хочу посмотреть, — пропускаю мимо ушей вторую часть его ответ. — Думал, ты хочешь быстрее сбежать? — Тора стягивает с волос резинку, и они небрежно рассыпаются вокруг лица. Мозг подкидывает воспоминания о том, какие они мягкие на ощупь, и какую реакцию можно получить, приложив немного грубой силы. — Этот вечер уже не сможет стать хуже, если я останусь, — в кино после подобных фраз происходит что-то поистине ужасное. Но что может случиться, если моя жизнь итак стремительно катится под откос? — Вероятно, — насмешливо подтверждает Ксавье, поднимаясь на второй этаж. В мастерскую ведет узкая лестница из коридора третьего этажа. В детстве она казалась мне волшебным проходом в другой мир. В мир, где нет ничего, кроме творчества и искусства. Сейчас же мне двадцать, но я все еще с трепетом вхожу в темное помещение под крышей. Потолок такой низкий, что Торп едва ли не цепляет макушкой деревянные перекрытия, когда идет к выключателю. Глухой щелчок, и тусклый желтый свет заливает чердак, позволяя немного разглядеть обстановку. Тут пахнет краской и табаком, все вокруг лежит в абсолютном беспорядке. Хаос этого места, знакомый мне с детства, действует лучше всякого успокоительного и я сразу расслабляюсь: мои плечи опускаются чуть ниже с очередным выдохом, выпуская из организма скопившиеся отрицательные эмоции. — Зачем закусилась с отцом? — с заваленного рисунками стола Торп вытягивает пачку сигарет и, быстро поднеся источник никотина к губам, поджигает, делая первую затяжку. — Не люблю напыщенных стариков, — отвечаю я, подходя к нему и рассматривая бесчисленное количество зарисовок на листах разных размеров. Торп все еще талантлив, но в слух я подобного никогда не произнесу. — Аддамс, ты же знаешь, что очень странная? — выдыхает облако сигаретного дыма на уровне моих глаз, из-за чего их неприятно режет, заставляя моргнуть несколько раз. — Хочешь удивить меня этим фактом? — перевожу взгляд на Торпа, изучая его лицо. Он выглядит слегка уставшим, но глаза живо бегают в разные стороны, как будто в попытках скрыть недавно услышанный секрет. — Как в тебе сочетается такое количество противоречий? — облизывает губы и делает новую затяжку. — Я абсолютно однозначна. — Готов поспорить, — ухмыляется Ксавье и стряхивает пепел в небольшую керамическую тарелочку на столе за нами. Волосы при наклоне закрывают бледное лицо, и мне сразу же хочется откинуть их в сторону. — Я об этом определенно пожалею, но все же готова выслушать твои аргументы, — начинаю перебирать рисунки, потому что вряд ли сказанное им стоит моего пристального внимания. — Ты невыносимая зануда, — начинает он, придвигаясь ближе: так, что наши плечи соприкасаются. — Но азартная до невозможности. Скучно. — Ты носишь маску холодной и неприступной, — продолжает Торп. — Но страстно и горячо реагируешь на все, что происходит вокруг. Это он про то, как я с особой страстью ору на него при любом удобном случае? — Ты утверждаешь, что ничего не чувствуешь, — его ладонь располагается на моей пояснице, слегка надавливая, и я инстинктивно выгибаюсь, прижимаясь бедрами к столу так сильно, что косточки больно упираются в поверхность. — Но я вижу, как ты реагируешь, когда я даже слегка касаюсь тебя. Не трогай. Не трогай. — У тебя явные проблемы со зрением, — резко развернувшись к нему лицом, чеканю я, в попытках скрыть свою нервозность из-за телесного контакта. — Скажи мне, — наклоняется так близко, что горячее дыхание опаляет губы, — Кто такая настоящая Уэнсдей Аддамс? Если бы я знала. — Ни один из твоих аргументов не подкреплен и каплей фактов, — я не собираюсь отступать и давать ему повод убедиться в своей правоте. — Это только твои ощущения, твое субъективное восприятие реальности. — И я вновь не соглашусь с тобой, Уэнсдей, — Торп держит предательски маленькое расстояние между нашими лицами, вероятно, полагая, что сможет сломить меня подобным. — Дело в том, Аддамс, что иллюзию от реальности отличить очень легко. Я что, на уроке чертовой философии? — Сейчас, мое желание прикоснуться к твоей руке — только слова. Только мысль, не влекущая за собой никакой реакции, — этот низкий голос, плавно звучащий в тишине комнаты, в очередной раз вводит меня в медитативное состояние и я не могу его игнорировать, не могу противостоять. — А вот сейчас, это действие, — длинные пальцы медленно опускаются на мое запястье, поглаживая место, где медики прощупывают пульс. — И я чувствую, как ты напрягаешься, как твоя кожа покрывается мурашками, как сердце начинает биться быстрее. Все это невыносимо. Все это чертова правда, которую я не планирую признавать. Все это моя реальность, о которой он так упорно говорит последние несколько минут. Я не могу больше игнорировать факт того, как мое тело откликается на столь простые действия, производимые Торпом. Не могу отрицать бегущие по спине мурашки, сухость во рту, заставляющую приоткрыть губы, напряжение в мышцах, от которого не спасает даже боль от острых ногтей, впивающихся в собственные ладони, и тянущее чувство внизу живота, отдающее миллионом пульсаций во всем теле. Все это указывает только на пробуждающееся желание. Желание из-за человека, которого я не планирую впускать в свой жизнь. — Ты можешь прятаться за своим безразличием, — губы Торпа касаются моих буквально на полсекунды, прежде, чем он продолжает. — Твой славный ротик может говорить, что угодно, но твое тело живое, и оно чувствует. Вероятно, потайные уголки моего мозга, отвечающие за центр удовольствия, любят слушать. И им очень нравится то, что они слышат. Иначе, я не могу объяснить, как его слова могут настолько будоражить мое воображение, заставляя невыносимо хотеть большего. Прежде бешеный ритм сердца наоборот замедляется, пропуская удар за ударом. Мне требуется приложить максимум усилий над собой, чтобы прекратить его возмутительный монолог. Я быстро тяну его ближе к себе за волосы, ожидая беспрекословного подчинения и Ксавье легко сдается под напором, которого не ожидал. — Знаешь в чем отличие между мной и тобой, Торп? — спрашиваю я, а после закусываю мочку его уха, заставляя прикрыть глаза и окончательно потеряться в моменте. — Я контролирую свое тело, — произношу столь наглую ложь очень уверенно и отстраняюсь, сделав шаг назад на дрожащих ногах, — Я расставляю приоритеты и не сдаюсь в плен собственных спонтанных желаний и порывов. Какое-то время он смотрит на меня потемневшими глазами с абсолютно непроницаемым лицом: широкая грудь под тканью рубашки интенсивно вздымается, а скулы становятся более очерченными от напряжения, но он быстро перестраивается, и по мастерской прокатывается волна звонкого смеха. Я, ликующая от тотального контроля над ситуацией еще секунду назад, совсем не понимаю, что послужило причиной для столь резкой смены настроения. — Туше, — все еще смеясь, говорит Ксавье, приближаясь ко мне. Он снова оказывается рядом, так невыносимо близко, что я моментально напрягаюсь. Мне хочется выплюнуть колкость и поинтересоваться, что же так позабавило этого идиота, но мои планы как всегда, остаются лишь планами. Стремительно опускающаяся на мою шею, рука Торпа слегка сжимает горло, притягивая к себе еще ближе. И это точно запрещенный прием, потому что воздух из легких вышибает в одно прикосновение, а волна возбуждения вперемешку со злостью накатывает с новой силой. — Хорошая попытка, Аддамс, — шепчет он мне в самые губы, так медленно, что эти слова, будто поцелуй. И я не могу вздохнуть, не могу ответить или пошевелиться. Моя смелость и напор растворяются в его властности, сменяюсь идиотской покорностью. И лишь когда он сам отступает, выпуская меня из цепких рук, ко мне медленно возвращается способность здраво мыслить. — Могу показать тебе свои последние работы, — говорит Торп, а я понимаю, что проиграла очередной раунд противостояния.