Согласна.

Вторая неделя января. Чикаго, Иллинойс. Все начинается с маленькой крупицы. С крошечной трещины в, на первый взгляд, неприступной крепости. Нужно совсем мало, чтобы поселить зерно сомнений. Я все еще осуждаю себя за то, что упустила момент зарождения чертового инородного чувства где-то в области третьего и шестого ребра, и не вырвала это из себя, словно занозу. Но, по правде говоря, после, казалось бы, тысячи дней метаний, я предпочитаю довериться собственным порывам и, возможно, пожалеть о содеянном, чем утопать в сомнениях и… все равно пожалеть, только уже о полной утрате спокойствия и рассудка. Теорема Коши гласит, что приложенные усилия не обязательно приведут к желаемому результату, но бездействие — дает стопроцентную уверенность в провале. Я люблю быть уверенной, но проигрывать я не люблю намного больше. Мы живем в эпоху, где каждая вещь или явления подвержены, в первую очередь, критике. Я обожаю расчетливый и холодный подход, как будто жизнь вертят под микроскопом в научной лаборатории. Но факт того, что очевидные для нас вещи, осевшие в сознание за долгие годы существования, легко могут оказаться ложным, вне зависимости от того, какими правильными нам казались, заставляет мое тело сотрясаться яростной дрожью. Жить чертовски сложно. — Дамы и господа, наш самолет произвел посадку в международном аэропорту О’Хара города Чикаго. Температура за бортом два градуса ниже нуля. Местное время девять часов пятнадцать минут. Просьба оставаться на местах до полной остановки двигателя. Желаем вам отличного дня. До встречи на борту Американ Эйрлайнс, — треск громкоговорителя после стандартного неразборчивого монолога бортпроводника наполняет салон самолета и через пару секунд затихает. Заглянув в окошко иллюминатора, я вижу стеклянный фасад аэропорта, на котором бликует утреннее яркое солнце, рассыпаясь калейдоскопом всевозможных теплых оттенков. Какое поразительное совпадение, что в день нашего прилета в Чикаго, где количество солнечных дней в январе неумолимо стремится к нулю — на небе ни облачка, а столбик термометра норовит добраться до отметки плюсовой температуры уже к полудню. Я не верю в совпадения. Пока люди в салоне эконома начинают вскакивать со своих мест, производя непомерное количество тошнотворного шума, в жалких попытках первыми ухватиться за ручку своего чемодана на багажной полке, я рассматриваю человека, сидящего рядом со мной. Человек, лицо которого отражает высшую степень умиротворения, будто шаолиньские монахи шепнули ему на ухо секрет чертового спокойствия, находится в считанных сантиметрах. И уже это заставляет все мои нервные окончания искриться, словно оголенные провода. Глаза Торпа закрыты, но веки слегка подрагивают, указывая на то, что он не спит, а лишь пытается оттянуть момент полного пробуждения из-за крайней степени любви к поздним подъемам. До сих пор не верится, что он выбрал утренний рейс. — Я чувствую, как ты смотришь, Уэнсдей, — низкий тихий голос заставляет дернуться от неожиданности. Я рада, что он этого не видит. Слишком много слабости я показываю в последнее время. И это чертовски пугает. Хочется истерически рассмеяться от таких мыслей, ведь бояться чего-то — мне не свойственно. Летать с кем-то на выходные в качестве больше, чем просто друзей, тоже мне не свойственно, но я тут. Кошмар. — А я чувствую, что мы покинем этот самолет последними, если ты на удосужишься пошевелиться в ближайшие пару минут, — шиплю я, вставая на ноги. — Стюардесса попросила не вставать со своих мест до полной остановки двигателя, — Ксавье тянет меня за руку, и я падаю ему на колени. — Ты разве не слышала? — соприкосновение тел моментально вышибает весь воздух из груди, а горячий шепот над ухом отправляет толпы мурашек блуждать по всему телу. Его ладонь быстро занимает свое привычное место на моей коленке, неумолимо двигаясь выше к краю юбки. Черт бы побрал эти юбки! — Торп, — говорю я, впиваясь в него максимально убийственным взглядом, чтобы прекратить эту пытку, приносящую слишком много удовольствия. — Аддамс, — отвечает он на мою попытку возражения, неожиданно сжимая бедро длинными пальцами до сладкой боли. Мне остается лишь закусить губу и шумно втянуть воздух через нос, чтобы удержаться от сдавленного стона. Это чертово издевательство. — Отпусти. Немедленно. — голос предательски дрожит, позволяя Ксавье без труда распознать трагическое крушение моего самообладания. Я, словно Титаник, иду ко дну, пока Торп с самой нахальной улыбкой из всех возможных стоит на воображаемом перроне, наслаждаясь столь унизительным погружением на самое дно моих убеждений. — Уэнс, я ни за что не поверю твоему недовольному личику, — он ослабляет хватку на бедре и, поднеся руку к моему лицу, заправляет выбившуюся темную прядь за ухо. — Хватит бороться. Ты уже всех победила. И даже меня... — горячие пальцы скользят по лицу, легко поглаживая щеку. — Особенно меня. Вот же черт! Какой же он невыносимый с этими своими откровениями! Мне и так стоило огромного труда признать, что я хочу его. Что мое тело и мой мозг — хочет его. Целиком. Постоянно. Безоговорочно и сумасшедше. Но оказалось, что это было самым простым признанием из возможных, ведь за неуемным желанием сексуального низменного характера, за последние дни выглянули еще более глупые, тошнотворные и абсолютно невнятные — романтические позывы… Эти чертовы бабочки в районе желудка просто невыносимы. Хочется провести скальпелем по собственному телу, вынуть летающих тварей и прихлопнуть каждую по очереди без сожаления. Хочется, чтобы на место болезненного трепета, от которого холодеют руки, а лицо обдает стоградусным жаром, пришло привычное спокойствие и тишина. Но ничего не меняется. Становится только хуже. Рождается еще больше чувств, неподдающихся контролю, и это — мой персональный Ад. Прямо из самолета, миновав процедуру получения багажа, мы садимся в первое попавшееся такси, чтобы абсолютно не тратить время на ожидание. Эта поездка больше деловая, чем просто прогулка на выходные. В противном случае, я бы вряд ли совладала с жестокой реальностью, намекающей на развитие наших с Торпом отношений, и отказалась. Все слишком быстро. Но сейчас, когда основная цель Ксавье — заключить договор по покупке издательства, и завтра в обед мы уже улетим домой, я чувствую себя больше деловым партнером, чем девушкой, в том самом унизительном смысле. Несмотря на бесконечные двусмысленные взгляды Торпа и его неуемное желание прикасаться ко мне каждую чертову минуту, официальная причина нашего путешествия, никак не связанная с сентиментальностью, слегка сбивает градус моей паники. Совсем чуть-чуть, но дышать от этого намного легче. Я убеждаю себя, что просто еду в город, в котором ни разу не была. Возможно, я схожу в музей естественных наук, как рядовой турист. Я тут ради новых впечатлений и встречи с Энид. Я тут для себя, а не для «нас». Да, мы будем рядом. Да, мне будет это не отвратительно. Да, это будет даже приятно, но… Я просто еще не готова рассказать всему миру, ну, или даже всему Чикаго, что Ксавье, черт бы его побрал, Торп мне нравится намного больше, чем я планировала. Намного больше. Ужас. Сорокаминутная поездка в такси становится настоящим испытанием, потому что водитель, по всей видимости, являющийся ярым фанатом кантри-музыки, к середине пути начинает подпевать песне Хэнка Уильямса, тихо льющийся через колонки с местной радиостанции. Мужской голос повышается на несколько октав, раздражая все органы чувств своим писклявым завыванием глупой песни про ковбоев и коров. Подобное должно быть запрещено на законодательном уровне. — Аддамс, господи, ты можешь расслабиться? — смеется Торп, когда я слишком сильно впиваюсь острыми ногтями в собственную ладонь из-за накатывающего раздражения. — Я в порядке, — бросаю убийственный взгляд на таксиста, в надежде, что он умолкнет, и расслабляю руки, приглаживая ткань неизменно черной юбки, которая в этом, естественно, не нуждается, но этот ритуал всегда оказывает успокаивающий эффект. — Как скажешь, мисс врушка, — губы Ксавье изогнуты в кривой улыбке и крохотные ямочки образуются на впалых щеках, — Чем хочешь заняться? Горячая ладонь Торпа вновь касается моего колена, согревая кожу своим теплом, и я нервно сглатываю, сводя ноги вместе от образовавшегося напряжения. Отчего чувства порождают маниакальную потребность в прикосновениях? — Хочу посмотреть Сью, — произношу на выдохе первое, что приходит на ум. С самого детства дядя Фестер рассказывал мне про скелет гигантского тиранозавра, хранящегося в Филдсовского музее естествознания. Побывать в Чикаго и не увидеть этого — преступление. — Кто бы сомневался, что ты выберешь развлечение для заучек, Аддамс, — его рука поглаживает мою кожу предательски медленно, провоцируя каждым движением очередную волну тепла, разлывающегося по телу. — Сомневаюсь, что у тебя есть более стоящее предложения. — Я предлагаю просто гулять, — кто бы сомневался. — Бесцельно ходить по городу. Не думать о том, куда мы должны попасть. Не планировать, куда зайти за кофе. Не анализировать все вокруг, а просто наслаждаться. — Похоже на бред сумасшедшего. — Уэнс, — он смотрит мне в глаза так пристально, что я забываю, как дышать. — Давай попробуем сходить на свидание. Хотя бы на его жалкое подобие. — желудок сворачивается в тугой комок, отторгая услышанное. Меня начинает мутить, а дурацкая кантри-музыка только усиливает рвотные позывы. — Это точно бред сумасшедшего, — он сдавленно смеется ответу и мягко обхватывает мой подбородок своими пальцами. Тревожная тошнота внутри меня на мгновение подкатывает прямо к горлу, но уже через секунду отступает. Дыхание выравнивается, и я, как под гипнозом, расслабляюсь. — Значит так, — начинает он, не отрывая рук от моего лица. — Сейчас мы заселяемся в гостиницу и, несмотря на то, что я бы предпочел любым прогулкам остаться с тобой в постели до самого вечера, — зеленые глаза темнеют, и я не могу удержаться от громкого вздоха. — Мы пойдем в этот чертов музей, как обычные люди. Я возьму тебя за руку и куплю кофе, или что ты там еще захочешь. — закусываю губу и чувствую, как глаза мельтешат, изучая лицо напротив. — И пока ты не стала в очередной раз спорить и сыпать проклятиями на меня и весь окружающий мир, напомню, что мы в чертовом Чикаго всего на пару дней. Нас никто не знает. Ты никому ничего не должна. Мы никому ничего не должны. Так что просто будь собой и пойдем со мной, — короткий и такой недостаточный поцелуй остается на моих губах. — Пожалуйста. Прикрыв глаза, я шумно втягиваю воздух через нос и думаю о том, что из перечисленных Торпом вещей для меня «просто» — примерно ничего. Но вопреки законам логики, я целую его в ответ. Также быстро. Легко. Совсем не так, как хочется. — Хорошо, — сдержанно произношу я, соглашаясь на предложенную им авантюру. Уже поздно давать заднюю. Я уже приняла правила игры. Я уже утонула. — Хорошо, — повторяет Ксавье, словно пробует это слово на вкус. В зеленый глазах появляется незнакомый мне прежде блеск. Такой яркий, что хочется отвернуться, но вместе с тем, абсолютно непередаваемо притягательный, что невозможно оторвать взгляда. Вот же черт. Кажется, я по уши в дерьме.

***

Время летит быстро. Совсем незаметно. Теплый ветер треплет светлые волосы Ксавье так сильно, что они неприятно лезут ему в глаза, заставляя щуриться. Мне нравится, в каком беспорядке они находятся, как спадают на его лицо небрежными короткими прядями. Как и обещал Торп, мы бесцельно слоняемся по городу вот уже несколько часов: пьем слишком крепкий кофе, смотрим вверх на небоскребы, пока не начинает кружиться голова, много говорим о детстве и совсем не обсуждаем будущее. Я рада, что он не давит на меня больше, чем я могу вынести. Внезапно я осознаю, что он всегда подталкивает меня к новому, но оставляет решающий шаг за мной. Он часто нарушает мои планы, заставляет мои убеждения пошатнуться, откровенно бесит до истеричного тремора рук, но всегда с какой-то отчаянной надеждой в голосе произносит свое чертово: «Пойдем со мной». И я всегда иду. Иду, потому что сама этого хочу. И это всегда так правильно и неправильно одновременно. Он держит меня за руку, как и хотел, а я не чувствую напряжения. В Чикаго, где мы будем меньше двух дней, я чувствую себя свободной. Я впервые чувствую себя собой. Не совсем такой как прежде, но все же собой. Так странно. Так непонятно. Но так хорошо. Утреннее солнце уже не слепит глаза, обещанные синоптиками тучи затягивают прежде ярко-голубое небо, и первые крупные капли дождя начинают неумолимо сыпаться на землю, заставляя бежать по ступеням Филдсовского музея вверх отчаянно быстро. Настоящая гроза начинается за какие-то считанные секунды и даже минутное нахождение под открытым небом заканчивается полным отсутствием сухой одежды. Никаких шансов. Оказавшись у массивных колонн под крышей величественный постройки, под стать рассказам из греческой мифологии, я провожу рукой по мокрому лицу, собирая холодной ладонью дождевые капли в единую влажную дорожку. Волосы неприятно липнут к щекам, и я роюсь в сумке в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы собрать их в хвост или косу. — Где эта чертова заколка… — шиплю я себя под нос, в тщетных попытках найти необходимую вещь. — Иди сюда, — Ксавье слегка тянет за руку, разворачиваясь к себе спиной. — Стой смирно, Аддамс, а то получится не так идеально, как в детстве, — с напускной серьезностью произносит он, когда я уже хочу возразить. Руки Торпа ловко собирают мои волосы назад, нарочно задевая нежную кожу около сонной артерии, отчего по телу расползаются мурашки, и организм напрочь забывает про холод от насквозь промокшей одежды. Я носила две тугие косички с ровным пробором все детство вплоть до семнадцати. Этот неизменный атрибут моего образа подтверждал крайнюю степень собранности и строгости, стойкости и точности. Две косички, за которые Ксавье не упускал возможность дернуть во время игры в салочки жарким летним днем, каждый раз получая мой неодобрительный взгляд. Я чувствую как Торп быстро перекидывает крупные пряди моих влажных волос одну на другую, сосредоточено заплетая косу. Пальцы касаются моей спины, и я слегка вздрагиваю от приятных покалываний в месте соприкосновения. — Готово, — слегка наклонившись вперед, шепчет он прямо на ухо, и мое дыхание становится неровным. Все еще находясь близко, он медленно тянет мои заплетенные волосы вниз, заставляя запрокинуть голову ему на грудь. Приятная, еле ощутимая боль от натяжения распускает вдоль позвоночника тысячи электрических импульсов. — Спасибо, — тихо отвечаю я, смотря снизу вверх ему прямо в глаза. Глаза, темнеющие на полтона с каждым взмахом ресниц. — Такая красивая, — говорит он прежде, чем обрушивается на меня яростным поцелуем, быстро разворачивая к себе лицом и притягивая ближе. Так близко, что я задыхаюсь. Так, что я умираю от чертовых чувств. Я отвечаю ему со всей страстью, что кипит у меня внутри, и уже жалею, что мы не остались в чертовом гостиничном номере до самого вечера. Его губы, собственнически сминающие мои, стирают абсолютно все мысли, и вкус не так давно выкуренной им сигареты смешивается с дождевой водой и еще чем-то приторно-сладким на языке. Наверное, это клубничное мороженое, от которого я отказалась в парке. Вкусно.

***

День уже давно потерял свои пропорции из-за поглотивших меня ощущений и отсутствия четкого плана. Гроза закончилась, и небо вновь прояснилось, озаряясь красочными закатными переливами. Энид, кажется, миллион раз упомянула о том, что, кроме туфель от Валентино на безумно высоком каблуке, мне сегодня ничего не понадобится. Неугомонная подруга верещала в трубку телефона что-то про ее знакомого дизайнера и предоставленную пару коктейльных платьев так оглушительно громко, что мне пришлось поспешно согласиться на любые возможные пытки этим вечером, только бы не лишиться способности слышать в будущем на пару с водителем Убера. Хотя, перспектива оставаться пожизненно в тишине вполне заманчива. К моменту моего прибытия, милая девушка из журнала по имени Сидни, как гласила надпись ее чемоданчика с косметикой, уже покорно ждала указаний в гостиной, выполненной в пастельно-пудровых оттенках. Визажист попивала отвратительный ромашковый чай, так горячо любимый Энид и ненавистный мной. Запах то ли лекарства, то ли цветка расползался по помещению, напоминая бабушкины отвары от простуды, чем вызывал сиюминутные рвотные позывы. Выезд на дом к своей новоиспеченной начальнице определенно не входил в обязанности Сидни, но я была уверена, что она позорно легко сдалась под натиском голубых глаз волчицы, не задавая лишних вопросов о внеурочной работе. Синклер может быть крайне убедительна, когда ей это нужно. Впрочем, я и сама живое доказательство ее странного назойливого очарования. Ведь когда-то даже нелюдимая шестнадцатилетняя Уэнсдей Аддамс, неожиданно пала перед сосредоточением всего розового и плюшевого, окрестив ее своей подругой. Магия, не иначе. Со свойственной мне настороженностью, я все же отдаюсь в руки профессионала, усаживаясь в огромное бархатное кресло перед зеркалом с кучей ярких лампочек, продолжая так называемый день бесцельного существования. Я отпускаю и думаю меньше прежнего, хотя, казалось бы, куда уж меньше. Такими темпами мозг можно будет и вовсе поставить на полку рядом с коллекционными собранием Диккенса, прикрыв прозрачной колбой, иногда ностальгически любуясь, словно экспонатом в галерее. Сидя в кристально-белом халате, который так мягко прилегает к коже и режет глаза своей ослепительной яркостью, я просто болтаю с Энид о ее новой чикагской жизни, потягивая шампанское из бокала, пока рыжеволосая девушка сооружает некое подобие небрежного пучка на моей голове. Пьянящие пузырьки с каждым глотком разносятся по телу новой волной теплого расслабления и бьют в голову маленькими молоточками, пока привычный мне контроль стремительно тонет на дне бокала. Около семи Торп присылает сообщение о том, что сделка прошла успешно, но просит не торопиться выезжать в особняк, арендованный под мероприятие, так как им с Аяксом требуется больше времени для улаживания сопутствующих покупке дел. По правде говоря, я и не собирались спешить. Спешить куда-то становится невыносимо сложно, когда Синклер без умолку болтает о работе и отношениях, которые, с ее слов, стали даром небес после стольких лет безпроглядной тьмы. Как поэтично и как глупо. Глаза блондинки блестят ярче утреннего солнца, а нездоровый румянец заливает щеки при любом упоминании объекта ее больного воздыхания. От одной только мысли, что степень моей ненормальной привязанности к Ксавье может достичь подобных масштабов, хочется сброситься с крыши Уиллис-Тауэр, не оставив даже завещания. Настойчивый стук в дверь отвлекает от страшных мыслей, и Энид, словно вихрь в махровом розовом халате, проносится мимо меня, едва не выбив из рук бокал игристого. На часах уже половина восьмого, начало вечеринки с минуты на минуту, а это значит, что мы, как истинные представители высшего снобского общества, опоздаем, явившись на прием примерно на час позже. Единственные опоздания, которые я готова простить себе и другим — опоздания на подобные душные сборища, от которых не стоит ждать ничего хорошего, кроме приятной компании качественного алкоголя. — В моих руках шедевры дизайнерской мысли! — Синклер кружится по комнате с двумя огромными темно-синими чехлами в руках. — Очень самонадеянно, — вряд ли содержимое удивит меня. Я давно приняла тот факт, что мой вариант — проверенная годами классика, а не новомодные веяния, превращающие людей в пестрые произведения авангардистов. — Ты просто не видела, что внутри! — блондинка цепляет вешалки за ручку высокого деревянного шкафа и распахивает первый чехол, обнажая платье. — Это для тебя! Пока зрачки Энид аномально расширяются в предвкушении, скрывая голубую радужку глаза, я привстаю со своего места, медленно приближаясь к полупрозрачной черной ткани. Наклоняю голову набок и скольжу кончиками пальцев по материалу. Фатин слегка царапает кожу — это приятно. Мне придется соврать, если я скажу, что платье не пришлось мне по вкусу. Длина до колена, открытые плечи, сочетание прозрачности и в то же время строгого фасона — все это более чем в моем стиле. Идеальное попадание. — Вполне сносно. — С твоих уст звучит, как высшая степень похвалы! Твоя красота заставит всех вокруг пускать слюни! — По такому принципу ты обычно одеваешься? — лицо невольно кривится как от дурного запаха. И как в Синклер сочетаются качества ярой феминистки наряду с патриархальными замашками? — Сейчас я одеваюсь по принципу «как сильно захочет меня Аякс, если я это надену», — обречено закатываю глаза от ее ответа. — Звучит унизительно. — Не говори, что тебе не нравится, когда ты видишь, что Торп смотрит на тебя своим взглядом «я трахну тебя». У каждого мужчины он есть, — Энид неторопливо достает свое платье и игриво закусывает губы, сдерживая улыбку. — Прекрати, — впиваюсь в подругу взглядом убийцы, в надежде, что мы закончим этот неуместный диалог. Последнее, чего мне сейчас хочется, признаваться в своих слабостях, а первое — сделать глоток шампанского. — Я запомнила этот его взгляд еще тогда в баре, — глаза блондинки вспыхивают ничем неприкрытой пошлостью. — Он очень… воодушевляющий… — Энид, — внутри все противно сжимается, а скулы сводит от напряжения. Кажется, Синклер должна считать «воодушевляющим» исключительно своего чертового Аякса. — Если бы я не знала тебя так много лет, подумала, что ты сейчас ревнуешь, как самая обычная смертная, — заливистый смех разносится по комнате, отскакивая от светло-бежевых стен. Я уверена почти на сто процентов, что она провоцирует меня, но от осознания неприятная пульсация в мышцах не проходит. — Лучше бы ты за эти много лет поняла, что я ненавижу, когда ты впустую болтаешь, — скидываю халат и аккуратно вступаю в черное платье, отворачиваясь к Синклер спиной. — Уэнсдей Аддамс, господи! Кто бы мог подумать, что ты такая ревнивая!       Вот уж действительно, кто бы мог...

***

В помещении мягкий полумрак. Хотя музыка и не орет в попытках разорвать барабанные перепонки в клочья, низкие биты какого-то современного трека достаточно громко резонирует между толпами людей в центре зала. Энид сладко улыбается секьюрити на входе, и высокий татуированный мужчина без лишних вопросов пропускает нас внутрь, на секунду меняя угрожающую гримасу на добродушную ухмылку. Вероятно, они уже знакомы, ведь Синклер самолично занималась организацией вечеринки по случаю смены руководства издательства. Блондинка, обладающая природной способностью располагать к себе людей и создавать праздник на ровном месте, приложила все силы, чтобы сегодняшний вечер прошел, по меньшей мере, исключительно. Все вокруг под стать гламурному фэшн-журналу, который она гордо возглавит уже с завтрашнего дня в качестве главного редактора. Все выглядит дорого, но в рамках не отталкивающего шика. Никакой пошлости, лишь изысканность в каждой детали. Все под стать Энид в темно-лиловом платье в пол, повторяющем каждый изгиб ее идеального тела. Я горжусь ей: всецело и безоговорочно. То, что определено точно является нашей общей чертой — целеустремленность. — Нам туда, — хватая меня за руки, говорит Синклер, утягивая в глубь зала, к зоне со столиками. Ее высокий голос смешивается с окружающим шумом и становится еле различимым. Вместе с частыми вспышками света, перед глазами скачут ее завитые в кудри волосы, то и дело окрашиваясь прожекторами в разные цвета. Помню, в Неверморе она часто экспериментировала с прической. Это было так давно. Официальная часть сделки позади, и теперь сотрудники всевозможных подразделений, наряду со спонсорами, наслаждаются желанным отдыхом. Алкоголь течет рекой, смех и разговоры сливаются в единую мелодию, официанты снуют в оживленной толпе, едва удерживая подносы с закусками и шампанским. Смена руководства обещает благоприятно повлиять на каждого из присутствующих, и пьянящий аромат начала чего-то нового заполняет легкие. Монотонно мигающий свет вводит в транс, не позволяя взгляду быстро фокусироваться. Синклер отпускает мою руку и в пару шагов достигает намеченной цели. Энид буквально кидается в объятия Аякса, словно они не виделись долгие годы, а не несчастные несколько часов. В этом порыве так много нужды, трепета и любви. Окинув скептическим взглядом жарко обнимающуюся парочку, отвожу глаза в сторону, осознавая утрату внимания подруги на ближайший час, как минимум. Она совсем не шутила о необъяснимом притяжении между ними. Смотреть на это «увлекательное» зрелище я не планирую. Глаза сами находят знакомый силуэт неподалеку, и внутри все вспыхивает огнем. Новая неконтролируемая реакция организма вытесняет все другие, обжигая внутренности и покалывая на кончиках пальцев. На секунду я прикрываю глаза, сжимая ладони до острой боли от впивающихся в них ногтей, но на выдохе открываю и делаю стремительный шаг вперед. Решительный и гордый шаг. Время воспользоваться мастерством, свойственным моей матери, а именно — прекрасным умением носить маску изысканного и лицемерного спокойствия. Под кожей полыхает пламя, по венам течет кровь, предварительно прогретая до максимальной температуры: густая, тягучая и бурлящая. Я одновременно зла, смущена и заинтригована. Я закипаю. — Не помешала? — расслабляю все мышцы лица и с легкой, непринужденной улыбкой обращаюсь к паре передо мной. — Я уже подумал, что Энид взяла тебя в плен, — отшучивается Торп, отстраняясь от своей собеседницы, игриво улыбаясь мне и делая шаг навстречу. Он проходится хищным взглядом по платью, и при частых ослепительных вспышках света я вижу, что его зрачки расширяются, скрывая зеленую радужку. Ксавье нравится то, что перед ним. Ему нравлюсь я. Я это чувствую и мне нравится, что ему нравится. Но сейчас мой пытливый ум занят другим, реакции Торпа интересуют почти в последнюю очередь. Меня, черт возьми, заботит абсолютно другой факт, а именно, что за шлюха улыбается ему во все зубы, так по-хозяйски еще секунду назад располагая свою руку на его плече. Напускное спокойствие крошится, как плитка замерзшего шоколада: с трудом, но все же разваливается, отходя мелкой стружкой. — Ты ошибся, — говорю я, игнорируя его руку, опускающуюся мне на талию, и впиваюсь самым уничижительным взглядом в брюнетку. Справедливости ради, на шлюху она не похожа. Если только на невероятно дорогую. Все же я слишком уважаю себя, чтобы скатываться в предвзятость в оценке жизненных явлений и объектов. Этот объект — катализатор моей ревности. Копна темных густых волос обрамляет яркие черты лица: большие карие глаза, пухлые губы, хорошо очерченные скулы и аккуратный вздернутый кверху нос. Она красива. А они точно знакомы не жалкий час недавно начавшейся вечеринки, и от этого внутри все съеживается, сжимается и уменьшается в размерах минимум в два раза. — Привет! Я Кэм, — девушка улыбается мне так искренне и широко, что я впадаю в ступор. Кэм — это сокращение от какого имени? Она наклоняется ниже, прикасаясь два раза к моим щекам в легком поцелуе. Это еще что такое?! Если бы я не умела профессионально держать лицо, в моих глазах бы отразилась высшая степень шока. Мы что, французы, чтоб так приветствовать друг друга? — Уэнсдей, — мой холодный ответ заставляет Ксавье притянуть меня ближе к себе, почти впечатав в собственное тело, как бы успокаивая. Он, очевидно, чувствует мою нарастающую ярость, хотя и не видит ее визуального подтверждения. Его чертова проницательность точно выйдет мне боком. Однажды, но не сегодня. Торп закусывает нижнюю губу, подавляя глухой смешок, рвущиеся наружу и начинает мягко поглаживать мою кожу сквозь прозрачную ткань платья. Приятно, но не способствует отмиранию нервных клеток. — О, так вот кто похитил сердце этого красавчика! — Кэм бросает задорный взгляд сначала на Ксавье, а затем и на меня. В голове вращается множество версий их знакомства, но отчего-то они все пропитаны тошнотворными любовными мотивами, и это провоцирует прежде сжавшийся желудок, старательно выталкивает огромный мерзкий комок тошноты прямо в горло. — Теперь понятно, почему он такой взволнованный… Судя по ее расслабленной позе и поразительной откровенности рядом с Торпом, несложно подтвердить свои догадки о том, что их связывает нечто большее, чем мимолетные разговоры или деловые взаимоотношения. Не собиралась я знакомиться с его бывшими так быстро. Отведенное для этого время в моем расписании располагается в промежутке между «никогда» и «абсолютно точно не сегодня». Мы с брюнеткой, как северный и южный полюс, — абсолютно разные и не имеющие и крупицы общего. Она теплая. Я бы описала ее именно таким словом. Кэм — средоточие женственности на границе нежности и сексуальности. Интересно, сколько они были вместе? — Отчего же ты волнуешься? — с вызовом бросаю Торпу, встряхивая головой, в попытках вытеснить из сознания лишние, абсурдные мысли. Неубранные в прическу темные пряди спадают на мое лицо, щекоча пылающую огнем бледную кожу. — Кэм любит преувеличивать, — умоляю, избавьте меня от рассказов, что она там любит. — Я слишком хорошо тебя знаю, Ксавье, — девушка в очередной раз улыбается и отпивает золотистую жидкость из бокала. — Можешь говорить, что угодно, но за два года я выучила этот твой взгляд. — Как мило… — теряя самообладание шиплю я, пока Кэм продолжает светиться, словно диско-шар. Два года, как и многое другое, в очередной раз не вяжется с образом Торпа, который я себе выстроила сразу после объявления родителей о помолвке. Два года совсем не стыкуются с его славой богатенького ветреного мальчика, предпочитающего женские сердца на завтрак вместо круассанов. Два чертовых года говорят о том, что он намного серьезней в своих чувствах, чем я могла ожидать. Два года… — Кажется, мне нужно выпить, — громко сообщает Ксавье, потирая переносицу, — Составишь компанию, Уэнс? — Может позже… — мне становится невыносимо душно и, поспешно отбросив руку Торпа, я начинаю идти в сторону уборной. Я понятия не имею, где она, но мне срочно нужна холодная вода и тишина. Много ледяной, как арктические глыбы, воды. Сердце грохочет в груди, разгоняя по телу кортизол наравне с адреналином. Дыхание спирает, как будто корсетные ленты туго затягивают за моей спиной, лишая доступа кислорода. Перед глазами плывет, а губы сохнут, намекая на обезвоженность организма в связи с захватившими сознание чувствами. Болючий укол совсем неуместной ревности вонзается глубоко в сердце, которое быстро перекачивает ядовитую субстанцию по организму, отравляя его все сильнее в ритмичном постукивании пульса. Удар. Удар. Удар. Обнаружив необходимую комнату, я незамедлительно выкручиваю вентиль на полную, и холодная вода с шумом льется в керамическую раковину, разбрызгиваясь по моим рукам и платью. Приятный холод касается кожи, и, когда мои мокрые ладони опускаются на шею, смывая болезненную взвинченность, я успокаиваюсь. Трезвость рассудка постепенно возвращается. Опираюсь руками о края тумбы и заглядываю в зеркало. Отражение ни капли не удивляет, потому что именно так я и чувствую себя в данный момент. В данном случае, ожидания полностью совпадают с реальностью. С реальностью, которая сотрясает меня яростной ревностью на пустом месте. Маска слетает, как по щелчку пальцев, обнажая истинное лицо. Там, с другой стороны зеркальной поверхности, находится девушка, чьи губы, непривычно украшение красной помадой, сжимаются в тонкую линию от недовольства собой. От очередной неспособности противостоять. От глупой эмоциональности, ранее похороненной под толщей сырой земли, а теперь бьющей ключом, как вырвавшийся наружу горный источник. До скольки нужно сосчитать, чтобы все закончилось? — Уэнсдей, тебе не о чем переживать, — за спиной раздается женский голос. Уже знакомый, несмотря на мимолетность первой встречи. — О чем ты? — оглядываюсь через плечо, даря Кэм фальшивый взгляд непонимания. — Между нами ничего нет. Уже давно, — продолжает брюнетка, смеряя комнату уверенными шагами. Звон ее шпилек о кафельный пол вбивается в виски, причиняя ощутимый дискомфорт. — Это некасающаяся меня информация, — если она думает, что я собираюсь вести откровенные беседы и делиться наблюдениями в туалете только от того, что некоторое подобие отношений связывает нас с одним и тем же мужчиной, спешу ее расстроить. Это ничтожно сомнительные основания для открытого диалога и уж тем более, для моего доверия. — Как скажешь. Просто уточняю, чтобы твой взгляд не прожигал во мне дыру оставшуюся часть вечера. Знаешь ли, это вполне ощутимо, несмотря на твою, казалось бы, холодную сдержанность, — Кэм ополаскивает руки и поправляет макияж, остановившись рядом со мной. — Не без сожаления, могу сказать, что таким влюбленным я его не видела никогда. — Хорошего вечера, Кэм, — оставляю последнее слово за собой и, окинув ее на прощание сдержанным взглядом, скрываюсь за дверью. В шумном, бурлящем жизнью зале, липкая духота снова оплетает кожу, недвусмысленно намекая отправиться к бару за любым напитком, в состав которого входит минимум три кубика льда. Звонкого и хрустящего, когда он погружается в жидкость. — Вина? — Торп вырастает из толпы, прямо передо мной, преграждая путь к барной стойке. Запотевшее тонкое стекло бокала в его руках заставляет нервно сглотнуть от жажды. — Может, Кэм захочет? — язвлю я, впиваясь в него пронзительным взглядом. Зеленые глаза без труда выдерживают мой напор, немного щурясь от кривоватой улыбки, возникающей на лице. Чертов Торп, вероятно, выработал иммунитет ко всем моим методам уничтожения его силы воли. Очередной провал. Счет не в мою пользу. — Ты очень сексуально ревнуешь, — говорит он тихим голосом, когда я все же забираю бокал из его рук. Глоток прохладной жидкости пощипывает на губах и языке, раскрывая букет классического савиньон-блан, и дарит блаженное успокоение. — Я не ревную, — очередной глоток окончательно утоляет жажду и позволяет врать более уверенно. — Тогда, может, позовем Кэм на ужин? — когда он касается моего уха своими губами, я дергаюсь от всего сразу: неожиданности, возбуждения, и, конечно же, вспыхивающей ярости от произнесенных им слов. — Так я и думал, детка. Я опустошаю бокал и ставлю его на переполненный поднос проходящего мимо официанта, совершенно не переживая об устойчивости поверхности. Гордо вскинув подбородок, я вновь устремляю глаза на Торпа, делая крохотный шаг вперед и с сильным нажимом провожу ногтями по черной рубашке, ощущая, как под ней напрягаются все мышцы. Мне хочется, чтобы не одна я нервно сглатывала слюну вместе со своей гордостью этим вечером. — Не злись, Аддамс, мне нужна ты, — ладони Ксавье опускаются мне на талию, властно сжимая и приближая недопустимо близко к себе. — Со своим дерьмовым характером, холодным взглядом и тотальным неприятием реальности. — Почему вы с ней расстались? — игнорировать неуместно-раздражающие комментарии, являющиеся отчасти комплиментами по поводу свойственным моей личности качествам, оказывается намного проще, когда движения его рук на теле разносят миллионы импульсов, концентрирующихся ноющей тяжестью между бедер. Фокус внимания естественным образом смещается. Злость утихает, возбуждение растет. — Я не хотел жить в Париже. Она была занята карьерой, — ладони спускаются ниже, сжимая мою задницу сквозь ткань платья. Продолжать конструктивный диалог становится непосильной задачей, когда мыслительные процессы сосредотачиваются на самых низменных и пошлых процессах. Желание медленно завладевает разумом. — Не жалеешь? Она вроде бы ничего, — из последних сил продолжаю гнуть линию своего неумелого допроса, понимая, что не хочу знать ответов почти ни на какой из заданных вопросов. — У меня другие интересы, — его лицо так близко, что манящие губы при любом неосторожном движении касаются моих приоткрытых. Торп не нарушает границу, продолжая бесполезный диалог. Раскаленный воздух перекатывается между нами вместе с горячим дыханием, пропитанным возбуждением. — Какие же? — Думаю, ты знаешь, — Ксавье легко целует мою нижнюю губу, мягко прикусывая, и я прикрываю глаза, не справляясь с градусом собственного жжения. Все это чертовски заводит: полунамеки, противостояние, близость, он. — Не имею ни малейшего понятия, — судорожный вздох рвется наружу, когда его пальцы движутся вверх по позвонкам от поясницы к затылку, как будто стремясь пересчитать их. Я чувствую, как он задерживается на каждом. Прозрачная ткань платья абсолютно не притупляет ощущений, которые Торп, с невиданной щедростью, дарит своим интенсивным теплом. — Хочешь услышать это? — Хочу, — хищная улыбка лишь на секунду касается его идеального лица после моего откровенного ответа и моментально сменяется искрящимся восторгом. Ксавье сокращает последние миллиметры между нами, впиваясь в мои губы поцелуем. Невыносимо прекрасно. Так вовремя и так хорошо. Мир вокруг замедляется: музыка становится громче, четкий ритм проникает под кожу, а свет исчезает, погружая разум в кромешную тьму, лишь иногда нарушенную яркими вспышками прожекторов. Я чувствую все и ничего. Мне катастрофически не хватает воздуха, когда его язык скользит по моим губам, проникая внутрь, сталкиваясь с моим. Сдавленный стон, больше похожий на утробный рык, заползает прямо в душу, сотрясая все внутри. Аромат его парфюма, смешавшийся с алкоголем и табачным дымом, дурманит лучше любого наркотика и заставляет упиваться моментом близости. Какое же это чертово издевательство. Невыносимо приятная пытка, от которой я в очередной раз согласна погибнуть. Минуя широкие лестничные пролеты, мы поднимаемся на второй этаж особняка. Этот путь до темной неизвестной комнаты кажется абсолютно бесконечным. Долгим. Мучительным. Как в тумане. Но ожидание лишь усиливает желание, бушующее внутри, отчего руки дрожат в нетерпении, словно при ломке. Моя зависимость живая. Она носит имя, дышит, целует меня и сводит с ума, каждый раз заставляя желать большего и не давая никакой возможности соскочить. Торп тянет меня в комнату, оказавшуюся библиотекой, и я на мгновение задумываюсь о том, что это уже переходит всякие границы разумного. Сегодняшний день ни что иное как чертов сюжет любовного романа о непростой судьбе многострадальной барышни, которой я никогда не стану. Героини Бронте мечтают о сильных мужчинах и любви, а я — нет. Я думаю о реальных вещах, о чем-то более земном, но сейчас думать дольше шестидесяти секунд о чем бы то ни было для меня непозволительная и недоступная роскошь. — Итак, что тебе рассказать, Уэнс? — он резко разворачивает меня лицом к только что закрывшейся двери, вжимая в деревянную поверхность всем своим весом. Я чувствую его эрекцию, горячее дыхание, стук сердца под кожей, и единственное, что я желаю услышать от него в данный момент, это то, как сильно он хочет меня. Жгучая смесь из пережитых эмоций заставляет приглушенно всхлипывать лишь от ощущения его рук, медленно скользящих по телу. Таких сильных и властных. — Поговорим чуть позже, Торп, — шиплю, я прогибаясь в спине. От трения его напряженного члена о мою задницу даже через столько слоев одежды, мне хочется жалостливо скулить, прося о большем. Мое нижнее белье уже давно насквозь промокло, и я не хочу тратить свое время на дурацкие разговоры. Он мне нужен прямо сейчас. До боли и жжения под кожей. — Тебе стоит научиться терпению, детка, — подхватив меня на руки и резким движениям закинув на плечо, он несет меня в сторону стола, расположившегося в центре комнаты. Увесистый шлепок остается на моей заднице прежде, чем он возвращает меня в привычное вертикальное положение. Новая волна возбуждения прокатывается по телу, рассыпаясь мурашками у затылка, а внизу живота уже завязывается тугой узел, заставляющий сжимать ноги плотнее. Мне нужно больше, сильнее, теснее и ближе. Я оглядываю Торпа изучающим взглядом и вижу, как пелена желания окончательно затягивает его глаза. Мой рубеж здравого смысла остается позади. Дальше только инстинкты. Дальше только удовольствие и способы его достижения. — Расстегни, — говорю я и медленно поворачиваюсь к нему спиной, опираясь о столешницу. — С того момента, как ты вошла, я хотел снять его с тебя, — хриплый низкий голос заставляет дрожать всем телом. — Хотя ты в нем, как чертово произведение искусства, Аддамс. Молния ползет вниз, тонкая ткань расходится в стороны, обнажая мою бледную кожу, сразу же покрывающуюся мурашками. Внутри все пульсирует от неудовлетворения, и его пальцы, еле касающиеся тела, не позволяют справиться с градусом возбуждения. Этого чертовски недостаточно. — Ксавье… — начинаю я, но голос срывается на стон, потому что горячие губы прикасаются к верхним позвонкам, оставляя за собой влажную дорожку. — Знаю, детка, — он помогает платью окончательно упасть на пол, оставляя меня в одних кружевных трусиках. — Знаю, что ты уже хочешь, но придется подождать. Я не могу сказать ни слова. Почти физически ощущаю, как завожусь все сильнее от каждого его слова. Температура тела скачет то вверх, то вниз, пока его ладонь с легким нажимом спускается по пояснице к бедрам. Тепло его кожи в сочетании с звенящей тишиной, разбавленной лишь нашим неровным дыханием, доводит до безумия. Коленки трясутся так сильно, что я не могу спокойно стоять на месте. И вот когда, я думаю, что предел моего терпения уже пройден окончательно, звонкий шлепок касается моей обнаженной кожи, срывая с губ очередной протяжный стон. — Черт… — сладкая боль пронзает тело, и я выгибаюсь в спине до ломоты костей. Неосознанно закусываю губу, разрывая нежную кожу так, что металлический привкус крови расползается на языке. Я хочу еще. — Хочешь еще? — спрашивает он, поглаживая пылающее место удара, и я окончательно теряю связь с реальностью. Контраст боли и нежности доводит меня до исступления, не позволяя ответить, а лишь сдавленно проскулить что-то невнятно. Ладонь исчезает, и я разочарованно вздыхаю от потери контакта, в очередной раз сжимая бедра. Сладкий спазм расходится по трясущимся в предвкушении ногам, а новый шлепок без промедления обрушивается с большей силой, и я срываюсь на крик от невозможно ярких ощущений. — Да… — между бедер все пульсирует и мне нужно совсем немного, чтобы достигнуть пика. Еще одно прикосновение, еще одно его чертово прикосновение. Я хочу еще одно. И он дарит мне его. Погладив покрасневшую от удара кожу, он опускает ладонь между моих разведенных ног и скользит по клитору сквозь полупрозрачное кружево. Ощущения сильнейшего электрического импульса пронзает насквозь, заставляя извиваться и стонать его имя. — Всегда такая мокрая, господи... — грубые пальцы интенсивно двигаются по кругу, и я распадаюсь на атомы, а затем и частицы, целиком отдаваясь процессу. Полностью отдаваясь ему. Без остатка. Без сожалений. Невероятно сильный оргазм сотрясает все мое тело, накрывая волной удовольствия, когда его вторая рука сжимает мою грудь, обхватывая сосок до пьянящей боли. Я не могу отдышаться, пока эндорфины растекаются по крови, заставляя соображать медленнее обычного, но чувствовать себя словно в объятиях чертового пушистого облака. Ксавье резко разворачивает меня к себе, подхватывая под бедра и усаживая на стол. Торп стягивает с меня трусики, широко разводя мои колени в сторону и располагаясь между ними. Пока пульс стучит в висках оглушительно громко, я наблюдаю, как он быстро расстегивать пряжку ремня, безотрывно смотря в мои туманные глаза. Глаза, которые зеркалят его собственное абсолютно дикое желание. Ксавье также неровно дышит и облизывает губы в предвкушении. Так горячо, что, если прикоснуться, можно сгореть. Быстро справившись с брюками, он входит в меня грубым резким толчком на всю длину, низко простонав мне прямо в губы от захлестнувших эмоций. Крепкая рука сжимается на моем горле, лишая возможности вдохнуть полной грудью, и тяжесть внизу живота уже привычным спазмом сковывает тело, несмотря на ощущение почти болезненной наполненности. То, что нужно. — Прикоснись к себе, Уэнс, — голос звучит сквозь слой ваты, но я безоговорочно подчиняюсь. Моих пальцев катастрофически недостаточно, но его резкие и рваные движения внутри меня заставляют чувствовать собственные прикосновения ярче. Поэтому я лишь шире развожу ноги, прижимая свою ладонь к клитору, приближая столь желанную разрядку. Когда ритм проникновений становится просто сумасшедшим, я обвиваю его бедра своими ногами, притягивая максимально близко, и впиваюсь в напряженную шею зубами. Так грубо. Так сильно, чтобы наверняка оставить след обладания. Мой. Чертов Торп только мой. Его глухой стон от боли, смешавшейся с наслаждением, толкает к краю, я тяну его за волосы, зарываясь в них холодными пальцами и вовлекая в жаркий поцелуй. И он горячо отвечает. Слизывает капельку крови с моей губы и толкается последний раз с особой силой. И это наш финал. Мы кончаем, освобождаясь от напряжения во всем теле с именами друг друга, тонущих в смазанных поцелуях. Перед глазами темно, но цветные пятна все равно пляшут по кругу, и, кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Моя, — сбивчиво шепчет он мне прямо в кожу. — Ты только моя.

***

— Энид, тебе не обязательно приезжать в аэропорт… Я измеряю комнату монотонными шагами из стороны в сторону вот уже на протяжении пяти минут. Пять минут мой абсолютно не выспавшийся мозг воспринимает невнятные рассуждения Синклер о том, как ей успеть проскочить воскресные пробки на второй улице. Пять чертовых минут, которые я могла посвятить бодрящей чашке эспрессо и тишине, пока Торп принимает душ, мне приходится слушать высокочастотное тарахтение в трубке. — Как я могу не приезжать?! — слезно шепчет подруга, словно нас разделяет не час полета, а бесконечные временные порталы, открывающиеся раз в тысячелетие. Нужно было подарить ей карту на Рождество. — Действительно… Я считаю, что эти сентиментальные объятия у стоек регистрации или в залах ожидания лишены всякого смысла. Особенно, в нашем с Синклер случае, когда единственный исход прощания — ее горячие, щемящие сердце слезы. Кому это вообще нужно? Зачем ей это нужно?! Я ненавижу слезы, возможно, оттого, что сама никогда не плачу. — Вы итак вчера исчезли с вечеринки, не попрощавшись! А я вложила в это мероприятие всю себя! Я хотела, чтоб всем было хорошо и весело! И тебе в том числе, Аддамс! — я знаю, что подруга на другом конце сейчас дует губы, покрытые розовым блеском, и сводит светлые брови к переносице, играя в обиженную недотрогу. — Мне было… весело, — отвечаю я слегка сдавленно, потому что воспоминания прошедшего вечера и ночи вгоняют в краску, к счастью, неспособную отразиться на моем лице. Приятная ноющая боль в мышцах заставляет выпрямить спину до легкой судороги между лопатками и провести ладонью по ключицам, украшенных метками недавней страсти. Тело помнит. Я помню. — Ну, знаешь ли, спонсором твоего веселья была точно не я… — многозначительный намек легко читается в игривой интонации подруги. — Давай не будем об этом, — шум льющейся воды за дверью ванной стихает, заставляя поторопиться с окончанием столь раздражающей беседы. — О том, что ты влюбилась по уши? Ты рассказала ему, что Тайлер больше не входит в список твоих обязательных занятий? — Как это относится к нашему текущему диалогу? — Просто скажи, что влюбилась в Торпа, и я отстану. Пора признаться в этом! — утренняя назойливая пытливость Энид совсем не способствует улучшению настроения. В моем организме еще ни капли кофеина, зато откровенный переизбыток адреналина из-за вспыхивающего раздражения. — Я не собираюсь никому ничего говорить! — а тем более, признаваться. Я что, под присягой? — А может, ты все-таки мечтаешь о милом бариста и собираешься в Нью-Йорк? — провокация Синклер по меньшей мере неуместна, по большей — запредельная глупость, от которой сводит челюсть. В отношении Тайлера я уже сделала вполне конкретные выводы. — Я могу делать, что хочу, — строго начинаю я, повышая голос на полтона. — Выбирать, кого хочу. Говорить, что хочу и, в том числе, ехать в чертов Нью-Йорк. Если. Я. Этого. Захочу. — Но ты в Чикаго в постели с Торпом, а не с Тайлером. Твои желания очевидны! — а ты в моей голове пытаешься чайной ложкой выесть мозг, вероятно, стремясь свести меня с ума. Тут все тоже вполне очевидно. — Я куплю билет в Нью-Йорк прямо сейчас, — неугомонная блондинка заставляет говорить абсурдные вещи, лишь бы отвязаться от тошнотворного преследования, — И полечу туда хоть с Тайлером, хоть с Папой Римским! — Скажи, что влюбилась! — я закипаю. — Нет, — до взрыва ровно секунда. — Скажи это, Уэнсдей! — раз. — Черт возьми! — отметка в сто градусов пройдена: моментально воспламеняюсь, с шипением разрываясь на куски, как самодельная бомба. — Да, Синклер! Я влюбилась! Довольна?! Эмоции громко рвутся наружу. Они острыми кусками прорываются сквозь кожу, раздирая мое тело на части. Ужас. Очередная несвойственная мне эмоциональность. — Думаю, этим будет очень доволен Торп. Ведь признаться себе — первый шаг! Увидимся через два часа! — Энид! — короткие гудки на другом конце провода отвечают на мое запоздалое яростное возмущение. Мне срочно нужен кофе. А лучше сразу два. Закрываю глаза. Вдох. Легкие наполняются новой порцией кислорода, обволакивающего комок злости, осевший глубоко внутри. Первый шаг. Первый шаг навстречу к полному разрушению? Первый шаг в смертельную неизвестность? Первый шаг к счастью? К чему? Выдох. Углекислый газ вытекает наружу через нос, цепляя за собой маленькими крючками все ненужное. Приподнимаю веки. Фокусирую взгляд перед собой. Торп выходит из ванной комнаты в одном полотенце, катастрофически низко повязанном на бедрах. Прозрачные капли воды стекают с его распущенных волос прямо на обнаженное тело, струятся по рельефной спине, соскальзывая все ниже. И я, как завороженная, слежу за его плавными перемещениями по комнате, опершись о край панорамного окна. Солнце даже сквозь стекло сильно припекает спину, покалывая кожу миллионом иголок. Я наблюдаю за движением его рук, взглядом, устремленным куда-то вперед, напряженными мышцами пресса и губами, которые хочется поцеловать. Опять. Снова. Сейчас. Ксавье позволяет мне оставаться незамеченной, но не сильно долго, увлеченно собирая вещи в дорожную сумку и не задавая ни единого вопроса о том, почему я уже несколько минут, словно статуя, не двигаюсь с места. Зеленые глаза все же устремляются в мою сторону и отчего-то кажутся невозможно печальными, потухшими и ненаполненными привычной искрящейся жизнью и игривостью. В них по необъяснимой причине отражается заползающая в душу тоска, которой не было еще полчаса назад. Полчаса назад, когда мы проснулись и он смотрел на меня, лежа в постели, — в них светило ослепительное солнце, как за окном чертового номера. Я уже собираюсь отпустить язвительное замечание о том, что утренний душ, очевидно, смыл вместе с сонливостью Торпа еще и его настроение, как легкая вибрация в руке, отвлекает от мыслей и возвращаюсь в реальность. Оповещение на экране показывает два входящих сообщения от Энид. Чтобы там ни было — это подождет. — Через двадцать минут я буду готова, — оставляя телефон на прикроватной тумбе, говорю Торпу. — Хорошо, — отвечает он без особого энтузиазма. Может быть, это недостаток сладкого в сочетании с недосыпом так действует на него? — Хорошо, — повторяю я за ним также монотонно и скрываюсь за дверью ванной. Несмотря на мою еле живую способность к интерпретации эмоций окружающих, я неосознанно напрягаюсь от необъяснимой смены настроения Ксавье. Легкий холод крадется по позвоночнику, и желудок сводит неприятным спазмом. Реакция спровоцирована в большей степени моими мыслями и совсем немного голодом. Неприятно. Как по часам, в оговоренное время мы покидаем отель, предварительно взяв пару эспрессо в лобби и усаживаемся в такси, моментально трогающееся с места. Все происходит быстро. Точно. Молчаливо. Ранее обожаемая тишина теперь почему-то выводит из себя и ощущается как извращенная пытка. В салоне автомобиля не играет даже чертова музыка, поразительно пустые дороги сливаются в смазанное пятно из-за скорости движения. Чикаго будто замер, в то время как мы на скорости сто миль в час несемся по шоссе, стремясь его покинуть. Я бы не хотела уезжать. Я бы хотела прожить вчерашний день еще раз. Торп откидывается на кожаное сидение и прикрывает глаза, предварительно пробежавшись изучающим взглядом по моему лицу. Лицу, посылающее ему немой вопрос: «Что происходит?». Но тишина и безмолвность, словно смертоносный вирус, проникает под кожу каждому, и мне не суждено получить ответ. Тяжело вздохнув, я отворачиваюсь к окну, погружаясь в собственные мысли. Серые высотки и дорожные знаки мельтешат перед глазами сквозь темный фильтр тонированного стекла. Телефон в руке, который я чуть не забыла в номере, вновь вибрирует: там уже целых шесть смс от Энид и два от Тайлера. Я удивлена, что он написал, но абсолютно не заинтересована в прочтении доставленной информации. Потом. Все потом.

***

— Обещайте приехать снова! — Синклер по всем законам мелодраматических фильмов кидает фразу, пропитанную болью, любовью и отчаянием, на прощание помахав своей маленькой ладошкой, прежде чем скрыться в толпе провожающих. Глаза блондинки из-за слез уже готовы были сравниться с алой шалью пожилой леди, летящей с нами одним рейсом. Вполне ожидаемо. — Прощания придумали для разрушения нервных клеток, не иначе, — заключаю я, оборачиваясь к Торпу. Он до сих пор подозрительно сдержан, хотя и оживился с приходом Энид. Но сейчас на обычно расслабленном лице вновь маска серьезности, строгости и чего-то мне непонятного. Зеленые глаза еще секунду мельтешат, будто бегло пробегаются по книжным строкам, а после замирают. Замерзают, покрываясь прозрачной паутинкой льда. — Уэнсдей, — начинает он и от холодности в его голосе можно заболеть. Никогда прежде такого не было. — Надеюсь, ты помнишь, что обещала мне услугу, — он потирает переносицу, и я напрягаюсь всем телом. Угроза становится реальной. Что-то неизвестное мне происходит прямо сейчас. Мне не показалось. Стрелы выпущены и летят прямо в цель. — Ты пообещала выполнить то, о чем я попрошу без возможности отказаться. — Да, Ксавье. Я обещала, — внутри все болезненно сжимается. Я всегда держу свое слово. Мне не нравится предполагать, но вероятность того, что он попросит меня о чем-то приятном, приравнивается к нулю. Аналитический склад ума не помогает решить уравнение, предлагаемое Торпом в данную минуту. — Я воспользуюсь своей услугой сейчас, — слова рассекают воздух, будто удар хлыста. — Полагаю, я не могу с этим ничего поделать, — я смотрю в его глаза, в попытках отыскать хоть единый намек на то, о чем он думает. О чем собирается попросить. Но там ничего нет. — Не можешь, — холод и пустота. От этого взгляда липкий страх заползает под кожу и скребется, как дикий зверь острыми когтями о клетку. — Надеюсь, твое желание не убьет меня, — надеяться — единственное, что остается. — Я хочу, чтобы ты выбрала Тайлера. — перед глазами темнеет. В ушах двоится звук. Звук беспощадного удара. Удара под дых моим чувствам. Грубо. Жестко. Болезненно. Он знает, какие эмоции я люблю. — Что… что ты… О чем ты, черт возьми?! — все плавает, сливается в неразборчивую цветную кашу. Люди и предметы вокруг превращаются в единый тошнотворный образ. — Уэнсдей Аддамс, ты должна выбрать Тайлера. Это моя просьба и мое желание. Больше ты мне ничего не должна. — его стальной голос режет меня на куски: вонзается в тело из раза в раз, порождая вспышки нестерпимой боли. Его желание убивает меня. В том самом ужасающем смысле. Оно убивает меня по-настоящему. Оно за секунду вырывает сердце цепкими руками, бросая его к моим ногам. Оно оставляет меня истекать кровью и напоминает о собственной глупости. Оно заживо срывает с меня кожу. — Куда ты, мать твою, собрался? — говорю, еле открывая рот, опасаясь, что тошнота станет слишком реальной. Она уже подкатывает к горлу, заставляя часто сглатывать горькую слюну. С огромным трудом фокусирую взгляд, когда он делает шаг назад. Я не сразу это вижу, просто чувствую колебание воздуха рядом с собой. Совсем легкие и практически неуловимые. Удивительно, как за расползающейся по телу десятибалльной болью я еще чувствую, как его привычное тепло оставляет меня, медленно ускользая, словно мираж в пустыне. — Я не лечу. В аэропорту тебя встретит Ларч, — последняя хлесткая фраза, словно пощечина, заставляет практически согнуться пополам и сжать челюсти до скрипа зубов. Они могут раскрошиться, если я напрягусь еще хоть каплю. Сейчас я не разглядела бы его лица даже если бы хотела, даже если бы он встал передо мной в упор, одаривая горячим дыханием. Не увидела бы этих предательски красивых глаз, которых не смущает происходящее. Я не могу увидеть ничего, кроме белой пелены, застилающей глаза. Я проваливаюсь в темноту. В пропасть. В бездну. Туда, откуда не выбираются живыми. Туда, откуда не возвращаются. Слова застревают в горле, и я даже не могу крикнуть ему вслед, какое он ничтожество, что поступает подобным образом. Спросить этого напыщенного идиота, за что он решил поиздеваться надо мной подобным образом. Меня трясет как при лихорадке. Знобит, словно температура тела выше сорока. Меня размазывет и давит к земле, будто гравитация направлена лишь на одну меня, и ее цель — уничтожить. Растоптать, вслед за человеком, в которого я имела неосторожность влюбиться. Упершись руками в колени, чтобы не свалиться головой вниз, я пытаюсь дышать, но воздух не проникает внутрь. Конечности налиты свинцом и не способны нормально функционировать. Боль настолько нестерпимая, что, кажется, лопаются капилляры в легких. На пол падает две мокрых капли, и на секунду я думаю, отчего же в аэропорту прошел дождь. Но дождь прошел лишь для меня. Тучи только над моей чертовой идиотской головой, и я сама являюсь источником прозрачных соленых капель, скользящих по моему лицу прямиком из глаз на кафельный пол здания аэропорта. Мыслей нет. Ничего нет. Меня нет. И его нет. Есть только желание заснуть прямо на этом чертовом полу у стойки регистрации. Психологи уверяют, что ощущение бабочек в животе — тревожный знак. Это, ничто иное, как защитная реакция организма на стресс. Наш мозг посылает сигнал в виде частых сердечных сокращений, повышает уровень гормонов в сотню раз, и все для того, чтобы привести организм в полную «боевую» готовность. Я всегда была готова. Но не в этот раз. В этот раз я доверилась и проиграла. Я не услышала голос разума из-за чертового бешеного пульса. Я сделала шаг и упала. Я полюбила свой стресс, и это был мой конец.