Согласна.

Начало февраля. Литл-Рок, Арканзас. Шаг. Одно чертово движение сиюминутно провоцирует вспышку невыносимой и всепоглощающей боли. Вдох. Проникновение воздуха в легкие разрывает бронхи на куски, оставляя после себя кровавое месиво вместо жизненно важного органа. Мысль. Навязчивая идея постепенно отравляет мозг и растекается под кожей липкой черной жидкостью, заставляя сходить с ума даже при свете дня. Сейчас я жалкое подобие человека: пустая оболочка с натянутой улыбкой, монотонно отвечающая на вопросы окружающих и выполняющая ряд заданных настройками организма действий. «Все в порядке» — говорю я уверенно, сглатывая отчаяние. «Все в порядке» — думаю перед тем, как влить в себя очередную порцию виски. «Все в порядке» — растекается на моем языке со вкусом очередной пачки выкуренных сигарет. Но все в точности да наоборот. Все в порядке лишь в параллельном мире. Там, куда однажды провалилась Алиса, последовав за белым кроликом. Там, где балом правит сумасшествие и цветут лишь красные розы. В моей же реальности воспоминания пытаются уничтожить меня, не поддаваясь никакому контролю. Протыкают острыми шипами мой разум и еле живое тело. Я не видел Уэнсдей почти месяц. Целый гребаный месяц я не видел, как она напряженно сводит брови к переносице в тщетных попытках контролировать свое раздражение, рвущееся наружу вместе с потоком отборных саркастичных замечаний. Целый месяц у меня перед глазами ее лицо, искаженное яростным непониманием, отвращением и печалью благодаря моим словам. Словам, которых она не заслужила, но которые я должен был произнести. Целый бесполезный месяц, проведенный в Чикаго. Я бы так хотел обнять ее и сказать, что это все неправда. Что «все в порядке». Что моя чертова просьба всего лишь необходимость, а не искреннее желание. Я бы так хотел не делать нам больно. Не делать ей больно, в первую очередь. Но это лишь альтернативная версия нашего финала, оставшаяся в зазеркалье. Теплый февральский ветер, смешавшийся с пылью, заставляет прикрыть глаза прежде, чем постучать в дверь из темного дерева. Два глухих удара металлического кольца о твердую поверхность идеально заменяют биение сердца в грудной клетке. Итак критически замедлившийся пульс сходит на нет. Приходится встряхнуть головой, чтоб сфокусироваться на происходящем, но резкое движение провоцирует лишь тошноту. Вчера я перебрал с алкоголем. И не только вчера… — Здравствуй, Ксавье, — Мортиша открывает мне дверь, игнорируя кучу прислуги в доме. Встреча резкая, быстрая — она точно знала, во сколько я приду и, вероятно, ждала на пороге. Ее снисходительный взгляд скользит по моему уставшему лицу, и тень улыбки отражается на губах. — Спасибо, что пришел. — Добрый день, — мне не верится, что я добровольно переступаю порог этого дома, но отказаться не могу. Меня тянет сюда словно магнитом. Я, как гребаный мазохист, ищущий удара хлыстом, рассекающего воздух и плоть. Мне не нужно обладать даром провидца, чтобы со стопроцентной уверенностью утверждать, что визит в особняк Аддамсов принесет мне ровным счетом ничего, кроме гребаной боли. Хотя, возможно, это чувство теперь навечно останется со мной. Я перестал с ним бороться около недели назад и теперь просто заливаю его жидкостью в сорок градусов, словно удобрением. Взращиваю. Укрепляю. Принимаю. — Подожди меня наверху, дорогой. Все документы в кабинете Гомеса: третья дверь слева по коридору. Я распоряжусь об ужине и приду к тебе. — У меня не так много времени… — вру я, потирая переносицу. Планы на день колеблются между самобичеванием и рисованием очередной абстракции, пропитанной ненавистью к себе. — Я не задержу тебя дольше обещанного, — мягко произносит Мортиша, направляюсь в сторону гостиной. — Хорошо. — Хорошо. Хорошо, что эта женщина никогда не задает лишних вопросов. Особенно сейчас, когда я совершенно точно не способен ответить ни на один из них. Тяжелыми шагами ступаю по мраморным ступеням, медленно поднимаясь вверх. Все тело ломит от того, что вчера я спал в мастерской на крошечном неудобном диване, не имея желания и сил возвращаться в комнату после множества часов у холста — от этого лестница кажется чертовым Эверестом. Приходится крепко ухватиться за металлические черные поручни, чтобы не упасть, окончательно развалившись на миллион бесполезных выцветших кусков. Воспоминания, навеянные домом Аддамсов, с новой силой колотятся в черепной коробке, желая вырваться наружу, с особой жестокостью раскрошив костную конструкцию. Вокруг множество безликих людей, пытающихся заполнить собой максимум пространства. Отвратительный прием — парад лжецов в честь помолвки, так предусмотрительно стыкующийся с ее Днем Рождения. Уэнсдей двадцать. Маленькая неугомонная девочка с косичками из моих воспоминаний — уже совсем взрослая. Кажется, еще вчера мы были детьми и выводили Смита с поразительной скоростью и педантичностью. Кажется, еще вчера я думал, что Уэнсдей Аддамс — мое далекое прошлое. Кажется, еще вчера ее холодный взгляд не вызывал во мне ничего, кроме жалости к тому, кто осмелится даже заговорить с королевой вечной мерзлоты, которой она стала в школьные годы. Кажется, все это было еще вчера. Официанты с черными бабочками, удушливо стискивающими их горло и волю, снуют из стороны в сторону с подносами шампанского. Раздражающий шум путает мысли все сильнее. Особенно после встречи с Аддамс в ее ванной. Боже… И зачем я, черт возьми, зашел к ней?! Идиотский порыв, доказавший, что когда-то существовавшая между нами связь похоронена под километровым слоем сырой земли. Порыв, заставивший меня взглянуть на чертову Уэнсдей совсем не как на друга. Кажется, я так сильно ошибся, когда списал детскую симпатию со счетов. Ведь сейчас тот давно забытый интерес засиял, как столовое серебро на солнце. Больно резанул глаза, стремительно обретая свою материальную форму. Мне нужна третья дверь слева. Мне нужна третья. Мне нужна… Морщась от собственной беспомощности, делаю шаг в противоположном направлении. Мне нужна лишь секунда, чтобы вспомнить и сразу забыть. Еще одна. Всего одна. Дверь не заперта и я, как тогда, в день ее рождения, беспрепятственно вхожу в темную комнату без приглашения. Как и тогда я уверен, что она меня не ждет. Но ни тогда, ни сейчас — это не останавливает. Комната встречает оглушительной тишиной и сладким ароматом духов, моментально проникающим под кожу. Запах пьянит. Настойчиво лезет в нос. Пульсирует в легких и разгоняет сердечный ритм. Не могу отказать себе в мимолетном кайфе, предлагаемом абсолютно бесплатно и почти законно, поэтому делаю пару глубоких вдохов прежде, чем сделать очередной шаг вглубь помещения. Мозг заходится истошным криком. Орет со всей силы на непослушное тело, движущееся по чертовой комнате, идущее на тихий звук впереди по ее территории. Каждый шаг чреват последствиями. Я на минном поле. Толкаю приоткрытую дверь ванной и застываю, словно статуя. Мышцы каменеют. Заливаются бетоном и не дают пошевелиться. Я не знаю, что я ожидал увидеть. Что хотел почувствовать. Но точно не это. Ни один дар в мире, ни один прогноз, предсказание или видение — не способны предугадать картину, развернувшуюся перед моими глазами в комнате с отделкой из серого мрамора. Я, черт возьми, определенно точно не ожидал увидеть Уэнсдей в свадебном платье. Кристально-белом. Струящемся по ее идеальному телу. Облегающем каждый уже наизусть выученный изгиб. Обнажающем спину, которую хочется целовать. Она оборачивается мгновенно. Совсем чуть-чуть. Меньше, чем на тридцать градусов. Только для того, чтобы зацепить боковым зрением мой силуэт и вновь впиться тяжелым взглядом в зеркало над раковиной. Хрупкие пальчики сжимаются на уровне бедер и расслабляются спустя секунду, разглаживая несуществующие складки атласного платья. Как всегда пытается взять ситуацию под контроль. Практически как всегда — успешно. Чертово дерьмо. Она просто потрясающая. Прямо тут, передо мной. Из плоти и крови, а не из призрачной дымки во снах. Она такая невыносимо прекрасная. Но уже не моя. Была ли она когда-то моей? — Что тебе нужно, Торп? — казалось бы, давно забытая холодность ее интонаций отчетливо звучит между строк. Я мешкаю. Смотрю на крошечную Аддамс, с выступающими позвонками и не могу искоренить в себе щемящее чувство тоски по любимому человеку. Бегаю глазами по комнате, а потом и вовсе, накрываю ладонью лицо, сильно зажмуриваясь. Медленно провожу по скулам и губам в попытках подобрать лучший ответ, одновременно смазывая обреченный вздох, слетающий с губ. — Мортиша попросила забрать документы о слиянии компаний. За прошедший месяц отношения Гомеса и Винсента нормализовались, насколько это было возможным с учетом недавнего скандала. Я и не ожидал, что наши отцы объявят холодную войну и прервут сотрудничество. Слишком много денег на кону и всего одна недостаточная причина, чтобы их лишиться. Бизнес и репутация всегда имели преобладающую степень приоритетности в их жизнях. Семья всегда после. Уверен, что этих мужчин гораздо больше порадует слияние корпораций, нежели соединение собственных детей узами брака, как бы они не старались утверждать обратного. — Тогда убирайся из моей ванной, — голос полон стали. Сокрушительный и резкий, как удар под дых. Точный и достигающей каждого нервного окончания. Заслуженный за причиненную ей боль. — Уэнс… — начинаю, я когда она наконец оборачивается в мою сторону полностью. На идеальном лице очевидные следы недосыпа. Строгие черты стали еще более жесткими. Скулы более очерченными, а подбородок острее. Она явно похудела, хотя уменьшится в размерах в ее случае — задача со звездочкой. Видеть Уэнсдей такой — еще большая пытка, чем не видеть вовсе. Забыв обещание самому себе не объяснять мотивов своего поступка, я тону в черноте ее глаз и решаю все же начать разговор. Я обязан извиниться. Хотя бы за то, что заставил ее ощутить себя преданной. Ненужной. Обманутой и брошенной. — Мне абсолютно наплевать, что ты хочешь сейчас сказать, — слова звучат, как щелчок затвора пистолета. — Проваливай, мне нужно переодеться. Аддамс даже без огнестрельного отлично убивает. Взглядом. Словами. Интонацией. Она подходит ближе на шаг. Наверное, чтобы стрелять в упор. Один точный в грудь, прямо в сердце. Следом, после небольшой паузы, контрольный в голову, чтобы добить. — Прости… Лучше бы она кричала. Лучше бы ненавидела до дрожи в теле и неспособности мыслить рационально. Лучше бы она оставила звонкую пощечину на моем лице, отдающей жаром во всем теле. Лучше бы ударила в грудь. Оттолкнула физически. Дала почувствовать мне ее злость. Подарила это прикосновение полное разочарование. — Оставь свои извинения при себе. Но теперь я не заслуживаю не единой ее эмоции. Она закрылась. Захлопнулась, как ракушка при виде опасности. Для меня остался лишь холод и пренебрежительно-поверхностный взгляд. — Я действительно… — смотрю куда-то сквозь нее, пока слова застревают в горле. — Что ты делаешь? — глаза улавливают новое движение. Не без труда фокусируюсь на Уэнсдей и замираю. Мой вопрос отскакивает от стен и тонет в звонкой тишине. Она заводит руку за спину, устремив свой пустой взгляд на меня. В отражении зеркала я вижу, как хрупкие пальчики с неизменно черным маникюром тянут вниз молнию и ткань, ранее плотно облегающая ее силуэт, становится свободней. Отходит на пару сантиметров от идеального тела. — Я сказала, мне нужно переодеться, — Уэнсдей проводит руками по ключицам и быстро стягивает тонкие бретели. — Ты в моей комнате, — ткань стекает вниз, обнажая грудь. — Как всегда тотально игнорируешь личное пространство других, — белый атлас скользит по бедрам, бесшумно падая на пол. — Так что я просто делаю, что обещала, — шаг мне навстречу, и нас разделяет лишь пара сантиметров. — Я всегда выполняю то, что обещала. Тебе ли не знать. — Уэнсдей, — вздыхаю через силу и хочу отступить назад так же сильно, как притянуть ее к себе непозволительно близко. — Я хотел сказать… — Ты уже все сказал. — гордо вскидывает голову вверх, расправляя напряженные плечи. — Я не тупая, понимаю все с первого раза. Так что, если не хочешь посмотреть, как я снимаю еще и трусики, повторюсь, — она так близко, что я начинаю сходить с ума. — Убирайся из моей ванны к чертовой матери, Торп. — Хорошо, — отступаю, сжимая кулаки. — Если это то, чего ты хочешь. Кожу правой руки неприятно тянет. Исполосованные еще не до конца зажившими порезами пальцы и костяшки напоминают о Чикаго. Тогда я не спросил, чего хочет она, впервые за долгое время. Дорога из аэропорта кажется бесконечной. Купленная на выходе бутылка виски выпита уже почти наполовину, но не помогает забыться. Солнце светит так предательски ярко, что хочется подохнуть прямо в салоне такси, не добравшись до пункта назначения. В глазах жжет и режет, как будто туда вытряхнули мешок песка. Я позволил себе лишь пару скупых слез, вырвавшихся на выходе из зоны регистрации. Для меня это чертовски много. Кажется, последний раз я плакал в детстве. Но сейчас причина не в разбитых коленях. Причина моей боли — я сам. Намеренно и осознанно сделавший шаг ей навстречу. «Я не лечу» — последнее, что услышала от меня Уэнсдей, прежде, чем я поспешно отвернулся, скрывая собственную слабость. Последнее и единственное правильное, что я мог ей тогда сказать. Машина плавно тормозит у отеля, и я, как в тумане, иду к администратору за своей ключ-картой от номера. Люди и предметы сливаются в единое целое: неразборчивое и раздражающее. Короткий звук, бьющий в уши, при соприкосновении пластика с дверью. Щелчок замка, а следом и выключателя. Кажется, я слышу, как нагревается лампочка в светильнике. На стене, прямо передо мной, огромное зеркало. В черной раме, охватывающее весь мой рост. Четкая картинка без разводов. В нем идиотское отражение будто насмехается. Раздражает. Выводит из себя. Указывает на многочисленные изъяны. Отшвырнув бутылку «Джека» в сторону, я бездумно ударяю кулаком по хрупкой конструкции. Физическая боль на секунду отрезвляет. Заглушает эмоциональную. Проходится холодной волной по позвоночнику и концентрируется в кисти правой руки. Треск стекла наполняет гостиничный номер и миллионы осколков ссыпаются к моим ногам вместе с крохотной надеждой на счастье. Кровь крупными каплями собирается на костяшках и стекает по пальцам. Горячая и соленая, она облизывает кожу и придает ей цвета. Теперь перед глазами лишь парочка зеркальных кусков. Самых стойких, крепко держащихся. Кривых и неказистых, как я сам. И в них лишь мой безумный взгляд, смешанный с пустотой. Заправляю волосы за ухо, и алые капли касаются лица, раскрашивая его в подходящий оттенок. Быстро обернувшись, я подчиняюсь ее желанию. Держу слово. Выхожу за дверь и слышу прощальную реплику, сказанную намеренно громко. — Не хотелось бы пропустить свой самолет до Нью-Йорка из-за тебя. Я знал, что получу от этой встречи весь спектр боли. Так вот и она. Прямо здесь, звучит громкой мелодией. Немного потрескивает, как будто с пластинки на проигрывателе. Вот он, мой удар хлыстом прямо меж лопаток. Жесткое соприкосновение с реальностью, от которого челюсть сводит судорогой, и зубы стискиваются до мерзкого скрежетание. Выхожу из комнаты и в два счета пересекаю расстояние до кабинета Гомеса. Мышцы больше не ноют. Адреналин бушует в крови, расширяя зрачки. В висках стучит громче прежнего. «Все хорошо» — звучит в моей голове, как мантра. «Все хорошо» — выбито на теле вместо татуировки. «Все хорошо» — и когда-нибудь я поверю в это.

***

— Заблудился? — встречает женский голос на входе в комнату. — Не то слово, — подразумевая не только территориальную растерянность, с грустной улыбкой отвечаю я. Вокруг мрачно и пахнет терпким мужским одеколоном, строгостью и табаком. Гомес, вероятно, часто курит в кабинете, склоняясь над бумагами за громоздким столом у окна. Я легко могу представить, как его широкие брови сводятся к переносице, а на лбу закладываются несколько полос глубоких морщин от сосредоточенности на делах компании: дымящего кубинской сигарой, покручивающего янтарную жидкость многолетней выдержки в стакане и внимательно вчитывающегося в строки очередных контрактов. Мортиша протягивает мне тяжелую кожаную папку с документами. Ожидаемо черная упаковка для договора, с серебристой буквой «А» в углу, хранит бумаги о слиянии компаний. Женщина не спешит выпустить ее из рук, переводя взгляд на меня. — Она сегодня едет в Позитано, — начинает издалека. — Адрес дома в папке, — отступает на шаг, опираясь о стол позади. — Не думаю, что ей захочется видеть меня там, — «и где-либо еще рядом с собой,» — добавляю уже про себя. — В прошлый раз тебя это не остановило, дорогой, — на лице Мортиши сияет сдержанная улыбка. Хорошо, что воспоминания того дня не вызывают в ней отвращения или ужаса. Тогда я, мягко говоря, был в не лучшей форме. Я был чем-то средним между гребаным меланхоличным Ромео и взбешенным от ревности Отелло. В любом случае, к образу каждого можно смело накинуть по бутылке виски сверху. — В прошлый раз все было иначе, — потираю переносицу, прикрыв глаза. Кажется, алкоголь в моей крови вот-вот достигнет критической отметки. Приходится часто моргать, чтобы фокусировать зрение на окружающей действительности и видеть что-то кроме тысячи расплывающихся цветных точек. Какое вообще содержание чертовых промилле допустимо? Я, наверное, уже давно за его пределами. Для меня стерлись практически все границы и нормы. Хотя, что вообще можно считать допустимым в этом гребаном мире? Влюбиться в Уэнсдей Аддамс — допустимо? Мне кажется, это полный крах! Фатальный исход для моей нервной системы. Рассудительности и спокойствия. Выйдя из машины, я уверенно двигаюсь к дому, пока остатки застывшего намертво снега смешно хрустят под ногами. Как будто кто-то ест хлопья на завтрак. Те, что еще имеют форму, а не отвратительно размякшие в молоке. Стучу в дверь критически много раз. Тысячу, если не больше, но хочется продолжать, пока не откроют. Отстукиваю дурацкий ритм, соответствующий мелодии в голове. Мне срочно нужно поговорить с мисс занозой в заднице. Тема серьезная — ее постоянное присутствие в моем мозгу. Крохотных размеров, как она сама утверждает. Соответственно, там нет места ничему другому. И это проблема. Это ужасное горе. Почти как голод в Африканских странах. — Добрый день, Ксавье, — на пороге дворецкий в идеально выглаженном костюме. Сколько времени нужно потратить, чтобы так накрахмалить воротник? — День потрясающий, — прохожу в просторный холл, оглядываясь по сторонам. — Мисс Аддамс дома? — Уэнсдей уехала ранним утром, — несмотря на мое бестактное пьяное вторжение, мужчина остается предельно вежливым. — Позвольте, я провожу вас в гостиную. — А позвольте — нет, — внутри неприятно пульсирует: все-таки она уехала с чертовым Тайлером. — Я спешу! — спешу в неизвестном направлении, чтобы найти девушку моих кошмаров. — Ксавье? — Мортиша выходит из комнаты. Выплывает, если быть точным. От слова «плавно». Всегда поражаюсь ее способностью быть мягкой во всем: от движений до взгляда. — Думал, застану Уэнс дома, — произношу я, приложив максимум усилий для создания образа трезвого, прямоходящего человека. — Думаю, что могу тебе с этим помочь, — женщина делает пару шагов навстречу, аккуратно касаясь моих плеч. — Только сначала мы выпьем кофе покрепче. И почему ты в одной рубашке, дорогой? Отсутствие верхней одежды в январе-месяце в моем конкретном случае объяснить намного проще, чем пытаться рассуждать о всей последовательной нелогичности моих сегодняшних действий. — Дорогой, позволь дать тебе совет, — голос Мортиши словно вода — окутывает и проникает в самую глубь. — Не пытайся идти против судьбы, — я вздрагиваю: слова размашисто бьют прямо по голове. — Она лучше нас знает дорогу, позволь ей показать ее и тебе. Не поддавайся страху и помни, что многое находится в нашей власти. Говорят, судьбы не избежать. Говорят, что все уже давным-давно предначертано на древних картах или звездном небе. Говорят, что как бы ты ни старался, куда бы ни шел, что бы ни делал — исход один. Но я не готов быть безучастным наблюдателем. Я делаю шаг в сторону, сходя с предопределенной дистанции. Ради нее. И если мне дан хотя бы один шанс, даже один гребенный процент из ста, оказать влияние на чертову жизнь — я им воспользуюсь. — Расскажи, что ты увидел, — женская рука мягко касается моего плеча. Задавать сейчас вопрос откуда ей известно что-либо о видениях — лишено всякого смысла. — Мортиша… — тяжелый вздох рвется наружу, и я отступаю, поправляя растрепавшиеся волосы. — Ксавье, видения — это не истина последней инстанции. Это лишь один из тысячи вариантов. Нельзя бояться того, что еще не случилось. Так можно пропустить целую жизнь. — Не думаю, что готов проверить подлинность увиденного. Уже неделю мне снятся похожие картинки, как будто кадры из кинофильма. Подобного не было очень давно. Я не развивал свой дар, захвативший мой разум когда-то в шестнадцать. Первостепенно из-за яростного нежелания быть похожим на отца. Спустя годы, лишь иногда нечеткие обрывки мелькают в сознании, но не имеют никакого очевидно смысла и связи с реальностью. Теперь же, в последние дни, сны яркие и непривычно осязаемые. Имеющие сладкий запах, горький вкус и насыщенно-черный цвет. Я все никак не могу разобрать: видение ли это или просто поток образов от переизбытка эмоций? Последнее время меня нещадно кроет. Захлестывает беспокойными волнами собственных чувств, смывая точки опоры. В каждом сне она. Счастливая и одновременно серьезная. С блестящими глазами, скользящими по моему лицу изучающим взглядом. Крепко держащая меня за руку и скрывающая улыбку. Всегда собранная на людях и предательски страстная наедине. Сводящая с ума одним лишь прикосновением, доводящая до яростной дрожи одним лишь словом. В каждом сне мы вместе. Близко. Как единое целое. Сюжет всегда разный. Исход — одинаковый. Я упиваюсь любовью. Наслаждаюсь близостью. Остро чувствую отдачу и взаимность. Тепло и жар. А еще неподдельный, парализующий тело страх. Он возникает внезапно. Подкрадывается незаметно со спины, когда совсем не ждешь. Прилипает к коже в темноте. Обволакивает черной скользкой оболочкой, не позволяющей вздохнуть полной грудью. В этих снах, она всегда говорит — «Да, я влюбилась!». Так уверенно и искренне. В этих снах, она всегда дерзкая, без капли нежности. Как мне нравится. В этих снах, она всегда умирает. Больно и страшно. И, казалось бы, непонятно откуда возникший ранее ужас обретает причину. Вот уже неделю я просыпаюсь в холодном поту среди ночи. Стараюсь привести бешеный пульс к значению нормы и усмирить рваное дыхание. Получается с трудом, ведь наблюдать из раза в раз, как Уэнсдей умирает буквально на моих руках, после принятия собственных чувств от совершенно разных причин — уничтожает и меня. Если это не сон, а наша неизбежная гребаная реальность — я отказываюсь и вовсе просыпаться в этот чертов мир. — Тогда утром, в Чикаго, я впервые за неделю не проснулся в панике. Подумал, что все закончилось. Просто сны. Просто нервы, — подытоживаю я свой рассказ, перебирая воспоминания нашего последнего дня. — Все было просто, — яркие обрывки солнечного утра, где мы лежим в постели, целуясь слишком долго, застилают глаза. — А потом она говорит эти слова. Сон становится явью. Она признается во влюбленности, Мортиша, — лишь в порыве разговора по телефону, который я слышу обрывками, но страх моментально сковывает и парализует. — А я не могу поставить ее жизнь под удар, даже в теории. Я не хочу проверять, правда ли это. Видение или что-то другое. Не хочу ждать, пока она скажет о своих чувствах в лицо, и, возможно, это станет последним осознанием в ее жизни. Я выбираю ее. И поэтому отпускаю. — Ксавье, твой дар очень нестабилен, ты же и сам знаешь, — женской голос звучит вкрадчиво, но не удивленно. Она не шокирована услышанным, а скорее выглядит убежденной в собственной не озвученной вслух теории. — Я понимаю, что вы с отцом не ладите, особенно сейчас, но он может помочь тебе разобраться, — Мортиша аккуратно подступает, гипнотизируя спокойствием, сияющем в ее глазах. — Поговори с ним, дорогой. Но, несмотря на услышанное, сделай так, как подсказывает сердце. Оно всегда выбирает верно. Когда ее ладонь касается моей груди в прощальном жесте, мне впервые за долгое время становится легче. Совсем ненадолго, но тепло разливается по телу маленькими настойчивыми импульсами. Греет ровно два удара сердца и испаряется. — Адрес в папке, — напоминает она, когда я выхожу из кабинета. Но даже если бы я захотел, загадал желание в священном месте — не смог забыть этой информации. Все, что касается Аддамс, намертво впивается в память, вдавливаясь в сознание стальным оттиском.

***

Вернувшись домой, под сочувствующий взгляд Смита, поднимаюсь к себе. Швыряю папку с договором на прикроватную тумбу с такой силой, будто она источник всех моих бед. Апатия достигает своей верхней отметки, и, кажется, скоро над моей головой идиотская обезьянка забьет в медные тарелки, откровенно намекая на столь очевидное сумасшествие. Не хочется ничего. Даже вливать в себя очередную порцию алкоголя, приятно отравляющего организм, не хочется. Все желания остались в прошлой жизни. Где-то там, в Чикаго, между вторым и третьим окном регистрации. Мозг устал от количества проводимых им мыслей. В тщетных попытках смыть с себя зарождающуюся после разговора с Мортишей надежду, плетусь в душ. Я не должен думать. Решение принято. Ставки сделаны. И, кажется, мой выигрыш — одиночество. Налогом не облагается, доступно в любых количествах. Пора приготовиться утонуть в овациях. Горячие, обжигающие капли касаются моего лица, стекают по измотанному телу и вдребезги разбиваются о мрамор белоснежной ванной. Пар расходится по комнате белым облаком, застилая собой все пространство. Вода не расслабляет, а воскрешает воспоминания. Больно бьющие в грудь. Колющие под кожей. Тянущие в мышцах. Грохочущие в висках. Шумящие в ушах. — Я же обещал помогать с твоим планом и парнем… — этот порыв сильнее меня. Я не могу просто уйти. Она выводила меня весь вечер. Весь чертов день. Весь гребаный месяц. Аддамс, кажется, даже не подозревает, что уже свела меня с ума окончательно. Поселилась в моих мыслях. Залезла под кожу. Я собственнически притягиваю ее к себе за шею, наплевав на личные границы, которые она оберегает так рьяно и самоотверженно. Она распахивает глаза в изумлении. Даже в темноте первого этажа ее взгляд тяжелее и чернее всего вокруг. Протестовать не выйдет, детка. Нужно было думать об этом раньше. Прежде, чем выводить меня с поразительной настойчивостью. Изучаю реакцию, скольжу по скулам и губам. Черт возьми… Это невыносимо. Впиваюсь в нее поцелуем. Сразу настойчивым и требовательным. Горячим и влажным. Стискиваю хрупкую шею сильнее. Забираю свое. Желанное и волнующее. Вопреки ожиданиям, Уэнсдей отвечает. Чертова Аддамс отвечает так, как будто ждала этого не меньше. Моментально подхватывает заданный темп. Пылко и страстно целует: скользит языком по моим губам, заставляя терять контроль. Электрический разряд проходит сквозь все тело, запуская тысячи отдельных мурашек, бегущих по позвонкам. Когда она притягивает меня за волосы ближе к себе своими маленькими ручками, хриплый неконтролируемый стон рвется наружу от невероятно сильных ощущений. Я уже не уверен, что это мой акт власти над ней. Происходящее — скорее яркое подтверждение обратного. Наматываю длинные волосы на кулак и тяну вниз. Резко и жестко, заставляя запрокинуть голову назад. Открываю себе больший доступ к белоснежной шее и прикусываю, наслаждаясь ее реакцией на намеренную грубость. Оставляю следы. Слизываю ее сладкую боль с кожи. Давай, детка, покажи мне, как тебе это нравится. Потому что мне это нравится слишком сильно... Вода не расслабляет, а делает больно. Вода заливается в рот и лишает голоса. Заставляет в очередной раз чувствовать.