Согласна.

Конец февраля. Италия, Позитано. Прошло уже почти два месяца, как я запретила себе думать о нем. Чувствовать. Говорить. Прикасаться к тому, что все еще болит внутри и сильно колет где-то под ребрами, мешая сконцентрироваться на окружающей действительности. Я создала себе вакуум. Прозрачный шарик из воображаемого пластика, ограждающий от всего нежелательного. Недопустимого и неуместного. Вновь возвела стены: не слишком прочные, но вполне соответствующие требуемому функционалу. Ведь когда-то все это работало, не давая сбоя. Я приложила максимум усилий, чтобы вытеснить отпечатавшийся в мозгу образ вместе с собственной приобретенной слабостью. Честно старалась забыть выжженные на сетчатке глаза строгие черты лица. Звуки голоса, аккуратно записанные мозгом, словно Соль-минор Моцарта, в моей детской тетради для нот. Прикосновения рук: всегда требовательные и такие катастрофически нужные телу. Я совершенно точно не предполагала, что ничего из этого не поможет мне. Абсолютно никогда не думала, что не смогу справиться с собственными чувствами, которые раньше успешно закрывала на замок. Теперь каждый вечер после захода солнца, отложив ноутбук с многострадальным романом в сторону, я иду босыми ногами по мелкой разноцветной мозаике, педантично вдавленной в серый бетон местными работягами под палящим солнцем Салерно. Шершавые квадратики царапают ступни и отдают коже все тепло, что накопилось за день прежде, чем я успеваю зайти в воду и смыть его вместе с усталостью. Мой стандартный ритуал для отверженных и побежденных, состоит из двух частей: нескольких марш-бросков от одного бортика до противоположного, чтоб дыхание предательски сбилось, а сердце истерически стучало где-то в горле, и, конечно же, неимоверно большое количество времени под водой, сидя на самом дне. Как же отвратительно символично. Там, на глубине двух с половиной метров, я обхватываю острые коленки руками и замираю в тишине, обволакивающей меня со всех сторон. Чувствую, как пульс постепенно успокаивается, а воздух заканчивается. Мысли улетучиваются и тело концентрируется лишь на ощущениях. Сначала, мир как будто становится на паузу по щелчку выключателя. Исчезает с яркой вспышкой и забирает с собой все, что пытается разрушить меня изнутри. Но это только сначала, и к тому же, я уже поломана… Вместе с нехваткой кислорода, нещадно прожигающей легкие, спустя мгновения вновь приходят мысли о нем. Давление в грудной клетке нарастает, заставляя все же выплыть на поверхность, открыть глаза и сделать судорожный вдох. Вернуться в реальность, от которой я безуспешно отгораживаюсь вот уже много месяцев. Первый глоток всегда болезненный. Обжигает гортань и раздирает слизистую. Такие же ощущения возникают и при недосказанности оставшейся между людьми. Отчего же Иисуса так любят миллионы, если он наградил нас этой тошнотворной способностью чувствовать столь сильно? Как физически так, к сожалению, и эмоционально… Почти два месяца написание нового романа движется с черепашьей скоростью. В каком-то неизвестном направлении, как и моя жизнь в целом. Так медленно, что пальцы начинают дрожать в напряженном ожидании, зависая над светящимися клавишами ноутбука, а земля, по ощущениям, успевает сделать оборот вокруг своей оси. Я могу часами прожигать экран взглядом, крутить Бордо в бокале или тыкать вилкой в отвратительно полезный зеленый салат, но слова все равно не складываются в связный текст. Они вообще ни во что не складываются, кроме тех самых идиотских «я хочу, чтобы ты выбрала Тайлера». Невыносимо. Вот уже почти два месяца, как я приняла неутешительный диагноз, с которым все еще пытаюсь бороться. Осознала собственную идиотскую влюбленность. Ведь чертов Торп сводит меня с ума двадцать четыре часа в сутки без перерывов и выходных, находясь даже за тысячи километров. Во сне и наяву, в жару и холод. Дни идут, а легче не становится. И все это замкнутый круг, созданный мной. Или же им. А, возможно, нами. Я думала, что любовь это то, что обойдет меня стороной. Ну или затронет по касательной, слегка пощекотав нервные окончания, а не снесет девятибалльным штормом, лишающим воли и рассудка. Я думала, что чувства для слабых, к числу которых я никогда не желала себя причислять. Но вот я, Уэнсдей Аддамс, монотонно марширую в колонне со слащавым названием в самых первых рядах. Кажется я клялась, что больше не заговорю с Торпом даже под страхом смерти, но все пошло прахом стоило ему войти тогда в комнату. Стоило мне почувствовать терпкий аромат его парфюма и увидеть эту неприкрытую боль в темно-зеленых глазах сквозь отражение в зеркале, и мои планы стали рушится, как карточный домик вместе с выдержкой. Яростная злоба от того, что он бросил меня без объяснений, стиралась поразительно быстро от звука подрагивающего голоса. Я, действительно, была готова выслушать несчастные, казалось бы, абсолютно ненужные оправдания, когда он ввалился в ванную в день отъезда. Снова бессовестно вторгся в мое пространство и сделал его своим. Как сделал и меня своей, а потом оставил. А я стояла там, как полная дура в свадебном платье, словно фигурка с праздничного торта только без широкой улыбки, обнажающей зубы. С неизменно ровной спиной и холодным взглядом. Без фаты и без парня в смокинге, вставленного в масляный крем по соседству. В тот момент, клянусь, я задействовала все оставшиеся внутренние резервы, чтобы оттолкнуть его. Чтобы не подпустить близко вновь. Не услышать то, от чего можно было бы простить. Но черт возьми! Осознание, что моей обиды не достаточно — больно ударило по щеке. Горело огненным отпечатком вдоль скул. Окунуло головой в ледяную воду и указало на то, что щедро подаренной им боли не достаточно, чтобы навсегда забыть о своих чувствах. Ксавье Торп снится мне каждую ночь словно я проклята. Словно пора сходить в церковь и поставить свечку, чтоб кто-то из нас уже наконец покинул этот свет. Потому что каждый раз после пробуждения где-то между ребер скребется светлое, непрошеное чувство. Тошнотворная надежда, что он сделал это не просто так. Что была причина. Но, я не уверена, что готова выяснить это. Узнать правду, которую так люблю. В книгах по психологии пишут, что страсть приводит к уступкам. Сначала ты соглашаешься на малое, затем расширяешь границы дозволенного, а в конце уже не понимаешь, как же принял столь далекие от твоих идеалов решения. Все происходит постепенно и совершенно не вызывает отторжения в процессе. Изменения почти не ощущаются. Ты плавно адаптируешься, не чувствуя опасности, но в итоге становишься другим человеком. Внедряешь в себя новые привычки и спустя время являешься некой синергией себя и объекта симпатии. Я успешно прошла все этапы. Замкнула круг. Достигла финишной прямой. Приобрела характеристики, от которых теперь не избавиться сколько не старайся. Страсть приводит к уступкам. Уступки к подчинению. Я и не заметила, как оказалась в полной его власти, вопреки собственным убеждениям. В Позитано время летит быстро. За месяц абсолютно похожих друг на друга дней я впервые выбираюсь в город из собственного убежища. Выхожу из темной кроличьей норы проветрить голову. Это жизненно необходимо, потому что воздух в маленьком доме на побережье отвратительно пропитался горьким ароматом тоски и безысходности, не способствующим эффективному творчеству и нормальной жизни в целом. А сроки сдачи новой книги нещадно горят, чего, кстати, никогда прежде не было. Но, справедливости ради, раньше я никогда и не была влюбленной идиоткой, страдающей от невнятных чувств, более похожих на спонтанные химические реакции. Раньше я была олицетворением собственной героини. Сильной, целеустремленной, четко расставляющей приоритеты и, самое главное, без тошнотворных романтических порывов. Мысли лились на бумагу бесконечным потоком, потому что я думала, как Вайпер. Видела и чувствовала, как она. Детектив, расследующий жестокие преступления жил во мне со школьных времен, но на двадцатом году жизни внезапно стал абсолютно не близок из-за возникшей чувствительности. Кажется, теперь ее проще убить, чем вспомнить каково это быть холодной и неприступной. — Siamo arrivati, signora, — таксист останавливается у старой части города, вырвав меня из потока кровожадных мыслей. Очень вовремя. — Grazie, — монотонно отвечаю, просунув ему пару евро на чай и поправляю черные очки на переносице. Вокруг непривычно много жизни. Все наполнено яркими цветами и объемными звуками. Узкие улочки ползут вверх вдоль маленьких домов с оранжевой черепицей и сладкий аромат азалий, знакомый с детства, настойчиво лезет в нос. Губы тихонько пощипывает от мимолетного соленого ветра, несущегося прямиком с побережья, а женские разговоры с балконов верхних этажей без предупреждения проникают в уши, как и палящие солнечные лучи под кожу. Активный туристический сезон начнется здесь не раньше мая. Температура воздуха поднимется до двадцати шести, а море прогреется до минимальных девятнадцати, чтобы дамы в дорогих купальниках смогли без истерического визга заходить в воду под пытливые взгляды своих благоверных. Сейчас февраль, и я бесконечно рада, что могу насладиться настоящим местным колоритом без налета неприятной курортной многолюдности. Благодаря родителям Италия стала для меня особенным местом. Страной, где все по настоящему. Где все про экспрессию и увлеченность. Про активную жестикуляцию и страстную любовь к традициям. Про настойчивость и взрывной характер. Про пряный вкус вина на языке и пьянящий аромат свободы. Меня всегда тянуло сюда словно магнитом. Даже во времена, когда мой эмоциональный диапазон лишь слегка отклонялся от нуля, я наслаждалась живой, будоражащей кровь атмосферой. Теперь же, тело впитывает в себя все и даже больше. И это ужасающе и прекрасно одновременно. — Di dove sei, bella? — окрикивает меня пожилой мужчина в соломенной шляпе, выглядывая из дверного проема маленького ресторанчика. Большие окна распахнуты настежь и бледно голубые занавески лезут наружу, развиваясь словно паруса на палубе. Фасад невысокого здания окутан темно-зеленым плющом сверху до низу, постепенно перекидываясь на небольшой синий карниз, отбрасывающий необходимую тень на маленькую веранду. — Vengo dall'America, — среди местных я сильно выделяюсь, поэтому подобный вопрос нисколько не удивляет. — Я немного знаю английский, bella. Мой сын живет в Лос-Анджелесе уже много лет, — улыбается старик и вокруг его карих глаз собирается сетка глубоких морщин. — Заходи, угощу тебя лимонным пирогом! — Я спешу, — мой лживый отказ сопровождается настойчивым спазмом желудка от того, что к двенадцати я не удосужилась положить в рот и крошки. — В Италии не принято спешить. Заходи быстрей, пока солнце не сожгло твою бледную кожу! Незнакомец тепло смотрит и, не отводя взгляда, выдвигает стул чуть в сторону, хлопая по мягкой стеганой подушке на сидение широкой ладонью, в очередной раз приглашая на лимонный десерт из меню. Седые волосы выбиваются из под шляпы, касаются морщинистых скул с ямочками и лезут в глаза, пока он не заправляет их за уши. Мужчина скрываться за массивной дверью, кинув мне короткое — «садись», как будто точно, знает, что я останусь. И пока мои голые руки припекает высоко стоящим в небе солнцем, а аромат свежей выпечки моментально увеличивает слюноотделение до максимальных пределов нормы, я все же делаю шаг в сторону кованого столика, усаживаясь в тени недалеко от входа. — Держи, cara mio! — трясущийся десерт бледно-желтого цвета опускается на тарелке с ажурными краями прямо передо мной: фарфор звонко клацает о столешницу. — Его только что приготовила моя жена. За сорок лет брака она ни разу не приготовила его плохо, так что он точно тебе понравится. — Я бы хотела еще чашку эспрессо, если это возможно, — беру маленькую вилку в руки, нервно прокручивая ее между пальцами. — В этом мире нет ничего невозможного, bella! Мне хочется тут же опровергнуть его высокопарную реплику. Как минимум, его жизнерадостность кажется мне невозможной. Как максимум его брак длиною в сорок лет кажется мне слишком даже невозможным. И это то, что я навскидку могу сказать после первых минут скомканного общения. Я не могу даже нормально начать чертовы отношения. И уж точно не могу представить, что их возможно сохранять на протяжении сорока лет подряд. Это просто безумие! Ну, либо я не создана для подобного… — Mama Mia! Bella, ну почему же ты такая грустная? — вздыхает мужчина, обращая свободную от чашки кофе ладонь к небесам. — Как будто все горести мира обрушились на твои хрупкие плечи! — Спасибо, за пирог и кофе, но bella не желает вести бесед, — привычный саркастичный тон в ответ на точное замечание лезет наружу, хотя итальянец не вызывает во мне неприязни. — Очень зря! — успешно проигнорировав мои слова, продолжает старик. — Все людские проблемы от того, что кто-то не желает говорить, bella. Ну, а кто-то слушать. — Извините, но я, действительно, хочу побыть в тишине, — его витиеватые изречения, похожие на сборник афоризмов, записанных где-то на подкорке в далекой молодости, уж очень напоминают мне диалоги с родной матерью, а это определенно не то, что способствует очистки разума, о которой я так мечтаю. — Ох, bella, в Италии нельзя быть в тишине! Тут происходит жизнь! А она громче всего! — бросив прощальный насмешливый взгляд, мужчина оставляет меня наедине, скрываясь в здании из которого звучит тихая фортепианная мелодия. — Приму к сведению, — тарахчу себе под нос, зная, что старик точно не услышит, и отламываю кусочек лимонного десерта. Вкус поражает своей изысканностью, и на секунду я даже прикрываю глаза в наслаждении. Судьба или же я сама привели меня по этой улице к дверям этого места с выцветшей на солнце вывеской? Где эти границы? Когда заканчивается предначертанное и начинается зависящее лишь от нас? Сегодняшний день, откровенно, лучше многих за последнее время. Он тянется медленнее остальных, собирается мелкими капельками пота у висков, немного горчит на языке вместе с кофе, но приносит какое-то поразительное успокоение. Впервые за почти два месяца я не отрицаю, а просто принимаю. Наконец устаю от мучительных самокопаний, борьбы и просто принимаю приглашение на чертов пирог, оказавшийся самым вкусным из того, что я ела в жизни. Принимаю то, что от собственных чувств, вероятно, не убежать ни в Италию, ни в Нью-Йорк, ни на идиотский край света. Принимаю, что все же хочу поговорить с Торпом о случившемся, потому что не готова оставаться в неведении, словно слепой котенок. Принимаю, что поступила с чувствами Тайлера самым отвратительным образом, посчитав возможным использовать их в личных целях, не давая ничего взамен. Принимаю, что я уже давно не девочка с ледяным сердцем, заботящаяся лишь о себе. Принимаю, что пора идти дальше. А также принимаю собственные желания и… абсолютно иррациональную любовь. — Это тебе, bella! — мужчина возникает внезапно, забирает опустевшую тарелку и кладет на ее место красную розу. — Самые красивые, всегда самые колючие. — Спасибо, — немного теряюсь от брошенного им бессмысленного факта. — Сколько я должна? — Твоей улыбки будет достаточно, cara mio! — уголки моих губ непроизвольно ползут вверх и старик тихонько хохочет, поднимая тарелку к верху. Прямо к небу, неожиданно затянувшимися темными облаками будто благодарит вселенную за мое подобие счастья, отразившегося на лице. Крошки сыплются на землю, а я лишь молчу в ответ, провожая медленно удаляющуюся фигуру взглядом. Делаю последний глоток кофе, и вопреки словам мужчины, оставляю деньги под чашкой. Забираю цветок и ухожу прочь с чувством несвойственной мне теплоты внутри. Вновь погружаюсь в собственные мысли и просто бездумно иду вперед. Шагаю по неровной брусчатке, оглядываясь по сторонам, не имея четкого плана. Как научил меня он, тогда в Чикаго. Просто гуляю. Перед глазами сменяются пейзажи, как кадры в ретро фильме. Повсюду дома с цветными витражами, люди облаченные в хлопковые летящие ткани, ароматные лавки с фруктами и цветами, развивающееся еще мокрое белье над головой, развешенное меж узких улиц на веревках и запах соли, приглашающий на свидание с побережьем. Так проходит час. Может два. А может и больше. Небо затягивается все сильнее и первые капли дождя касаются моего лица. Легко и приятно скользят по коже, выступают темными мелкими пятнами на одежде и собираются прозрачными бисеринками на небольшом бутоне, подаренного цветка. Я замираю на тротуаре, осматриваю пустынную улицу и прикрываю глаза, делая несколько глубоких вдохов. Так тихо и так спокойно. Снаружи и внутри. Впервые за много дней. А возможно, и впервые в жизни. Считать про себя до пяти ради стабилизации сердечного ритма по совету психолога мне никогда не помогало, но сейчас я хочу это сделать, чтобы замедлиться и в полной мере осознать происходящее. Почувствовать. Момент и себя. Первые три счета теплый ветер треплет мои распущенные волосы, постепенно намокающие от дождя. Челка сбивается в сторону и липнет ко лбу. На четвертый — все звуки исчезают, оставляя лишь мерное постукивание пульса под кожей. За последний, пятый счет — сжимаю стебель розы во влажной ладони, и острые шипы впиваются в кожу до упоительной боли. Я чувствую себя живой. Распахнув глаза, быстрым шагом иду к перекрестку, чтобы спрятаться под маркизами небольшой продовольственной лавки на соседней улице и вызвать такси домой. Мелкая дрожь прокатывается по спине вдоль позвоночника и неприятное чувство соприкосновения мокрой ткани с кожей заставляет морщиться. На ходу роясь в сумке, пытаюсь вытянуть телефон, как назло застрявший где-то между страниц блокнота, лишь иногда поглядывая перед собой. На улицах никого из-за внезапной смены погоды и город сразу кажется иным. Открывается с абсолютной новой, ранее незнакомой стороны. Зря старик сказал, что в Италии невозможно оказаться в тишине. Нужно будет зайти за очередной порцией пирога и рассказать ему об этом моменте. Добираюсь до угла дома и, наконец вытянув гаджет из сумки, смотрю на табличку с адресом, параллельно открывая приложение убера. — Ну же! — мокрый экран не реагирует на движение пальцев и не позволяет ввести адрес местоположения. Все же стоит предварительно укрыться от дождя — бороться со стихией не имеет никакого смысла. Делаю решительный шаг на дорогу, отвлекаясь на яркую вспышку молнии в темном небе, и в ту же секунду вместе с раскатом грома тишину разрезает оглушительный визг тормозов. Я успеваю лишь перевести взгляд вправо, услышать надрывный гудок, разрывающий барабанные перепонки и почти мгновенно почувствовать соприкосновение бампера маленького авто с собственным телом. Красный фиат сшибает меня с ног, не успевая затормозить вовремя, и я валюсь на землю, прям как в кино, на моменте с замедленной съемкой, совсем забыв о правилах группировки при падениях. «Колени к груди, голову к коленям», — как-то так должно быть в идеальном мире. В мире, где моя хваленая реакция не покинула меня вместе с прежней эмоциональной холодностью.  Забавно, как спокойствие, наполнившее меня пару часов назад, сокрушительно разбивается в прямом смысле этого слова вместе с моим телефоном, выскользнувшим из рук прямо под колеса машины. Я слышу хруст стекла и вижу, как роза с тонким стеблем тонет в грязной луже по соседству. Будь я на метр дальше, отделалась бы испугом и парой ругательств о своей невнимательности. Посмотри я по сторонам, как сказано в чертовых правилах, мои колени не были бы разбиты в кровь, а голова не коснулась бы мокрой брусчатой дороги.  На мгновение кажется, что я полностью теряю связь с реальностью. В висках истерически стучит, как на параде в День независимости. Вот сейчас действительно бы не помешало посчитать до пяти, ведь сердце колотится в груди, как бешеное, а пульсирующая во всем теле боль усиливается с каждым вздохом.  Объективно, удар оказался не критичным, хотя с моей комплекцией любое столкновение с движущимися объектами из металла чревато последствиями. Примерно сорок девять килограммов после плотного приема пищи против двух тонн итальянского автопрома даже на минимальной скорости при торможении способны отлично усложнить мою жизнь и украсить тело роскошными синяками и ссадинами. Приподнимаюсь на сбитых локтях и опускаю расфокусированный взгляд вниз, наблюдая, как по платью медленно расползаются капли крови. Они все падают и падают сверху вместо дождя. Или вместе с ним. Сложно утверждать что-либо в данной ситуации. Подношу дрожащую от бушующего в крови адреналина ладонь к лицу, провожу по саднящей коже и понимаю, что при падении рассекла бровь. Очевидно сильно, потому и столько крови. Она горячая и льется по пальцам и лицу без остановки, затекает в рот, попадает на язык и отдает ярким металлическим привкусом. — Dio mio! Signora, sta bene? Signora? — испуганный работяга в джинсовом потрепанном комбинезоне присаживается рядом. Его кудрявые волосы мгновенно намокают и становятся еще темнее. Почти такими же черными, как мои. Он упирается коленями прямо в лужу, не обращая внимание на дискомфорт, и удерживает меня за плечи, слегка хлопая по щеке и стараясь привести в чувство. Вид у меня, вероятно, не самый бодрый, потому что глаза молодого итальянца полны ужаса, и я с трудом понимаю, что он говорит постоянно хватаясь за сердце, хоть и прекрасно владею языком. Наверное, я приложилась головой сильнее, чем показалось в первые пару минут. Намного сильнее, потому что тошнота подкатывает к горлу, и все идет кругом, не давая ухватиться за окружающую реальность. Желудок перекручивает, стягивает жутким спазмом и мне кажется, скажи я хоть слово, наружу сразу же выйдут две чашки кофе с лимонным пирогом сверху, вместо необходимой просьбы о помощи подняться с грязной дороги. Парень аккуратно приподнимает меня, подхватывает сильными руками под локти и ставит на ватные ноги, продолжая бесконечно извиняться, пока кровь продолжает струиться по моему лицу, придавая еще больше цвета сегодняшнему дню. Дождь льёт пуще прежнего, усложняет видимость, но я все равно судорожно оглядываюсь в поисках сумки, чтобы потом не заниматься восстановлением документов месяцы напролет. Нормально ли, что нежелание слоняться по государственным учреждениям для меня страшнее, чем кровавое ДТП с моим участием в другой стране? Отчего-то мне все это видится безумно комичным и хочется рассмеяться в полную силу. Может быть из-за сотрясения головного мозга, а может от того что жизнь решила вместить в сегодняшний день весь спектр ощущений, вероятно, услыхав, от местных сплетниц, что я открыта к новому и неизведанному. Жаль, что вместо очередного приглашения на кофе с десертом, а получила жесткое столкновение с реальностью во всех смыслах этого слова. — Portami all'ospedale e portami la borsa, — собрав мысли воедино тихо произношу я, когда парень подводит меня к двери автомобиля, придерживая за талию, словно чертову хрустальную вазу. Трясущимися руками усаживает на заднее сиденье, заваленное инструментами вместе с каким-то еще непонятным хламом и смотрит так напугано, что не сразу понимает, о чем я вообще его прошу. Но потом судорожно кивнув, бежит сквозь ливень за сумкой, аккуратно кладет ее рядом, отбросив ненужные вещи на пол, и усаживается за руль, быстро срываясь с места.  Перед глазами все плывет. С радиоприемника сквозь помехи доносится тихая мелодия, которой при всем желании не разобрать. До больницы вряд ли ехать дольше десяти минут, ведь городок совсем крошечный, но все же следовало бы чем-то прижать рану на голове, так как упасть в обморок от кровопотери мне хочется в последнюю очередь.  — Hai qualche straccio? — спрашиваю я, оглядывая салон авто. — Si, si! — он нервно копается в бардачке, впиваясь в тонкий руль сильнее, и достает помятую белую футболку. Протягивает мне и я в очередной раз вижу как плещется  паника в его глазах. Липкая и маниакально поблескивающая на свету. Кажется, он вот-вот расплачется несмотря на всю свою мужественность, опасаясь, что не успеет довезти меня до больницы. Мне же хочется его слегка успокоить, ведь я точно не собираюсь умирать на заднем сидении фиата, так же как и не собираюсь обвинять его в случившемся. Не планирую заявлять в полицию или привлекать любое другое излишнее внимание к своей персоне, но сил внезапно становится катастрофически мало. Произнести хоть слово приравнивается к восхождению на вершину чертовой Этны и поэтому, я лишь прижимаю хлопковую ткань к лицу, прикрывая глаза в целях энергосбережения. Чувствую, как ткань постепенно мокнет от крови и надеюсь, что не схвачу какое-нибудь заражение. Постепенно сумбур в голове утихает, а в сознание наступает тишина, какой последнее время не было даже во сне. Голоса собственного внутреннего «я» умолкают и им на смену приходит пустота.  Так странно. Так темно.

***

— Мисс, вы говорите по английски?  — яркий свет фонарика прямо в глаза заставляет щурится, отчего бровь моментально пронзает вспышка сильной боли. Я часто моргаю, раз пять не меньше, прежде чем понимаю, что все же отключилась в машине, сбившего меня на перекрестке Луиджи. Ну, или какое тут самое популярное имя среди местных?! — Да, — голос звучит непривычно хрипло. — Долго я была без сознания? — Не больше десяти минут, — доктор пропускает вперед медсестру, что без промедлений принимается за обработку ссадин. — У вас сотрясение. Сейчас сделаем КТ и подтвердим степень тяжести. В любом случае, с учетом потери сознания, нужно остаться в больнице минимум на сутки. Порез на брови очень глубокий, так что наложим швы. В остальном вы легко отделались. Кому можно позвонить, чтобы вас забрали после? — Я здесь одна и… — обрываясь на полуслове, шиплю сквозь стиснутые зубы от того, что стерильный бинт с обеззараживающим средством неожиданно соприкасается с разбитыми коленями. — Вас обязательно должны забрать после выписки, если не хотите заработать повторное сотрясение, свалившись где-нибудь от переутомления, — врач делает пометки в карте и вскидывает строгий, изучающий взгляд на меня. — Найдите помощника и не геройствуйте. — Могу я воспользоваться вашим телефоном?  — Если только быстро, сестра отвезет вас позвонить перед КТ. Отдыхайте, а я зайду позже по поводу страховки и результатов. Обработка длится вечно и похожа на изощренную пытку в стиле итальянской мафии. Молодая девушка в синих латексных перчатках дотошно очищает каждую царапину, оставшуюся на моем теле после удара, не стесняясь применять всю силу, вложенную в ее крохотные ручки, пока я, в тщетных попытках отвлечься, слежу за минутной стрелкой настенных часов. Уже почти четыре. А значит в Литл-Роке вот-вот стукнет девять утра. Оставшись без связи, но с прекрасным подарком в виде сотрясения и без того беспокойного мозга, единственным вариантом является позвонить домой и попросить Мортишу связаться с Пенелопой. Женщиной, что приглядывает за домом в Италии в наше отсутствие и не попадается на глаза в моменты отдыха, зная про любовь к уединению. Ее номер я, к сожалению, не помню наизусть за ненадобностью, что в данный момент ужасно расстраивает, ведь слушать причитания матери о моем состоянии здоровья — категорически не хочется, но придется. Другого выхода, увы нет. Из процедурной меня вывозят на коляске, как самого настоящего тяжелобольного пациента, и, на удивление, мне вообще не хочется протестовать. Все тело ломит, а голова продолжает идти кругом на какой-то ненормальной для реальной жизни скорости. Я все еще с трудом фокусирую взгляд на людях вокруг и еле шевелю пальцами, набирая номер на предоставленном во временное пользование телефоне у поста медсестер. — Уэнсдей, что-то случилось? — раздается женский голос после пары длинных гудков. Я слишком редко звоню, чтобы подобное не вызывало вопросов и подозрений. — Я в больнице, но все в порядке, — говорю сдержанно и быстро. — Предвосхищая твои вопросы, сразу скажу, что нет, вам не нужно приезжать и да, я точно в этом уверена. — Дорогая, я все же переживаю…  — Тогда позвони Пенелопе, — пропускаю мимо ушей ее тяжелый театральный вздох прямо в трубку. — Телефон разбился, а завтра мне понадобится небольшая помощь с выпиской. Ориентировочно к пяти вечера. Госпиталь Святого Себастьяна. — Хорошо, тучка. Береги себя и… — Еще позвоню, — в висках нарастает неприятная пульсация: отдает тупой болью куда-то в затылок, заставляя поспешно прервать рвущиеся наружу речи матери полные неуместной печали и драматизма.  Последующие пару часов пролетают быстро: пара тестов, анализы «на всякий случай», три аккуратных шва над бровью после укола местной анестезии, круглые таблетки в больших количествах, чтоб ликвидировать симптомы сотрясения, много вопросов о самочувствии, два приступа тошноты, одна попытка поесть и постоянное, неимоверно сильное желание спать. Мои глаза начинают предательски краснеть и слезиться от усталости, больничная койка кажется самым удобным местом в мире и даже запах лекарств, смешавшийся с ароматом накрахмаленных до скрипа простыней, поразительно приятен. Веки натурально слипаются, но доктор, чье имя и фамилию я не успеваю запомнить, заходит в рамках обхода, как и обещал. Подтверждает диагноз — «сотрясение мозга средней тяжести», оставляет брошюры о правилах восстановления, рекомендуется пить больше жидкости и обещает выписать завтра после пяти, если за мной  все же приедут.  Я пытаюсь слушать, старательно вычленяю важное из потока информации, параллельно думаю о том, что Пенелопа возможно водит, как улитка и поэтому добираться домой придется больше получаса, но как только врач произносит свое прощальное «выздоравливайте», — засыпаю без единой мысли в голове, словно по щелчку пальцев.

***

Новый день начинается с головной боли, продолжается ей же, а к пяти, я подумываю продать душу дьяволу и, теперь уже намеренно, бросится под колеса случайного автомобиля. Выписка занимает около часа и то, лишь из-за того, что непомерное количество однотипных форм отказов и согласий требует моей подписи на каждой чертовой странице в правом нижнем углу. Тошнота все еще подкатывает к горлу, долго стоять на ногах совершенно не представляется возможным. Поэтому, обреченно усевшись на кровать лицом к окну, я начинаю разглядывать мелкую зеленую листву неизвестного мне дерева, будто ничего интересней в моей жизни и не было. — К вам пришли, мисс Аддамс, — раздается за спиной мелодичный голос медсестры. — Pensavo che non saresti venuto, Penelopa, — медленно оборачиваясь, произношу я и перед глазами выступают черные пятна. На пороге, рядом с девушкой в форме, стоит вовсе не грузная женщина средних лет по имени Пенелопа. И голова, кружится, не только от недавнего сотрясения. А холодные мурашки расползаются по коже не от внезапного перепада температуры. — Что… ты здесь делаешь… — облизываю внезапно пересохшие губы и чувствую, как в горле застревают слова вместе с воздухом. — Боялся, что больше никогда не смогу увидеть тебя… — так же тихо отвечает Торп, глядя на меня глазами полными непонимания и тревоги.