Согласна.

Начало марта. Италия, Позитано. «Не сейчас», — произношу в ответ Торпу на причину его столь неожиданного визита. Все это больше подходит для слащавых ромкомов с грустной музыкой, нежели для реальной жизни, в которой сутки назад мне наложили три аккуратных шва над бровью, предварительно упаковав в пластиковый пакет залитое кровью хлопковое платье. Наверное, не закружись голова предательски сильно, я бы так и стояла у больничной койки, как статуя времен Ренессанса, впившись немигающим взглядом в до боли знакомый образ с собранными в небрежный пучок волосами на затылке. Но у меня чертово сотрясение и поэтому, медсестра в темно-синей униформе старательно усаживает меня в кресло-каталку, что по правилам госпиталя должно довести каждого пациента при выписке до светящейся таблички «выход», и неторопливо напоминает о мерах предосторожности, пока внутри меня все тошнотворно сжимается от иррационального страха: желудок, легкие и, конечно же, сердце. Возможно, я бы даже усмехнулась очередной идиотской реакции тела на вновь столь близкое присутствие Ксавье в моей жизни, но цветные мушки перед глазами путают мысли и эмоции лучше самого крепкого алкоголя. Поразительно, что боязнь его близости кажется в разы сильнее, чем обеспокоенность функционированием собственного тела, в данный момент упакованного в абсолютно безвкусные майку и шорты, купленные в больничном холле первого этажа за неимением альтернативных вариантов. Мы молчим. В стерильных коридорах госпиталя, в ожидании такси и всю дорогу после, аж до чертовой улицы Via Cristoforo Colombo. Ровно двадцать восемь минут и еще несколько секунд погрешности с момента приглушенного скрипа колес черного мерседеса до громкого щелчка в замочной скважине дома на побережье. Почти полчаса невыносимой звенящей тишины, наполненной липкой неловкостью и короткими, урывистыми взглядами, брошенными как-будто невзначай. — Ванна справа по коридору, гостевая комната в конце, кроме кофе на кухне ничего нет, но Пенелопа обычно привозит еду по понедельникам. Хотя, я не уверена, что… — Уэнс, прекрати, — Торп жестко прерывает мой нервный монолог, льющийся наружу исключительно от безысходности, пока я бросаю ключи в керамическую чашу у зеркала. Длинные пальцы касаются переносицы в привычном жесте и, на секунду прикрыв глаза, он делает глубокий вдох, как будто видеть меня физически больно. Теперь я могу понять это чувство. — Я действительно устала, — коротко объявляю, зная, что за этим его «прекрати» с придыханием точно последует нечто большее. Слабость разливается по телу словно снотворное, пущенное прямиком в вену вместе с очередной порцией ноющей боли в сбитых коленях и локтях. Стоять в небольшой прихожей, зажатой между гигантской пальмой и незваным гостем – слэш – сиделкой для пострадавших в ДТП, становится совершенно невозможным, поэтому, оставив Торпа за спиной, делаю пару шагов в сторону гостиной и присаживаюсь на подлокотник кожаного кресла, чтобы не свалиться в обморок по глупой неосторожности, впиваясь в обивку острыми ногтями. Просто по привычке, а не от злости. Просто, чтобы не терять связь с реальностью. — А я действительно думал, что ты умерла, — его чертов взгляд пробивает насквозь. Прошибает электрическим ударом и заставляет крупные мурашки бежать по телу: от кончиков пальцев до шейных позвонков. Не нужно устраивать сеанс со спиритической доской и свечами, капающими воском на пол, чтобы понять откуда он вообще узнал о неприятном инциденте. Либо это была Мортиша, либо сам Иисус отправил его в Италию, предварительно шепнув адрес на ухо. В любом случае, каждый из них преследует исключительно собственные интересы. — Ну как видишь — это не так, — развожу руки в стороны, слегка морщась от боли в мышцах и отвожу взгляд, и без того зная реакцию на мой саркастичный тон. — Так что прекрати смотреть на меня, словно я восстала из мертвых, а ты был на похоронах. — Я идиот, Уэнсдей… — еле слышный шепот отдает глухим ударом в области сердца. Жизненно важный орган сначала истерически бьется о ребра, а после быстро проваливается куда-то глубоко вниз, замедляя пульс до критической отметки. — Это не новость, — меня начинает мутить: то ли от осознания, что стремительно надвигающийся откровенный разговор уже начат вопреки первоначальным планам, то ли больничная еда просится наружу, то ли организм и вовсе сдает позиции, прощаясь с крохами спокойствия из-за совокупности всех вышеперечисленных факторов. — Просто дай мне шанс все объяснить… — Торп, у меня честно нет сил, чтобы слушать что-либо сейчас. И даже если бы и были, я не уверена, что… — Черт, Аддамс! — говорит он на выдохе. — Я не могу без тебя. Слова, щедро пропитанные отчаянием и болью отскакивают от стен в окружающем полумраке и окончательно сносят границы, что предполагаются для людей, оставшихся в крайне сложных межличностных отношениях. Я наконец поднимаю голову вверх и больше не могу сдержать все то, что кипело много недель подряд внутри. Искрилось словно оголенные, вырванные с корнем провода и прожигало дыры, не давая спать по ночам. — А вот это хрень полная, Ксавье! — прилив энергии вспыхивает за секунду словно спичка. — И прошедшие два месяца прекрасное тому доказательство. Ты оставил меня там посреди чертового аэропорта! Ты точно знал чего хотел и сделал это! Не смей говорить, что не можешь жить без меня, понял?! Не смей говорить, что тебе плохо! Потому что это ты виноват, мать твою! Ты проснулся чертовым утром в Чикаго и был отвратительно счастливым, как и я! А потом просто попросил выбрать Тайлера! — встаю с кресла, пока руки истерично трясутся от эмоций и перевозбуждения. — Тайлера, черт возьми! Как бы я хотела выбрать его вместо тебя! — сильно бью кулаком в широкую грудь, хотя это точно не доставит ему должного дискомфорта. — Но ты приложил максимум усилий, чтобы этого не случилось! И ради чего?! Чтобы просто трахнуть меня?! Чтобы потешить свое километровое эго?! Твои слова ничего не стоят, Торп! И я ничерта не понимаю, чего ты хочешь от меня! Особенно сейчас, когда ты снова здесь. Смотришь, своим жалостливым взглядом, как будто это я выбросила тебя словно надоевшую игрушку! На секунду мне кажется, что я задыхаюсь: пытаюсь сделать глоток, но весь воздух будто выкачали из организма и мира в целом. Голова идет кругом и адреналин, бушующий в крови, тихонько растворяется в образовавшейся паузе, заполненной лишь нашим тяжелым дыханием. — Я сделал это для тебя, потому чт… Его попытка объясниться пресекается жесткой пощечиной. Абсолютно незапланированной и хлесткой. Слова тонут в оглушительном ударе, звенящем на задворках сознания и эхом резонирующем в ушах. Я бью наотмашь и, сама пугаясь столь импульсивной реакции тела, моментально делаю шаг назад, пока адреналин растекается по венам. Движение рваное и необдуманное. Продиктованное самой природой и не поддающееся контролю. Оно живое и, на удивление, приносящее облегчение. — А это для тебя, Ксавье. Я вижу, как он поправляет выбившиеся из пучка волосы, как стискивает челюсти и мышцы перекатываются под кожей. Вижу, как скулы заостряются и глаза темнеют на пару тонов, пока красный отпечаток моей ладони расцветает на бледной щеке. — Давай. Кричи. Ударь еще раз, — быстрый шаг навстречу отнимает последние сантиметры, оставшиеся между нами. — Это ничего не меняет, — широкие ладони опускаются на мои подрагивающие руки и стискивают запястья словно оковы. — Но ты выслушаешь меня, потому что я никуда не уйду. Даже если мне придется ждать еще два месяца или даже два гребаных года — я больше не собираюсь оставаться в стороне, — стальная хватка становится чуть мягче и его пальцы, тихонько поглаживают кожу. — Я знаю, что виноват, — прикосновения стекают вниз словно вода и заставляют вздохнуть громче необходимого. — Я испугался и я… Черт возьми… Я люблю тебя, Аддамс, понятно?! Господи… Так сильно люблю тебя, что не хочу потерять, не хочу ни с кем делить, не хочу… Я поступил, как последний придурок и я знаю это. Тяжелая пауза повисает в воздухе и заставляет нервно сглатывать вязкую слюну, скопившуюся на корне языка. Напряжение концентрируется над головой словно темное грозовое облако, пока я утопаю в собственной истерике, панике и его прикосновениях, которые тело помнит намного лучше, чем казалось. Уолтер Кеннон в свое время выделил две реакции на надвигающуюся опасность. Так называемое «бей или беги» — состояние, при котором организм мобилизуется для устранения внешней угрозы. В данный момент чертово откровение по ощущениям приравнивается к выстрелу с близкого расстояния прямо в сердце. Слышишь щелчок затвора, понимаешь, что бежать бесполезно, но все же симпатическая нервная система активизирует оставшиеся внутренние резервы и заставляет действовать. Заставляет попытаться. Мышцы напрягаются, пульс шкалит за сотню, зрачки расширяются…и я бегу, как и описано в учебниках. — Где гостевая, ты уже знаешь, — поспешно разворачиваясь в сторону своей комнаты, бросаю я, выходя из ступора. В висках пульсирует и перед глазами не больше тридцати процентов существующей реальности, пальцы холодеют, как при минус тридцати, и липкий пот выступает на коже, пока губы сохнут от частых, прерывистых вдохов. После громкого дверного хлопка, знаменующего пребывание в гордом одиночестве и темноте собственной комнаты, я медленно сползаю по стене на пол, устремив взгляд в потолок. И по мере того, как кислород вновь начинает наполнять легкие, а эмоции перестают разрывать на части, как плотоядные хищники свою добычу, в ушах все отчетливее гремят необъяснимо волнующие все внутренности слова: Я люблю тебя, Аддамс. Люблю тебя. Люблю. Тебя.

***

Находиться на одной территории с Торпом оказывается намного сложнее, чем учить мертвые языки по книгам из пыльной библиотеки отца. Я все еще мучаюсь от периодических вспышек головной боли, заглушаемых лишь горсткой овальных таблеток и не понимаю, что вообще должна в итоге сказать или сделать, несмотря на первоначальную решительность. Я не могу ответить, не могу подтвердить, не могу опровергнуть. Не могу спокойно молчать, не могу игнорировать и даже, черт возьми, не могу дышать, когда он находится рядом. Мы с Ксавье застряли где-то между. Посреди очередной ненавистной мне неопределенности. В слепой зоне — опасной и непредсказуемой. Вот уже несколько дней меня бросает из стороны в сторону: раскачивает на метафорических качелях, шатает на волнах, как во время девятибального шторма. Пять минут холодной ярости и две обжигающего желания — вот она моя песня, заевшая в проигрывателе сознания. Я схожу с ума, а он ждет, как и обещал, изучающе поглядывая в мою сторону каждый чертов день. Он молчит и просто находится рядом, пока его запах медленно проникает мне под кожу, разливаясь по артериям словно самый опасный яд. Пока тяжелый взгляд его зеленых глаз скользит по телу и выкручивает суставы до жгучей боли, что, к сожалению, не купируется ибупрофеном. Торп обрабатывает мои ссадины дважды в день с дотошной кропотливостью и заботой без малейшего намека на лишние прикосновения. Аккуратно, четко и, абсолютно точно, доводяще до приступа отчаяния. Мне хочется кричать, срывая голос, от того, что даже в момент соприкосновения марли, пропитанной заживляющим средством, с израненной кожей, душевные терзания все равно с большим отрывом побеждают по уровню боли, пересекая финишную прямую с опережением, и в очередной раз задают новые улучшенные показатели. Теперь нас разделяет пара метров. Он чувствуется. Видится. Слышится. Он ждет. И я сдаюсь. Терпение лопается, как воздушный шарик перенасыщенный гелием, и я, запинаясь о собственные ноги в истерической спешке, прихожу в комнату в конце коридора после захода солнца, когда за окном уже настолько темно, что мое раскрасневшееся от напряжения и предвкушения лицо — не разглядеть. На часах — время чертовых откровений. «Расскажи мне все», — бросаю я, усаживаясь на кровать рядом с Торпом, и, кажется, не слышу даже собственного голоса от того с какой силой в ушах шумит кровь. Проходит минута, а может и больше прежде, чем Ксавье неторопливо переводит свой уставший взгляд с окна на меня и начинает говорить о том, что происходило тогда и происходит прямо сейчас. Слова рисуют акварельную картинку в затуманенном волнением сознание рваными мазками и сразу объясняют слишком многое. То, что я старательно игнорировала, о чем не задумывалась или же не замечала. Прямо сейчас Торп пытается быть максимально открытым, услышанным и понятым, а я просто пытаюсь дышать, пока ледяные стены внутри рушатся с оглушительным треском от каждой его новой реплики. Пока множество мелких деталей обретают смысл и становятся в ровный ряд, как карандаши в еще нераскрытой блестящей упаковке. Он рассказывает обо всем: местами сумбурно, порой тише, чем говорил до этого, иногда слишком долго подбирая необходимые выражения, что хоть на грамм приблизят к сути, но все же — абсолютно все. Про чертовы сны и про то, как сам не понял в какой момент зашел настолько далеко в своих чувствах, как рисовал до утра лишь бы не думать, как пил, как пытался переключиться, как уговаривал себя не терять голову и как по-мальчишески испугался, не имея на руках достаточного количества козырей против самой жизни. Он морщит нос, когда говорит о Тайлере, хотя определенно точно не хочет выдать собственного раздражения и ревности, сводит брови к переносице, при упоминание Винсента и насмешливо улыбается, поджимая губы и прикрыв глаза ладонью, когда признается, что Мортиша умело сыграла на всех его страхах в день аварии и не только. Он говорит, я слушаю. Он открывается полностью и это то, чего мне по-настоящему хочется. Это то, что действительно нужно. Это больше не пугает. Время пришло. Под утро мы лежим в полнейшей тишине поперек кровати словно размороженные рыбные палочки на пластиковой тарелке и смотрим друг на друга, пока рассветные лучи еще не проникли в комнату сквозь огромные незашторенные окна. Без слов, без ожиданий, без претензий и без четких планов. Как будто мы видим друг друга впервые. Как будто мы больше не Уэнсдей и Ксавье. Не наследники Аддамсов и Торпов. Как будто он никогда не бросал меня, а я не попадала под колеса красного фиата. Как будто я не клялась, что все в прошлом. Как будто нас не свел идиотский родительский контракт. Как будто мы не играли в прятки в фамильном поместье много лет назад. Как будто я не была девочкой с косичками, а он пухлым мальчиком, что остался без матери. Как будто ничего этого не было. Как будто все только начинается.

***

Я просыпаюсь от невыносимой жары, ощущая себя словно в чертовой пустыне Гоби. Стрелки на часах показывают — три пятнадцать и осознание незапланированного пробуждения среди ночи вырывает лишь обреченный вздох, быстро растворяющийся в жаркой темноте комнаты. На днях Пенелопа предупредила о возможном скачке температуры, но я, конечно же, не придала этому особого значения, наивно полагая, что повышение в марте — это максимум семьдесят семь по фаренгейту, а не вся чертова сотня при умопомрачительной средиземноморской важности, не позволяющей вздохнуть полной грудью. Неимоверная духота, не свойственная субтропикам в это время года, настигла Позитано сегодня в обед, но блага цивилизации в виде систем кондиционирования успешно справлялись со своей задачей, позволяя спокойно существовать и даже работать над книгой, не боясь умереть от обезвоживания. Необходимо было лишь оставаться дома, чтобы по неосторожности не схватить солнечный удар в этот «чудесный» жаркий день. Оставаться дома вообще стало моим любимым занятием в последние месяцы. А после приезда Торпа, и особенно после того, как все жирные точки над «i» были расставлены, дом на побережье стал своеобразной нейтральной территорией, где мы заново привыкали друг к другу. Неторопливо узнавали каково это быть рядом и не сжигать друг друга до тла недосказанностью, неконтролируемой страстью или же взаимными словесными нападками. Мы снова вернулись к чертовым переговорам. И в этот раз, на удивление, к более успешным. Мы решили идти от обратного и впервые за все время начали больше говорить и меньше сублимировать раздражение в секс и саморазрушение, несмотря на то, что это, как показала практика, выходит у нас лучше всего. Все эти дни, проведенные рядом, я пыталась не закатывать глаза в потолок от его нелепых запретов в связи с сотрясением и говорить сдержанное «хорошо, я не буду писать всю ночь», «хорошо, я поем», «хорошо, я не буду плавать, когда тебя нет рядом, как будто мне не двадцать, а пять», а он старался делать вид, что ему не нужны озвученные мной вслух ответные признания в чувствах и готовил на завтрак фриттату с овощами, заставляя съесть огромную порцию целиком. Каждый вечер, после захода солнца мы смотрели старое детективное кино, сидя плечом к плечу и я каждый раз засыпала, не дождавшись финальных сцен с разоблачением, вдыхая древесный аромат его парфюма, что так приятно обволакивает тело и разум, расслабляя до полного беспамятства. Каждый день желание быть ближе становилось все ярче и, к сожалению, не только в духовном плане. Не то чтобы мы решили взять обет целомудрия, но с физической близостью было решено повременить из соображений безопасности собственного ментального благополучия. Не хотелось бы вновь скатится в совершенно ненужную нам плоскость, забыв о главном, в очередной раз заменив слова — оргазмами. Энид говорит, что секс — абсолютно недейственный способ урегулирования конфликтов и я с этим более, чем согласна. Согласна ровно до того момента, пока его руки не касаются меня в почти случайных, невесомых движениях, оставляя чертовы ожоги. В ту секунду, когда его ладони в сантиметре от моего тела — организм активизирует все нервные окончания и начинает натурально сходить с ума, словно под действием афродизиака, подкидывая воображению лишь непристойности, никак не связанные с успешной терапией, что делает из людей те отвратительно счастливые пары из агитационной рекламы на ТВ. С трудом дотянувшись до пульта управления, жму кнопку «ON», но реакции не следует. Включенный перед сном кондиционер больше не издает нервирующих дребезжащих звуков, испуская прохладные, воздушные потоки. И походу уже давно, потому что взмокшие волосы неприятно липнут к коже, а капельки пота, выступающие по всему телу, медленно скользят вниз, впитываясь в хлопковую ткань пижамы и темных простыней, пока вокруг расползается оглушительная тишина, наполненная лишь моим тяжелым дыханием сквозь слегка приоткрытые, сухие губы. Липкий влажный воздух окутывает меня своим жаром, заставляя поспешно вскочить на ноги, окончательно потеряв сон. Быстро собираю волосы в хвост и торопливо иду в сторону кухни, чтобы наконец унять безумную жажду. Пить хочется безумно: во рту отвратительно вязко, как после злоупотребления самым терпким вином из возможных и, кажется, даже слюна испарилась, неумолимо приближая момент обезвоживания. Босые ноги тихонько касаются плитки и даже она — отвратительно горячяя, несмотря на невозможность подобного сценария. Почти в беспамятстве открываю створку холодильника и ледяной воздух моментально прокатывается приятной волной по разгоряченному телу, даруя хоть какое-то подобие облегчения. Вытягиваю стеклянную бутылку и сразу делаю несколько больших глотков, чувствуя, как холодная жидкость растекается по грудной клетке и внутренним органам, а по пальцам текут капельки конденсата от перепада температур. — Не спится? Я вздрагиваю от неожиданности, обливая водой майку и нервно сглатываю мимолетный испуг, вставший комом поперек горла, прежде чем обернуться на знакомый голос. — Проснулась из-за жары. Кажется, кондиционер сдох. — Не хотел напугать, — облокачиваясь о кухонный остров произносит Ксавье, вероятно, заметив мою реакцию. — Дело не в кондиционере, кажется, нет электричества во всем квартале. — Как вовремя… Делаю еще один глоток, одновременно с тем закрывая дверцу холодильника, и комната стремительно погружается в кромешный мрак. Только узкая полоска лунного света настойчиво пробивается сквозь шторы. Прикрываю глаза на секунду для концентрации и медленно подхожу ближе к Торпу, шумно втягивая воздух, смешавшийся с его дурманящим рассудок запахом. — Что насчет тебя? Почему не спишь ты? — Решил окунуться. Скольжу по еле различимому в темноте полуобнаженному силуэту взглядом, крепче сжимая бутылку в руках. Цепляюсь за влажные волосы и маленькие блестящие капли, стекающие с них прямо на лицо и ниже по шее к широким плечам, по груди и линии напряженных мышц пресса, после растворяющиеся под резинкой спортивных штанов. — И как? Помогло? — жара плавит мозг и вопрос слетает с губ слишком медленно, выдавая накатывающее возбуждение, закованное в строгий ошейник в последние дни. — Немного, — отвечает он тихо. — Немного… — глаза все также жадно продолжаю блуждать по мужскому телу, а рука нерешительно тянется вперед. — Уэнс… — Холодные, — говорю с улыбкой на выдохе, когда подушечки пальцев собирают пару прозрачных капель с выступающих ключиц Торпа. Неуверенность стирается после первого же прикосновения. Хочется еще и еще, без остановки и промедления. Цепи рвутся, оковы спадают с затекших конечностей и желание моментально вспыхивает ярким, ослепительным пламенем, парализующим волю, разум, но никак не тело. Тело оживает: жжется, как огонь, плавится, как металл и притягивается словно магнитом к столь необходимому и нужному. Всего лишь шаг и я уже стою вплотную: чувствую кожей его близость. Ставлю бутылку на столешницу за спину Ксавье и сразу же после веду ногтями по влажной мужской пояснице, царапаю, словно кошка, мышцы на животе и, поддавшись инстинктам, оставляю короткий поцелуй на широкой груди, что сразу покрывается крохотными мурашками. Слышу как он начинает тяжело дышать и поднимаю глаза вверх, призывно заглядывая в его зеленые. Чертовы гипнотизирующие зеленые, что порабощают своей властностью. — Мы решили не торопиться, помнишь? — выдыхает севшим голосом, впиваясь руками в кухонный остров с такой силой, что на кистях проступают вены, а столешница вот-вот должна надломиться с тихим хрустом. — Помню, — оставляю еще один поцелуй на груди, слегка прикусывая кожу, и вижу как он нервно сглатывает, напряженно стискивая челюсти, в попытках бороться с желанием. — Тогда остановись, — почти хрипит Торп, прикрывая глаза. — Я думаю мы уже достаточно не торопились Ксавье, — прохожусь языком вдоль напряженного соска, а после обвиваю его шею руками. — Целая неделя разговоров. Неделя прогулок вдоль океана и кино, — впиваюсь в мягкую кожу острыми ногтями, как еще давно мечтала сделать и наконец вырываю долгожданный тихий рык из его груди. — Не ты ли говорил, что мужчины и женщины не могут просто смотреть фильмы? — Я хочу, чтобы ты была уверена в том, чего хочешь. — Я ценю, что ты стараешься не нарушать моего личного пространства, Торп. Но хватит быть чертовым джентльменом. Это точно не то, чего я хочу. И, наверное, это конец. Конец нас прошлых или настоящих. Конец этого чертового мира — по ощущениям, что разгораются адским пламенем глубоко внутри. Он находит мои губы за долю секунды, а я остервенело тяну его за мокрые волосы ближе, пытаясь вжаться в идеальное тело все сильнее. Я хочу проникнуть в его кровь и раствориться словно яд. Хочу, чтобы он сбивчиво дышал в такт, разогнавшемуся из-за него же сердцу, и сжимал до синяков мои бедра, чтобы прикусывал кожу до сладкой боли и неторопливо зализывал ее после, извиняясь. — Черт, детка… Я так скучал. Мы упиваемся происходящим, как ненормальные. Как сумасшедшие, как животные, что не знают нежности и норм приличия. Описать происходящее всего лишь острой потребностью в друг друге — слишком скудно и жалко. Слишком недостаточно и недостоверно. Слишком мало для того, что рвется наружу из нас в этой жаркой темноте. — Я тоже, Торп… Я… тоже, — бессвязно и нелепо, но чертовски искренне. Его руки, рывком притягивают меня наверх, впечатывая в очевидное возбуждение, и заставляют температуру в комнате подняться до критической. Его голос заводит и распаляет все сильнее, пуская крупные мурашки гулять по позвоночнику и колоться на кончиках пальцев. Поцелуев слишком много и слишком мало одновременно, как, впрочем, и воздуха, что кружит голову сначала от переизбытка, а спустя минуту — недостатка, заставляя в легких скребстись что-то острое, словно полевая колючка, вцепившаяся в одежду. Кажется я теряю сознание и, разбиваясь об шквал эмоций — умираю от того, что он давно не был столь близко. От того, что его язык плавно скользит по губам и сонной артерии. От того, что он чертов Ксавье Торп. И он мой. Настоящий. Горячий. Живой. Без промедления и лишних слов, он резко усаживает меня на деревянную столешницу, быстро стягивая мешающую майку, и снова целует так глубоко, что мышцы внизу живота стягивает очередным, сильным спазмом. В ушах грохочет от тахикардического биения сердца и разбившейся об плиточный пол стеклянной бутылки, что встала на пути страстного воссоединения. Он целует. Целует. Целует. Целует без остановки, как будто это жизненно необходимо. Хаотично спускается влажными дорожками от шеи к ключицам, груди и ребрам. Кусает, очерчивает контуры языком и длинными пальцами и что-то бесконечно шепчет, опаляя своим горячим дыханием, прямо в кожу, под которой пульс с каждым ударом признается ему в том, что губы не могут сказать вслух. Внутри все сжимается и пульсирует, горит и так сильно ноет, что я продвигаюсь ближе и исступленно трусь о него, как умалишенная, лишь бы облегчить эту желанную боль между бедер. Лишь бы стать ближе. Теснее. Крепче. Ксавье исполняет мои желания — опускает свою руку между нами и прижимается к клитору сквозь тонкую ткань шорт, беспрерывно продолжая целовать. И, как только, его пальцы приходят в движение, я не могу сдержать громкого стона наслаждения. Даже сквозь слой одежды — это опьяняюще безумие. Чистый наркотик. Зависимость. Я хочу его настолько сильно, что, когда, отодвинув шорты в сторону, он напрямую прикасается к истекающей влагой коже, мне хочется рассыпаться на миллиард осколков у его ног. Истерический крик застревает в горле, потому что ощущения захлестывают со всех сторон и не позволяют вздохнуть, сказать, сделать. — Аддамс, ты даже не представляешь, как я хочу тебя, — говорит он, собирая горячую смазку, что уже стекает по бедрам и резко входит сразу двумя пальцами, заставляя дрожать всем телом и теряться в водовороте ощущений. Я выгибаюсь как от удара высоковольтного тока, толкаюсь навстречу его движениям, в попытках усилить столь необходимый контакт. Кажется, я могу кончить прямо сейчас, потому что происходящее натурально сносит крышу и только от одного даже осознания, что он делает со мной на этой чертовой кухне в темноте хочется разорваться на микроатомы. Мне хорошо до одури, до боли, до набатом стучащего пульса в висках и я теряюсь в его руках. Плавлюсь, как восковая свеча. Стекаю, как вода. — Покажи мне, — смазано шепчу в губы, впиваясь в него потемневшим от возбуждения взглядом. Он отступает не сразу, испытующе смотрит, продолжая двигаться внутри, и спустя пару минут, когда томительное напряжение внизу живота вот-вот готово растерзать меня на части, тянет со столешницы на пол. Не церемонясь разворачивает к себе задницей, резко прижимает всем телом обратно к кухонному острову, заставляя лечь голой грудью на деревянную, шершавую поверхность и я лопатками чувствую, как улыбается. Тазовые косточки впиваются в гарнитур, соски твердеют от трения, но я почти не чувствую этого. Не чувствую ничего кроме его рук, что стремительно стягивают с меня пижамные шорты, царапая разгоряченную кожу, скользят по ногам от щиколоток вверх, останавливаются меж разведенных бедер, невыносимо медленно поглаживая и доводя до истерики. — Ксавье… — тихо всхлипываю от желания, уткнувшись носом в столешницу, и все мое тело подрагивает от нетерпения. — Ты моя, Уэнс, — широкая ладонь смыкается на шее и в следующее мгновение он резко входит во всю длину, выбивая громкие стоны из нас обоих. Чертовски хорошо. Невыносимо прекрасно. Почти смертельно. Он замирает на пару секунд, грязно ругается от того, что я непроизвольно сжимаюсь в приступе наслаждения, и собственнически опускает руку на поясницу, заставляя выгнуться еще сильнее. И это очередной приступ эйфории. Выброс гормонов в кровь, что поджигают артерии. Его движения несдержанные, сразу размашистые и такие упоительно глубокие, что чувство блаженной наполненности быстро стягивает все мышцы, предвещая скорую разрядку. Время замирает, путает сознание, а в глазах темнеет и я уже не знаю где заканчиваюсь я и начинается он. Ритмичные движения его бедер вырывают жалкий скулеж из горла, на который мне откровенно плевать, особенно, когда он на мгновение замедляется, а после толкается еще в более быстром и грубом темпе. Обожаемая мной жесткость в сочетании с мягкими поглаживаниями спины широкой ладонью вдоль позвонков подводит к краю. Мне требуются считанные минуты, чтобы задохнуться от накатывающего оргазма, когда он хватает меня за волосы, подвигая ближе и хрипло постанывает над ухом. Мне требуется лишь мгновение, чтобы чувство эйфории, граничащее с болью снесло, как чертово цунами, не оставляя шансов удержаться на плаву. Удовольствие накрывает меня с головой и я совершенно перестаю соображать, разглядывая разноцветные, монотонно мигающие пятна перед глазами. На задворках сознания все еще есть крохотные точки соприкосновения с реальностью и я чувствую, как Торп падет на меня всем весом, толкается особенно сильно и глубоко, после замирая с моим именем на губах. И это все так чертовски правильно. Естественно и нормально. — Посиди тут, Уэнс. Я уберу осколки, — не спрашивает, а ставит перед фактом, подхватывая за талию и усаживая мое размякшее от удовольствия тело обратно на кухонный остров, обрывая поток вновь зарождающихся мыслей. Я не отвечаю, кажется, голос сорван и точно будет звучать глухо еще пару дней. Молча притягиваю колени ближе к груди и внимательно слежу за тем, как он неторопливо поправляет штаны и идет в сторону кладовки, куда Пенелопа складывает все необходимое для уборки. Прилив невыносимой и совершенно отвратительной нежности расходится от солнечного сплетения по всем нервным окончаниям и вызывает улыбку, что, к счастью, скрыта полумраком. В голове все еще туманно, но необратимый процесс тошнотворного счастья уже запустился и поэтому, пока Ксавье сметает осколки в кучу, я чувствую как что-то рвется наружу из самой груди, пробирается сквозь гортань, не желая ждать ни секунды. — Торп, — начинаю я, облизывая пересохшие губы. Он переводит вопросительный взгляд на меня и кажется даже в темноте сразу понимает степень моей растерянности и взволнованности. Зрачки мельтешат, цепляясь за черты мужского лица, пульс шкалит за сотню и ладони потеют сильнее обычного. В жаркой комнате становится невыносимо холодно. Позитано превращается в чертов заснеженный северный полюс. — Уэнс, выглядишь слегка безу… — Я тоже, — перебиваю на полуслове. — Я тоже, Торп. «Я тоже люблю тебя, Торп» — бьется о ребра где-то в области сердца.