Sugarbaby

Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. (Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц)

      Том не любил уступать.

      Нельзя сказать, что он был непримиримым упрямцем или же напыщенным гордецом, но Том считал себя человеком принципов. То, что Гарри стал его возлюбленным, ещё не давало ему никаких прав: например, сразу устанавливать свою динамику в их отношениях. Если позволить ему вести, то детка всё будет только усложнять, а лишние сложности могут стать непреодолимым препятствием на пути к счастью, которое — он был уверен — они познают вместе. Поэтому любые уступки должны были быть продиктованы определёнными обстоятельствами. Сложились ли обстоятельства для подобной спешки — вот в чём вопрос.

      Гарри, что было ожидаемо, тоже являлся личностью бескомпромиссной и с энтузиазмом показал свой характер, когда в назначенное время охранник, который должен был провести Тома в комнату, вместо роли провожатого сыграл роль гонца и передал ему сложенный надвое листок:       

Живые чувства расцветают И отцветают в свой черёд; И вновь цветут, и вянут снова… И так до гроба всё идёт.        Я это знаю… Мыслью этой Смущён мой мир, моя любовь, И к сердцу, умному некстати, Тревожно приливает кровь.        P.S. Требование не выполнено. Отказано в обслуживании.

      Том усмехнулся, подняв взгляд на переступавшего с ноги на ногу амбала.

      — Могу ли я попросить вас передать ему ответ?       — Он ждал этого, — кивнул тот настороженно и протянул ему обычную гелевую ручку, чем удивил Тома, но не настолько, чтобы перемениться в лице.       Скорее, это был приятный сюрприз, чем досадная неожиданность.       Сев за ближайший столик, Том напряг зрение в царившем полумраке и склонился над листом, машинально выводя печатными заглавными буквами следующее:       

НЕ ПОДТРУНИВАЙ НАД ЧЕРТОМ, ГОДЫ ЖИЗНИ КОРОТКИ, И ЗАГРОБНЫЕ МУЧЕНЬЯ, МИЛЫЙ ДРУГ, НЕ ПУСТЯКИ

      

      Почерк многое говорил о человеке. Например, то, что Гарри действительно «человек первого впечатления». Он верный, смелый, дерзкий, азартный и обладает сильной волей; в чём-то он довольно-таки скромен и скрытен, а в чём-то — требователен и даже откровенно жаден.

      Том, в свою очередь, не любил рассказывать о себе, сам того не ведая. Наверное, потому что многие знали о нём — или считали, что знали, — поэтому каждый раз он менял манеру письма: иногда использовал мелкий и округлый почерк, иногда —крупный, размашистый и с явным наклоном вправо… Комбинаций была уйма. Тем не менее развлекался так он не слишком часто: это было одной из его причуд или же, скорее, нужд. Но сейчас он предпочёл воспользоваться нейтральным вариантом: ничего не говорить о себе, дав детке возможность спросить самостоятельно. Если, конечно, тот решит копнуть глубже. Прежде чем Гарри доберётся до слегка протекавшей крыши, Том хотел позволить ему узнать себя с фундамента. Но спешить с этим, естественно, не стоило.       Он не стал добавлять никаких пояснений, так как сами стихи Генриха Гейне были красноречивее любых слов: Том знал, кем был Гарри, а Гарри знал, кем был Том. Между ними установилось некое взаимопонимание.       Но полное ли?       Том сложил лист, передал его охраннику вместе с ручкой и вновь улыбнулся, когда тот брезгливо ощерился, специально коснувшись змеиной кожи.       Том всегда носил перчатки, легко маскируя это под мизофобию или плохую циркуляцию крови, что было отчасти правдой: летом ладони мёрзли. Дело было не столько в самих отпечатках (хоть и в этом тоже: изначально он не собирался ничего упрощать детке), сколько в том, что Том не любил оставлять после себя никаких следов. У него было много разных пунктиков или, как выражались эксперты, проявлений обсессивно-компульсивного расстройства, и это было одним из них.       Будь то просто отпечаток пальца на стакане или же — всей ладони на поверхности, но его сознание тут же заполняло папиллярный рисунок кровью и обычный след превращался в кровоточащий оттиск. Профессиональные утверждения варьировались от простых парейдолических иллюзий до истинных галлюцинаций, однако комбинация сломанных шестерёнок внутри него была слишком замысловатой. Этот переменный феномен не заставлял Тома впадать в панику или пытаться стереть собственные следы с криками «кровь!», он его просто эстетически раздражал. Раздражал, как могут раздражать грязные следы от ботинок на только начищенном полу. Восприятие ситуации и отсутствие тревожности с его стороны всегда несколько озадачивали специалистов, ведь на его месте любой другой уже бы раскачивался в узкой комнатушке и бился башкой о поролоновые стены. Тома же всё устраивало. Он даже лекарств не пил. Зачем травить себя лишний раз, если пара перчаток превосходно со всем справляется? Или не пара — целая коллекция. Он любил коллекционировать вещи, что не было удивительным: эдакая национальная черта.       Нужно же было быть хоть в чём-то обыкновенным.       Мимо внезапно пролетел взвинченный клиент и, презрительно окинув его взглядом, скрылся за дверьми. Том задумчиво дотронулся до оправы, вернув на место очки, вечно норовящие сползти на кончик носа, и устремился к противоположной части зала.       Он решил не торопить события, ведь теперь, когда контакт был установлен, спешить оказалось попросту некуда. Хочет ли Избранный его видеть или же нет, Тома совершенно не волновало: у него в запасе найдётся много способов самому увидеть детку.       Впервые изменив своим привычкам, он расположился ближе к сцене и заказал «Бульвардье», дегустируя не столь прелестную смесь бурбона, вермута и Кампари.       Таким, как он, пить было вредно — говорили они. А кому, позвольте узнать, алкоголь полезен? Повышенная импульсивность и предрасположенность к агрессивному поведению: раздражительность, фрустрация и депрессия — картина маслом для каждого второго. Если это заложено в человеке, а в нём такого фундамента — шаткого — было хоть отбавляй — также говорили они.       Том, не в обиду им будет сказано, знал свой предел и не переступал черту. Он никогда не позволял себе проваливаться в хмельной дурман, а вот немного расслабиться — вполне. В конце концов, после последнего преступления отдых ему бы не помешал.       Мимолётно оскалившись, Том сделал глоток, со скучающим видом наблюдая за тем, как двое танцоров по-змеиному извиваются в центре. Он не ощущал ничего, кроме скуки и симптомов грядущей сонливости, а вот стоящий перед сценой на коленях (в попытке ухватиться за тонкие кожаные полоски, спускающиеся с талии танцоров) приземистый смутьян, казалось, окончательно лишился рассудка. И не факт, что он им обладал до посещения сего заведения.       Огненные птички тем временем оставались полностью глухи к громким мольбам ползающего перед ними червя, что непрерывно выкрикивал:       — Идите ко мне!.. Какие — ик! — у вас хвостики… Малыш-ш-ш-ш, иди, дам на конфетку, — и размахивал пачкой купюр, точно в дешёвом борделе.       Один из знакомых Тому охранников тут же материализовался около сцены.       — Да ты знаешь, — ик! — кто я такой?! — под громкий крик тот ласково — или же за шкирку — оттащил Флитвика на место.       Танцоры же были настолько увлечены друг другом, что ничего не замечали вокруг себя. Настоящий спектакль. Когда они сходились в танце, их ладони замирали на мгновение, а следом один из предметов одежды падал на пол, пока маски встречались в подобии поцелуя. Каждое движение имело своего тайного адресата, и этим адресатом был явно не судья Филиус Флитвик — которого охранник прекрасно знал, впрочем, как и сам Том. Вряд ли найдётся кто-нибудь среди этой публики, кто не знает о судье с табуретки.       Он прикрыл глаза, вновь пригубив коктейль, и следом взболтнул смесь. Однако веки тут же пришлось приоткрыть: рядом послышалось шуршание бумаги. На столик легла очередная сложенная записка, а телохранитель детки застыл неподалёку с непроницаемым выражением лица.       Отложив в сторону вложенную в бумагу ручку, он развернул листок и пробежался глазами по строкам:       

Пятнать твое доброе имя На твердой земле я не стану, Но слух о твоем вероломстве Пойдет по всему океану!

      

      Казалось, острые зубки Избранного клацнули у него прямо перед носом.

      Детка угрожал? Но чем именно? Любезным выпроваживанием из клуба, очередной попыткой запугать или же убить?       Сколько разных вариантов.       Долг платежом красен. И раз уж речь зашла о долгах...       Задумчиво перевернув листок, Том с минуту гипнотизировал взглядом белизну бумаги, а после переложил ручку из правой руки в левую и неторопливо исписал огромными буквами всё свободное пространство:       

Давно в земле истлел мой прах, Но дух мой, старый вертопрах, С мечтой о тепленьком местечке Свил гнёздышко в твоём сердечке.        И там притих, как домовой, Он не уйдет, мучитель твой. В Китай сбежишь ты, на Формозу, Из сердца не извлечь занозу        P.S. Не хотел бы ты подняться со мной на морозный пик на Формозе? Оттуда открывается прекрасный вид.

      

      Именно там Том имел воодушевляющую возможность лицезреть скрючившийся в позе эмбриона труп. Раздетый, заботливо очищенный от всех возможных улик и с руками и ногами, скреплёнными вместе алыми нитками. Потерянный навсегда фрагмент этого мира, ведь кара за проступок — смерть. Впрочем, Тома не очень интересовали провинности перед кланом Альберта Ранкорна, лишь сам процесс.              Стереть все следы, чтобы после подписать труп собственным почерком — только клановые убийства были столь прозаичны и поэтичны одновременно. Красная нить судьбы — весьма выразительная подпись. По древнекитайскому мифу боги привязывали нить к щиколотке каждого человека, в Японии же — к мизинцу. На Западе этот миф отразился в определении «родственных душ». Ох, и Том был уверен в том, что Избранный и есть его родственная душа. Иначе и быть не могло. «Иначе и быть не может. Не может. И не может?» — являлось ли это очередной обсессией? Нет, скорее, это снизошедшее на него в какой-то момент озарение. Что любопытно, так это то, стал бы Гарри сопротивляться, если бы Том вшил ему под кожу алую нить судьбы, притянув к себе, чтобы подчеркнуть этот факт?       Как поводок.       — Ручку придержите у себя, — сухо отозвался охранник, принимая протянутый ему листок.       Том вновь мазнул глазами по бейджику, гласящему «Работник охраны. Грегори», и улыбнулся.       Слегка взболтнув коктейль, он вновь уставился на сцену, где двое пташек ловко взлетали по пилонам, следом зависнув на полусогнутых руках. Достопочтенный судья уже сидел за столом и обмахивался брошюрой, пока официант расставлял перед ним заказ, а охранник не сводил внимательного взгляда, выслушивая чужое пыхтение насчёт того, как крупно он встрял и как дорого отплатит за столь вопиющую грубость.       Том поморщился, а затем ощутил, как улыбка тянет уголки губ всё шире, до болезненных спазмов лицевых мышц. Он заранее знал, что Избранный через несколько — от силы пять — минут пришлёт ответ. И ответ этот, скорее всего, очень ему не понравится. Хотя судить об этом было рано: баланс и восприятие нравящихся и не нравящихся вещей у Тома были слегка нарушены. То, что нравилось ему, не очень нравилось другим. Обычно.       Так оно и вышло. Спустя ровно пять минут Грегори материализовался рядом, вновь опустив перед Томом очередную записку. На него поглядывал охранник слегка настороженно, а еле заметный жест выдавал его желание дотронуться до оружия, что Тома несколько развеселило. В отличие от послания Гарри:        

И вовсе не желая зла: Минутной прихоти послушна, К несчастью, ты была всегда Беспамятна и равнодушна.        Прощай! Не замечаешь ты, Что плачу я, что в сердце злоба. Ах, дурочка! Дай бог тебе Жить ветрено, шутя, до гроба        P.S. Завтра в десять. Не выполнишь условие — станешь персоной нон грата. У тебя остался последний шанс. Не упусти его.

      

      Ультиматум.

      Том прищурился, задумчиво покачивая стакан в руке. Он не торопился с ответом. Он вообще не имел привычки спешить, и именно поэтому не хотел идти у него на поводу. Кроме массы других причин, как, к примеру, ранее упомянутая верность собственным принципам или тот факт, что ему было нежелательно светиться в клубе во плоти. Пока.       Взгляд метнулся к Грегори, и Том ему улыбнулся. Тот же на улыбку не ответил.       Какой недружелюбный тип.       Быть может, карты и были вскрыты, но Гарри шёл ва-банк, а Том не мог ответить меньшим…       Но к чему внезапная спешка? Зачем ему понадобилось так быстро сбрасывать маски? Разве нельзя растянуть удовольствие подольше: медленно вгрызаться в плоды рук своих, ощущая, как зубы пронзают сочную мякоть, а сок течёт по подбородку, пачкает руки и капает с локтей… Ведь если сорвать плод недозревшим — тот не достигнет вкусовой насыщенности, а если перезревшим — может оказаться гнилым. Оба варианта весьма недальновидны.       Том едва не застонал от досады.       Куда же детка так торопился?       Том едва успел распробовать его, наметив особое место в своей коллекции.       — Чего это Флитвик такой нервный в последнее время? — вдруг раздался голос совсем рядом, и он машинально перевёл взгляд.       Мимо, слегка покачиваясь, шли двое мужчин. Один из них понизил голос, мотнув головой в сторону упивающегося вусмерть судьи:       — Слышал я, что... м-м, как там его зовут? Санту-то?       — Клауса? — весело булькнули в ответ.       Собеседник покачнулся, пятернёй почесав голову, словно раздумывая над чем-то, прежде чем воскликнуть:       — Крамп — точно! В общем, угрожал тот Флитвику: требовал пересмотр дела, мол, это не он людей в банках консервировал по частям… Мол, ошибка всё это и банку ту он нашёл у себя на крыльце. Подбросили…       — Ага, все они так говорят: подбросили! подставили! оклеветали! Хорошо, что я мировой судья.       — А что, если правда?       Собеседник пренебрежительно фыркнул:       — Тогда рано или поздно какая-нибудь очаровательная семья получит очередной сюрприз.       — И ты так спокойно об этом говоришь, — брезгливо поморщился незнакомец.       Том усмехнулся, сделав очередной глоток, а дружелюбный Грегори за спиной робко кашлянул.       Сайлас Крамп. Бедняжка... Как тяжко быть несправедливо осуждённым. Так о чём это я думал?       Золотистая кожа феноменально смотрелась поверх кирпично-красной ткани?       …Ах да.       В мыслях крутилось множество вопросов, но в ответах не было нужды: Том прекрасно понимал, что Избранный желает или в чём-то удостовериться, или же от него окончательно избавиться. Что до второго варианта, то Том крайне бы расстроился, будь чужая самонадеянность столь велика — почти гранича с глупостью, — чтобы искренне поверить в то, что он сможет расторгнуть их отношения так просто. Сама судьба подтолкнула Тома в тот день, и она же заставила остаться на шоу и увидеть главу отряда Фениксов воочию. Ему всегда везло (или же катастрофически не повезло с самого рождения — это ещё как посмотреть), а в тот день Фортуна оказалась особенно улыбчива — подобное нельзя было отрицать.       Путь его был извилистым, но он всё-таки пришёл к Гарри: медленно и методично, как и делал всё в своей жизни. Изначально Том не планировал пользоваться этой возможностью именно так, в собственных целях (хотя кого он обманывал?), но судьбе не противятся: она лучше знает, где должны сойтись пути, а где — разойтись. И сейчас ему было не до препирательств с самим собой. Если Избранный хотел форсировать события, почему бы не поддержать его начинания?       В конце концов, Том уже изменил своим привычкам сегодня.       — Благодарю, — лишь сказал он дружелюбному Грегори, сложив листок, и, сунув его в карман, поднялся.       — Что мне передать? — пробасил тот ему в спину, явно растерявшись.       Том ничего не ответил, направляясь к выходу. Он лелеял надежду, что детка сам всё поймёт.       Ведь тишина — знак согласия.