Sugarbaby

Жил-был мальчик, звали его Билли. Он хотел все знать. Увидел он яму и решил туда залезть, а обратно не вылез. Конец. (Э. Сиболд. Милые кости)

             

      Гойл вошёл в спешке, прикрывая за собой дверь, и Гарри нетерпеливо протянул руку, но тот в ответ лишь покачал головой.

      — Что он сделал? — спросил Гарри, смерив Грегори требовательным взглядом.

      — Ничего такого.       — Снизойди до деталей, пожалуйста!       — Сначала прочёл, а потом просто сидел и улыбался…       — Псих, — прошептал Гарри, резко развернувшись и нахмурившись.       Сердце сделало кульбит, и он буквально поперхнулся слишком спёртым воздухом гримёрки. Глубоко вдохнув, Гарри попросил:       — Открой окно. — А пока Грегори справлялся с укреплённой оконной рамой, настороженно поинтересовался: — И что было дальше?       — Он убрал письмо в карман, поблагодарил меня и ушёл. Я спросил, передать ли мне что-нибудь, но он даже не обернулся.       — Каким образом поблагодарил?       — Сказал «благодарю».       — Спокойно или встревоженно? — терпеливо уточнил Гарри, оглянувшись.       — Мне откуда знать? Слово как слово, — пробубнил тот. — А читать чужие мысли я не умею.       Дуболом.       Гарри держал его из-за обещания, данного его отцом отцу Гойла: у Грегори был испытательный срок в фирме Крэбба. Пусть он раздражал, но со своими прямыми обязанностями в клубе справлялся. Не так хорошо, как Хагрид, но тот заслужил длительный отпуск. Что не отменяло факта: Гарри скучал по Рубеусу. После участившейся смены охранников вокруг, Хагрид стал оплотом постоянства. Впрочем, Грегори тоже долго продержался.       Гарри сглотнул и мазнул взглядом по своему отражению, зацепившись за шрам. Сегодня тот ныл.       — Гарри, он меня, не знаю даже… Он меня пугает, — проронил за его спиной Гойл, а Гарри лишь отмахнулся с неловким смешком.       Когда натренированный детина с оружием подмышкой и ростом под два метра да весом в сто пятьдесят килограмм стальных мышц говорит, что какой-то заморыш, а Марволо Мракс именно так и выглядел — нескладным, угловатым, заторможенным, старомодным и аляповатым, — пугает, то невозможно не усмехнуться в ответ или же и вовсе не рассмеяться после подобных заявлений.       Но это было совсем не смешно.       Гарри до сих пор помнил момент, когда обратил на него внимание. Марволо сидел в дальнем углу, закинув ногу на ногу, отчего ужасно-нелепые носки с узором мультяшных змеек были напоказ, и смотрел прямо перед собой с дикой улыбкой на губах, от которой у любого другого пробежал бы по коже мороз. Но, когда Гарри перевёл взгляд выше и увидел такой же шарф — весь в змейках, — вместо страха ощутил столь же безудержное веселье. Простой чудак, каких он повидал множество.       Однако вскоре неказистый незнакомец стал постоянным клиентом, а Гарри оставалось лишь гадать, откуда у этого лопуха столько денег: даже постоянные клиенты бывали в клубе самое большее раз-два в неделю, а чудак маячил здесь с неизменным постоянством, словно ему было и вовсе нечем заняться, кроме как отсиживать часы в «Амортенции».       Такие, как он, в качестве клиентов были необходимы для массовки, так сказать, но бесполезны. Поэтому Гарри не понимал, почему раз за разом возвращается взглядом к нелепому посетителю.       Вскоре не только он заметил его. Невилл указал как-то, поинтересовавшись не слишком ли увлечённый клиент попался, на что Джордж лишь пожал плечами, окрестив очкарика девственником и явным задротом. Фред усмехнулся, подметив, что такие время от времени мелькают в компании более весёлых друзей и ничего странного в этом нет. Эрни же — как обычно — призвал всех быть осторожнее, на что Энтони махнул рукой. Гарри, по правде говоря, не ощущал никакого давления: этот чудак даже к сцене не приближался. Он лишь поглядывал поверх мелких окружностей очков, а иногда и вовсе витал в облаках.       А затем Гарри увидел его не только в клубе.       За последнюю пару лет он слишком расслабился, не заметив сперва Марволо, хотя впоследствии не мог себя за это винить: кто-либо другой на его месте вряд ли засёк бы за собой хвост. Гарри же заметил вовремя и даже смог спутать следы, предоставив преследователю картину жизни среднестатистического гражданина. Тогда он думал, что Марволо всего лишь увлёкшийся поклонник, пытающийся активно доказать ему свою любовь, — сталкер, иными словами. Подобное было далеко не редкостью — частое явление в их сфере деятельности, — и они справлялись по-разному. Хоть классический метод запугивания работал на ура.       По обыкновению, следующие за его сотрудниками сталкеры были пугливы и чаще всего вообще не понимали, во что ввязываются, когда начинают преследовать и донимать кого-нибудь из Фениксов. Поэтому одного красноречивого намёка обычно хватало, чтобы остудить пыл даже активных преследователей, мнящих себя хищниками. Вот только такого неказистого сталкера, как Марволо, он ещё не встречал… Пугать его казалось просто первородным грехом, и Гарри сжалился над парнем, которому мысленно давал лет двадцать, максимум — двадцать два. Возможно, такой же маменькин сынок, как его кузен, и деньги оттуда же. Или, может, наследство получил от бабки вместе с её гардеробом. Гарри строил множество теорий, скорее из скуки, чем из интереса, и позволял наблюдать за собой, хоть это было довольно-таки хлопотным делом и доставляющим лишние трудности.       Если бы он не был настолько самонадеян тогда, если бы только осознал вовремя, что это не он, такой внимательный и не в меру сообразительный, его замечал, а тот позволял себя увидеть, позволял Гарри обмануться этими торчащими во все стороны патлами, будто не встречавшимися ни разу с расчёской, мелкими линзами очков, сделанных едва ли не век назад из зелёного бутылочного стекла, за которыми изредка мелькали подёрнутые пеленой глаза; обмануться старомодными, великоватыми одёжками явно из разных комплектов и, казалось, с чужого плеча. И всё потому, что он встречал множество разных колоритных личностей в своей жизни, поэтому не придал никакого значения этой встрече в самом начале: толку от неопрятного недоразумения не было, но и навредить он клубу не мог. Пусть истратит всё до последнего пенни — Гарри было плевать.       А затем началась чертовщина. Кто-то смог проникнуть в его гримерку и оставить букет тёмно-бордовых лилий, наполнявших комнату удручающим ароматом. Сперва Гарри не связал чудака — как бы он смог? — с этим происшествием, посчитав очередной шуткой близнецов — камеры их засняли в первый раз, пусть Уизли и отрицали. Но когда проказа повторилась в третий раз, стало не до смеха: изображение сбоило. Марволо вскоре сам подписался: Гарри заметил на его столе лилию. Как и любой человек, он был подвластен определённым страхам, но угрозы расправы или же настырное преследование не входили в их число. Поэтому, когда из очередного букета выпала весьма красноречивая фотография, Гарри больше поразился чужой наглости, чем самому поступку. А больше его взбудоражил способ, которым Марволо обошёл систему наблюдения и остался незамеченным не только охранниками, но и камерами слежения.       Определённо Гарри больше напрягало то, каким именно образом тот появлялся и исчезал, будто являлся скользкой змеёй, просачивающейся в любую самую маленькую щель. И этим вопросом он задавался раз за разом: с каждым новым букетом и намёком на своё будущее — забавляющее его будущее, надо заметить. Так, по крайней мере, Гарри пытался к этому относиться: он по доброте душевной позволил за собой наблюдать, не прибегнув к аргументу в виде выбитых зубов и сломанных конечностей, а чудик не оценил его доброты и буквально вторгся в личное пространство, да ещё и с совершенно нелепыми угрозами.       Что ж, возросшее число охраны в клубе привело лишь к тому, что ему пришлось повысить им оклад. В первый раз Гарри нашёл охранников без сознания, во второй — и вовсе никого не нашёл: те непонятно каким образом очутились дома, а на следующий день уволились. В третий — ответственная за неприкосновенность комнаты троица слегла с отравлением ещё до представления. Первичные и в обычной ситуации вполне достаточные меры безопасности не давали никакого эффекта. Букет остался неизменным дополнением к каждому выступлению, и вскоре Гарри стало тошнить от запаха и какой-то почти мистической обстановки вокруг. Камеры не были взломаны, как и записи — стёрты. Всё было абсолютно нормальным, за исключением появляющегося и испаряющегося из его гримёрки человека.       Комнату он не хотел менять из принципа — это означало уступить, показать свою неуверенность, свою неспособность справиться с давлением. А стоит показать отсутствие уверенности в себе, как он автоматически превратится в добычу. И тем не менее гнетущее чувство бессилия постепенно всплывало на поверхность, а ощущать себя беспомощным Гарри ненавидел. Но именно таким он себя и чувствовал: камера засекала оставляющего лилии Марволо, после тот покидал комнату, и… ничего. Вторая камера не показывала абсолютно никакого движения. Словно открывая дверь, Марволо попадал в другое измерение — предположение само по себе абсурдное.       Гарри не был суеверным и во всякую чертовщину не верил — в его жизни всегда всему было логическое объяснение. И он его нашёл: совсем простой фокус с отвлечением внимания. Марволо оставлял букет, направлялся к выходу, открывал дверь и в то же самое время пользовался созданной слепой зоной, вылезая через окно. Дверь закрывалась, а комната оказывалась пуста.       Стало даже стыдно, что он сразу этого не понял. Поставить решётку возможности не было, а вот сменить раму на укреплённую — вполне. Разумеется, таким же смешным, как «ставить охранников под окном», будто он грёбаная принцесса в башне, — очередная светлая идея Гойла, — было и предложение обратиться в полицию. В его ситуации всегда справлялись «по-домашнему» с такими, как Марволо. Вот только Гарри не раз и не два спрашивал себя: а старается ли он на самом деле избавиться от него?       Грейнджер нарыла всё, что только можно на этого чудака, оказавшегося вовсе не таким безобидным и, возможно, не таким чудным, каким выглядел. Вот только Гермиона почти ничего не обнаружила. Даже не почти, а вообще ничего: ни один из существующих Марволо Мраксов не подходил под описание. Точнее, живых людей с такой комбинации имени и фамилии вообще не существовало: существующие Марволо уже превратились в вековую пыль в своих гробах. Оставались только Мраксы и тоже давно почившее. Создавалось впечатление, что это и правда был грёбаный призрак, решивший, что сможет превратить его жизнь в кошмар.       Гарри попытался задержать его в клубе, но провалился. Причём дважды. В третий раз попытка с насильственным уклоном повлекла за собой сомнительный исход: его человек, одетый в костюм Дракулы, очнулся в гробу аттракциона дома ужасов в Thorpe Park.       Слежка тоже не дала никаких результатов. Марволо всегда расплачивался наличными, карта постоянного клиента также была оформлена на несуществующего Мракса, живущего в доме на окраине — в доме непригодном для жилья, как выяснилось после.       Что означало, что у него есть фальшивый паспорт, а может, даже несколько. Снимать отпечатки с его стаканов и вновь обращаться к Гермионе было бесполезно: Марволо всегда носил перчатки. А единственный раз, когда Гарри заметил его без этого дивного аксессуара, тот ни к чему не прикасался и сразу убирал руки в карманы.       Каждое действие Марволо приводило Гарри в тупик. И чем больше он погружался в эту непонятную, несуществующую, но слишком органичную и одновременно изменчивую личность, тем больше утопал в ней, находя своеобразное мрачное очарование во всём, что творил Марволо Мракс. Однако период очарования им длился недолго — пускать всё на самотёк Гарри не намеревался. Ему пришлось ограничить собственное восприятие и прибегнуть к более решительным мерам: поймать его. Поймать, чтобы доходчиво разъяснить, почему больше не стоит соваться в клуб и тем более приближаться к нему. Вот только ни поймать, ни объяснить ничего Гарри так и не смог.       Казалось, что Марволо забавляется, оставляя его в дураках: насмехается и подтрунивает над ним.       Отправленная за Мраксом группа пропала, а на следующее утро нашлась в обезьяннике. Их замели по обвинению в непристойном поведении: шестеро нудистов разгуливали по улицам в нетрезвом состоянии — так ему это обрисовали.       Грюм, бывший военный и человек, который ни разу ещё не подводил его, толком ничего не смог объяснить, потому что ничего и не помнил. По его словам, они следили за объектом, когда тот попивал кофе в какой-то задрипанной кафешке «У Трелони». Они подождали его около получаса, а когда тот вышел через чёрный ход, рассчитывая, видимо, остаться незамеченным, направились к нему: Вальтер перекрыл путь, Алонсо подогнал машину, Лютер держал на мушке. Мракс остановился, а после… а после они очнулись уже за решёткой: без машины, без оружия, без одежды, без денег и документов — кучка бродяжек.       Он не знал, что хуже: что их обнаружили в таком виде или если бы их обнаружили при полном обмундировании. Последнее, безусловно, вызвало бы ещё больше вопросов у полиции, как и некоторые дальнейшие осложнения. Тем не менее вряд ли исчезновение личных вещей было протянутой рукой помощи со стороны Мракса. Определённо, то была очередная издёвка. Что, конечно же, взбесило Гарри: Мракс заставил его ощутить беспомощность, ведь в тот самый вечер, когда группа Грюма пропала, Марволо как ни в чём не бывало пришёл на шоу, а по окончании, когда Гарри дал указание задержать его у выхода любыми методами, к нему привели не Мракса, а неизвестного посыльного. Паренёк испуганно моргал, мямля, что ничего не знает и что его просто просили передать заказанный в их магазине букет — неизменный букет треклятых лилий.       В тот вечер Гарри рвал и метал, разгромив кабинет, но легче от этого не стало.       Он ощущал, что тонет в вязкой трясине, а этот пучеглазый змеёныш водит его за нос. Вот только терпеть подобную наглость от непонятно кого он не собирался.       Во время очередного шоу его место занял Невилл. Сам же Гарри примостился неподалёку и наблюдал за Марволо. Но посреди представления тот внезапно поднялся и направился в уборную, а когда вновь появился, просто прошёл мимо, прямо к выходу. А там Гарри потерял его среди кучки непонятно откуда взявшихся подростков, которые озирались и взволнованно галдели. А среди этих подростков опять протиснулся уже знакомый посыльный с виноватым видом и вручил ему цветы, где вместо очередной карточки была записка: «Хорошая попытка».       Гарри лишь оставалось скрипеть зубами и муштровать охрану.       В следующий раз он дал указание подмешать в его обычный «Стингер» лошадиную дозу снотворного и... ничего не произошло. Марволо ушёл на своих двоих, а когда именно ушёл — Гарри так и не понял: вот он сидит, потягивает коктейль, а вот он исчез. Следующая попытка закончилась конфузом: он, впервые спустившись со сцены и направившись к Марволо, споткнулся об него. Буквально. План был прост: подойти, одарить лопуха вниманием и вколоть снотворное. Однако шприц закатился под кресло, Гарри опешил, а чудик удивлённо приподнял брови. Мракс, конечно же, ничего из ряда вон выходящего не сделал, кроме проявления удивительной — нет, просто поразительной! — неуклюжести, превратившись в непонятное препятствие.       И каждый раз злость в Гарри сходилась с каким-то необъяснимым воодушевлением: чужие действия нервировали, но и будоражили одновременно. Так он объяснял своё нежелание применять крайние меры. Желание — это множество возможностей, а нежелание — тысяча причин.       Гарри с десяток раз пытался отследить чужие передвижения, даже подкинул жучок, который вместе с пальто нашёл в ближайшем мусорном контейнере. Он вынудил заплатить его картой, однако карта принадлежала какому-то Томасу Сальвину и была заблокирована спустя пять минут после оплаты. Когда он заметил Марволо с портфелем, сымитировал ограбление. Но, когда ему передали знавшую лучшие времена сумку, то внутри ничего не обнаружилось, кроме мотка красных толстых ниток.       И Гарри понял намёк, понял мгновенно и болезненно: кем бы ни был Марволо, он прекрасно знал о них; знал об истинном значении «Амортенции», о наказании за предательство. Знал всё это и смел угрожать. Но чем именно угрожать: разоблачением или, быть может, заявлением в полицию?       Смех да и только.       Конечно, это не было таким уж секретом, но общеизвестным фактом тоже не являлось: каждая семья по-своему избавлялась от предателей и неугодных семье. Одна из изживших себя традиций, по мнению Гарри, и именно она привела к нему Мракса. След, который обычно полиция избегала брать, потому что понимала, что дело это окажется гиблым: это было и почерком, и предупреждением одновременно. Предупреждением, к которому Мракс не прислушался — из доставучего сталкера он превратился в проблему. Клуб не был причастен к делам клана: Гарри постарался. И так всё и должно было оставаться. Название клуба ни о чём не говорило: «Амортенция» было слишком звучным, используемым в разных областях словом и единственной ниточкой, за которую можно было ухватиться. Поэтому частично он был спокоен и не стал ничего предпринимать, подступившись ко Мраксу с другой стороны: переходя из открытого наступления в пассивное наблюдение. Пусть он и понимал, что словно выдумывает отговорки, чтобы вообще ничего не предпринимать, а лишь создавать видимость бурной деятельности.       Гарри около двух недель неотступно следил за ним при любой выпавшей возможности, постоянно живя с ощущением дежавю: Марволо был ему чем-то смутно знаком. Однако столь отдалённо и едва уловимо знаком, что, казалось, он видел его в прошлой жизни, но никак ни в этой. И чем дольше он всматривался, тем тревожнее ему становилось: это чувство только прогрессировало, давая понять, что они явно где-то встречались раньше. Только вот где и когда — было отнюдь не понятно.       А потом совершенно случайно проходящая мимо него клиентка споткнулась и выплеснула на скучающего за столом Мракса коктейль — удивительно, но к этому происшествию Гарри не имел ни малейшего отношения. Ядрёная смесь, видимо, по боковой задела его лицо, намочив кончики волос и стёкла, и пока женщина шумно извинялась, Марволо снял очки, вытирая их изнутри салфеткой. Тогда Гарри будто током шибануло: он в одно мгновение понял, насколько сильно встрял.       Это было похоже на блядское озарение. Да настолько неожиданное, что он отменил намеченное на вечер шоу. Что ж, Гарри и правда был безмозглым идиотом, раз, как и все, повёлся на подобный маскарад. А одним из не хотелось быть.       В свою защиту он мог лишь сказать, что не только эти странные очки искажали чужую внешность, но и совокупность отдельных черт образа — Гарри его никогда не видел таким, поэтому и не признал сразу. Теперь же он ощущал себя полным дураком, как в детстве сам называл людей, которые не признавали в Кларке Кенте знаменитого Супермена из-за каких-то очков и другой причёски. А ведь столь же нелепой оказалась ситуация, в которой он не рассмотрел за этими бутылочными стёклами и лохматыми патлами Тома Марволо Риддла. Лицо-то не изменилось, и подсказку тот дал: чёртов Марволо.       Теперь же, когда хорошенько его рассмотрел, Гарри никак не мог понять, что могло понадобиться ручному психопату хрен знает какого ведомства от него: Гарри не входил в категорию людей, за которыми тот обычно охотился. А главное едва ли не сопляк, как он предполагал, оказался вполне взрослым мужчиной, старше его на целых пять лет. И это, стоит заметить, его смутило. Что оказалось полной неожиданностью: Гарри полагал, что после преодоления определённого возрастного рубежа и некой границы профессионального роста смущение и он — вещи несовместимые. Но, разумеется, то, что творилось у него в душе, там и оставалось, никоим образом не просачиваясь на поверхность.       Что до Тома Риддла, то о нём знали буквально все, если поднапрячь память: ребёнок мелькал в прессе едва ли не с пелёнок. Однако причиной этому стало весьма трагическое происшествие, которое назвали вторым Пон-Сент-Эспри. В 1951 году в этом французском городке в результате пищевого отравления около двухсот пятидесяти человек сошли с ума, вроде как переживая эпизоды психоза и страдая от галлюцинаций. Попытки самоубийства, нападение друг на друга, маркировки зданий крестами… самосуд и многое другое, чего удалось избежать благодаря вмешательству полиции. Однако на этот раз полиция не вмешалась. Не успела. Сумасшествие второго Пон-Сент-Эспри или Литтл-Хэнглтона длилось чуть дольше трёх дней, как установила полиция. Это был не город, а отдалённый и обособленный загородный район или, скорее, некое подобие коммуны едва ли не в объятьях леса. Дорога заканчивалась тупиком у последнего дома, поэтому ею пользовались только сами жители. Когда началось безумие, никто оттуда не уехал. Никто и не выжил, кроме трёхгодовалого Тома Риддла. Сошедшая с ума толпа или не заметила ребёнка, или он спрятался — это так и осталось тайной. Следственное управление не делало никаких заявлений. Утром четвёртого дня пара туристов, сошедших с привычной тропы, застала ужасающую сцену: измазанного в крови малыша, сидящего посреди дороги у скопления трупов и малюющего той же самой кровью на асфальте — о чём позже они чуть ли не на всех телеканалах рассказали. Вскоре туда подъехала полиция.       В общем счёте обнаружили шестьдесят шесть трупов, включая отца Тома, тоже Тома Риддла, которого мать Тома держала в подвале. Детали, конечно же, не уточнялись. Уточнить их было несложно. Литтл-Хэнглтон стал похож на место кровавой бойни или же массовой истерии, где сосед поднял руку на соседа. Да и место, как оказалось, было куда более странным, чем те слухи, что о нём ходили. Передавая всё из уст в уста, коммуну обозначали Тупиком Дьявола. СМИ моментально оживились, подав во всей красе детали нашумевшего дела. И чем трагичнее всё звучало, тем сильнее они вгрызались в лакомый кусочек — и даже публичное обращение правоохранительных органов, попытавшихся снизить градус мистицизма, не поубавило чужой пыл. Напротив, писаки активнее зашевелились.       В тот момент Том Риддл прославился, но слава эта была мрачной: многие особенно сочувствующие сравнивали его с Дэмиеном из известной серии фильмов «Омен». «И убьёт он отца, мать, их не родившегося ребёнка», — цитировала звезда канареечных масс-медиа, Рита Скитер, превращая сироту в Антихриста. Тем не менее были и те, что действительно сочувствовали, жалели, даже учредили фонд для пострадавших от насилия детей, сделав семилетнего ребёнка его лицом. Однако Гарри сомневался, что эта помощь была реальной, а не простым пиар-ходом.       Самому же Гарри о существовании Тома стало известно позже: когда тринадцатилетний мальчик раскрыл тайну случившегося в Тупике Дьявола и нашёл отравителя — то, на что органы бравого правопорядка были не способны в течение десяти лет. Отравителем оказался поселившийся на окраине района якобы не практикующий врач. Как Том раскрыл дело для простых смертных, питающихся информацией с рук вездесущих масс-медиа, оставалось загадкой. А те за неимением фактов спекулировали одними лишь предположениями и слухами. В тот момент для Тома Риддла всё переменилось: некоторые издания называли его юным гением, другие же шептались, что он монстр и, возможно, сам порешил всех (в три года?), третьи — предрекали прекрасное будущее в органах правопорядка, четвёртые же — место в местном отделении психбольницы. У него пытались брать интервью, его приглашали на разные ток-шоу, он становился главной темой теледебатов, где обсуждали возможное влияние увиденного на неокрепшую психику ребёнка. К этому цирку присоединялись те самые туристы, далёкие соседи из Грейт-Хэнглтона, которые давно знали, что так всё и кончится для гиблого Хэнглтона-младшенького, друзья, учителя Тома... И всем было что о нём рассказать.       Гарри рос вместе с Томом Риддлом, и всё же их жизни очень различались. Каждая деталь из прошлого семейства Риддла, да и любой поступок самого Тома были освещены СМИ, в то время как для семьи Гарри СМИ были подобны нежелательному гриппу. Стоило хоть одному журналюге начать кашлять в их сторону со своим расследованием, как его предварительно вакцинировали — молчи, и целее будешь. Гарри подобное внимание не нравилось. Том, казалось, был безразличен к каждому прозвищу, что красовалось на заголовках газет и появлялось бегущей строкой. На фото и во время интервью он всегда был отстранён, но приветлив. Словно в его жизни не происходило никаких трагических событий, а рос он в полноценной, любящей семье. Гарри же, как раз выросший в полноценной, любящей семье, большую часть своего детства быть дружелюбным со всеми не желал. Он остро воспринимал посягательства на свою свободу и всегда был взволнован желанием влезть в его личную жизнь, чем отец частенько и занимался, чаще всего после посягая вместе с мамой на его свободу: кто из них давил сильнее, всегда было сложно определить. Два в одном. Если Джеймс Поттер его ругал — Гарри искал подвох, если же мама хвалила — искал подвох с двойным усердием.       Однако было между Томом и Гарри нечто общее: они оба родились в крови. Гарри, впитавший вместе с молоком матери, что наказание за предательство клана — смерть, шёл с ней рука об руку с ранних лет. Впрочем, как и Том Риддл, возможно родившийся посреди того хаоса во второй раз.       Нельзя сказать, что Гарри был сильно заинтересован в том-кого-нельзя-называть по версии половины страны, но Том мелькал то тут, то там, и Гарри становился невольным свидетелем того, как после остывания интереса к коммуне разжёгся интерес к истории родителей Тома. Мрачной истории, поднявшей дебаты насчёт того, можно ли считать это таким же гендерным насилием, как если бы отец Тома держал его мать в подвале, или же остановиться на определении насилия как такового. Чужое грязное бельё полоскали с усердием, вытаскивая на свет прошлое семейства Гонтов, которому принадлежала Меропа — там-то действительно творилось неладное: кровосмешение, вера в потусторонние силы, жертвоприношения, кражи… Гонты везде поспели.       А вскоре оказалось, что и Том Риддл не так прост. У него выявили «зачатки психопатии», «психоз», «галлюцинации», как перечислялось в скандальной, потрясшей всю страну как-то утром, статье «Ежедневного пророка». А ещё скандальнее оказался факт того, как весь тираж со звучным заголовком на первой полосе — «Юный гений всё-таки оказался психопатом?» — тотчас исчез из киосков, давший интервью для статьи Мунго Бонам выступил с опровержением, признал, что не видел никогда в лицо Тома Риддла, что всё это выдумки прессы, и ушёл на покой, а само издательство притихло. Несомненно, откуда-то свыше надавили: такая статья повлекла за собой, как минимум, нарушение врачебной тайны, но обычно после такого просто судились. Гарри никогда не видел, чтобы тираж изымали подобным образом, и не представлял, чего это могло стоить. Ведь стало и вовсе непонятно, выдумка это или правда.       Гарри хорошо помнил тот день, потому что в холле колледжа захватил с собой издание «Ежедневного пророка». Лонгботтом и МакМиллан о чём-то пытались ему рассказать, но он вчитывался в строки и совершенно не обращал ни на что внимания, пока в класс не вошёл учитель. Тот призвал их к порядку и тотчас потребовал сдать газеты, которые впоследствии куда-то унёс. А когда Гарри на перемене вновь спустился в холл — место «Ежедневного пророка» занимала «Спелла». Это, разумеется, было странно, и как всё странное имело обратный эффект: привлекло ещё большее внимание. Случай стал обсуждаться в очередных теледебатах, наводнивших все каналы: «Где скрывают «Того-кого-нельзя-называть»? Что пытаются утаить от нас власти? Мог ли Том Риддл стать причиной случившегося в Тупике Дьявола? Живо ли в гении сумасшествие родителей?»       Этот хаос длился год. Даже вновь вспыхнувшая пандемия свиного гриппа не привлекла столько внимания, как чёртов Том Риддл и его мрачно-скандальная репутация. В то время Гарри заканчивал обучение, и его уже откровенно тошнило от одного лишь этого имени. Однако спустя несколько лет всё стихло, будто «Того-кого-нельзя-называть» наконец-то решили действительно перестать называть. Журналюги успокоились, ток-шоу стали обсасывать новые косточки, а теледебаты вернулись к политике и предстоящим выборам… Но не прошло и двух лет, как его имя снова заняло первую полосу: «Психопат на привязи — абсурд или реальность XXI века?»       Гарри уже хотел закрыть новостной портал, но зацепился взглядом за фотографию: ему показалось, что с тех пор, как он видел Тома Риддла, прошла целая вечность. И именно поэтому он открыл статью на второй странице. Там, на размещённом внизу снимке, высокий худощавый мужчина, слегка склонившись, на что-то с упоением смотрел. Кусок жёлтой ленточки за спиной не давал усомниться в том, что это был снимок с очередного места преступления. Бледное лицо с резкими чертами лица, сощуренные, точно вцепившиеся в невидимую жертву глаза и еле заметная улыбка — что бы Риддл ни видел, это явно ему нравилось. Тогда Гарри не смог сдержать удивления и улыбки, ощутив схожую со сфотографированным Томом смесь эмоций: воодушевление и интерес. В этом человеке с трудом можно было узнать долговязого, словно вечно недоедающего, с синяками под глазами, но всё ещё улыбающегося мальчика, которого он столько раз везде видел.       С этого момента каждое появление Риддла становилось скандалом и эхом разносилось по новостным каналам; никто с точностью не знал, кем он работал, чем занимался. Он будто существовал лишь на страницах газет, в экране, в постах пользователей интернета... И тем не менее каждое дело, засветившееся в криминальной колонке, где тот чаще всего стал мелькать, оказывалось столь же успешным, сколь кровавым — если чем и могло похвастаться нынешнее столетие, так это обилием поехавших людей.       «Тот-кого-нельзя-называть» мелькало всё реже, взамен СМИ стали называть его «агентом ведомства», а каким ещё агентом и какого именного ведомства, никому не было известно. «Ежедневный пророк» упоминал контрразведку, «Вести дня», в свою очередь, высмеивали предположение сделать из него шпиона и предлагали Скотланд-Ярд. Любители почесать языком на телевидении придерживались разных теорий: например, что Том Риддл был независимым консультантом, а то и настоящим частным сыщиком. Но, где в таком случае его сыскное агентство, опять же обозначалось жирным знаком вопроса. Пересмотрели, видимо, сериалов.       Десятки догадок наводнили мировую сеть, но им не было ни одного подтверждения, а если и было, то лишь основанное на весьма сомнительных доказательствах. Чистые спекуляции и фейки, чего теперь везде было хоть отбавляй. Когда Гарри проявил ещё тогда некое любопытство к биографии Тома, то ожидаемо нашёл в графе о высшем образовании прочерк, а графа о занятости гласила: безработный. Конечно же, поверить этому было сложно. Единственное, что можно было с уверенностью сказать, так это то, что Риддл с успехом пополнял свой послужной список.       А теперь он здесь, в его клубе. Но с какой целью?       С раскрытием личности Риддла всё должно было стать предельно понятным, но, напротив, ещё больше запуталось. И если сначала Гарри удивился, затем насторожился, после ощутил своего рода трепет, то под конец он снова, как и во времена учёбы, заболел недугом по имени «любопытство». Особенно этот недуг обострился после того, как Марволо, как он привык мысленно называть его, разогнал весь список ожидания, опустошив его и оставив только одно имя: своё.       Ведь посещения клуба — это одно, а заказ приватного танца — совсем другое. Даже букеты были способом заявить о себе на расстоянии, но приват являлся чем-то более близким, интимным. Это было желанием поговорить наедине, не сказав ни слова. А в том, что Марволо всё о нём знает, Гарри не сомневался. И предполагал, что тот был если не удивлён, то заинтригован тем, что сын господина одного из кланов работает в стрип-клубе и развлекает публику. Могло ли это привлечь Мракса? Показаться подозрительным или ненормальным? Да, вполне. Разумеется, если он сразу же не заглянул глубже, за яркий театральный занавес. Что, скорее всего, Марволо — нет, Том Риддл — и сделал. Но за занавесом не должно быть ничего ему интересного, что вновь оставляло Гарри с целым ворохом вопросов.       Оставалось лишь гадать, но чем больше теорий он формулировал, тем больше вся эта ситуация его нервировала. Потому что, если в своё время Гарри был заинтригован и даже, можно сказать, очарован Марволо, то к Тому Риддлу он испытывал двоякие и более сложные чувства. И чтобы понять их природу, ему нужно было увидеть его истинное лицо перед собой, а не ту искусную маску, которую тот носил ежедневно. По весьма понятным причинам, надо заметить — люди могли быть жестокими и хотели быть жестокими.       Если же говорить о фактах, то сегодня подтвердилось кое-что важное: Марволо знал его настоящее имя… а также знал и другое.       Грёбаные Формоза и Ранкорн.       Гарри давно перестал считать нужным выделываться перед отцом, резонно полагая, что с возрастом тот стал одновременно резок в своих суждениях, но мягок на деле. Безусловно, он уважал его, но не поддерживал эту слепую приверженность традициям, считая, что нынче в цене гибкость. Мир менялся, и они вместе с ним: новое поколение имело совершенно другое мировоззрение и хотело вести дела по-новому. Именно поэтому Гарри рискнул уйти из-под родительского крыла: он начал процесс эмансипации. А как гласит кодекс: смерть — единственный способ покинуть клан. Что ж, он вполне мог тогда лечь рядом с Ранкорном на Формозе, но, вопреки устоявшимся правилам, система давала сбои, а правила не являлись синонимом традиций: первые можно было подгонять под собственные нужды, вторые же являлись вековыми и непоколебимыми устоями, которые, опять же, по нужде могли перекочевать в категорию правил. В этом и заключалась мягкость Джеймса Поттера: Гарри своим поступком суициднулся, можно сказать, а отец предложил ему сделку, осознавая, насколько неудобной — внезапно! — стала традиция.       Нужно всего лишь было упокоить сбежавшего предателя.       Условий, конечно, было много. В особенности отец сделал акцент на незаметности: дельце нужно было провернуть быстро, чисто и без лишнего шума. Конфликты с китайскими кланами «Амортенции» были не нужны: им хватало стычек и на собственной территории.       Если рассуждать с точки зрения человека с улицы, то присутствовала толика безумия в том, что отец требует у сына покарать — в переводе «убить» — ради блага клана. Была капля ненормальности в том, что, узнав условия своей свободы, Гарри сам с облегчением вздохнул и подумал, что забрать жизнь Ранкорна — пустяк. А затем исполнил всё в наилучшем виде. И именно поэтому не смог до конца уйти. Отец не позволил, держа его на длинном свободном поводке и зная, как сильно это Гарри бесит. Джеймс Поттер решил за всех и за самого Гарри, постоянно подкидывая задания, словно они не отделились, а стали побочной ветвью клана.       Озером новых возможностей.       Так что… если смотреть с подобного ракурса, Том Риддл вполне мог прийти по его душу: не маньяка, но убийцы — а есть ли различия? Да, он убивал по нужде, но нельзя сказать, что, придушив Альберта, сорвавшего две последние сделки и продавшего информацию клану Фаджа, он не испытал истинного наслаждения. Не от убийства, а от осознания, что миссия успешно выполнена. Но кому какая разница? Если Том Риддл был цепным псом ведомства, то Гарри до сих пор был на привязи у клана. И ему стоило бы сообщить отцу о пристальном и весьма неудобном внимании к своей персоне, но он промолчал. Промолчал две недели назад, когда узнал о Риддле… Молчал и сейчас. Хоть причин для беспокойства оказалось и без того много: Том Риддл был противником ему непонятным, и оттого ещё более опасным.       — Гарри?! — голос заставил вздрогнуть, и он развернулся.       Гойл держал в руках букет лилий, выглядя при этом настороженно и растерянно одновременно.       — Откуда?.. — вполголоса выдохнул он.       — Я открыл окно, и это свалилось…       Гарри не дослушал. Он в два шага преодолел расстояние до окна и осторожно высунулся, глянув на толстую верёвку, к которой, по всей видимости, букет и был привязан. Резко развернув корпус, он глянул наверх и увидел его.       Склонив голову набок, Марволо стоял на крыше и курил, поглядывая на него или не на него — один чёрт разберёт, что там творится за этими зелёными стекляшками. Да и расстояние было приличным.       Здание клуба имело номинально три этажа, но под самой крышей находился ещё и чердак, который мог сойти за полноценный четвертый этаж.       — Сегодня я не выступаю, — крикнул Гарри и плавным движением вылез из окна, балансируя на отступе.       Марволо даже не шелохнулся. Казалось, он его вовсе не заметил и не услышал, всё это время смотря куда-то сквозь. И поэтому от внезапно звучного, но хриплого голоса Гарри передёрнуло:       — Мне вчера всё очень понравилось.       Внезапно Марволо улыбнулся, присев на корточки, и, теперь уж точно сосредоточив на нём всё своё внимание, глянул сверху вниз.       — Разве я не просил перестать дарить цветы? — поинтересовался Гарри, не спеша ухватившись за трубу.       Забраться наверх было делом пары минут, но он был не уверен в том, что собирается делать Мракс — Риддл, — поэтому не торопился ничего предпринимать.       — А ты просил? — удивлённо переспросил он. Гарри прищурил глаза, медленно переместив ногу назад, чтобы оттолкнуться, пока тот всё с той же непонятной улыбкой добавил: — Просьбы я выполняю. Обычно.       — Тебе не кажется, — начал Гарри, слегка пружиня на ногах, — что навязывать подарки — это моветон?       — Оставлять чёрную розу около почившего — моветон, — отозвался Марволо, затянулся и, выдыхая дым через ноздри, продолжил: — Ведь она даже ничего не означает на языке цветов: ни сожалею, ни злорадствую, ни радуюсь — ни-че-го, — внезапно поднял он палец. — Не лучше ли хризантемы? Ты знал, что, пусть в некоторых странах это цветок траура, Восток является исключением из правил. Хризантема также символизирует возрождение. Пожелать трупу возрождения — какой мрачный юмор.       Гарри моргнул из-за порыва ветра, ударившего в лицо, и сильнее ухватился за шершавую поверхность трубы.       — Что ты забыл на моей крыше? — процедил он и, оттолкнувшись, за считаные секунды вскарабкался наверх.       Труба еле слышно заскрипела.       — Там пожарная лестница, детка, — Марволо махнул рукой в сторону, стряхнув пепел чуть ли не на его голову. — Пусть фильм мне не нравится, но я оценил твоё амплуа человека-паука: и сейчас, и тогда с поцелуем.       Гарри подтянулся, ухватившись руками за парапет, и перелез через него, выпрямившись. Но, когда Марволо резко встал, отряхнув ладони, он машинально отступил на несколько шагов и напрягся.       — Разве я тебя... — задумчиво пробормотал тот, — пугаю?       — Почему ты здесь?       — Зачем я здесь? — поправил он его и, внезапно развернувшись на каблуках ботинок, направился к противоположному краю крыши. — Так что ты скажешь о хризантемах?       Гарри вздохнул и с незначительным промедлением последовал за ним. Он застыл, когда тот внезапно скинул с крыши непонятно откуда взявшуюся верёвочную лестницу и так, словно ничего не произошло, стал спускаться по ней.       — Марволо! — рыкнул он, свешиваясь с парапета.       — Красные или белые? — поднял тот голову и вскинул брови, отчего очки слегка сползли вниз, открывая на вид светло-серые, столь блёклые, что их почти можно было счесть слепыми, глаза.       Гарри растерялся под этим взглядом, машинально ответив:       — Красные.       — Хороший выбор, — довольно кивнул он и буквально заскользил вниз, спрыгнув на землю. Крюки от лестницы тотчас отцепились, и Гарри едва успел увернуться, когда та со свистом упала.       — Твою ж мать! — шикнул он, вновь глянув вниз.       Марволо уже смотал верёвку, засунул в бумажный пакет и, насвистывая какую-то смутно знакомую мелодию, вышел из переулка, в следующее мгновение смешавшись с толпой.       — Твою ж мать... — еле слышно повторил Гарри.       А затем развернулся, откинувшись назад, прикрыл глаза, потерев веки двумя пальцами, и глухо рассмеялся.       Придурок…       Неужели нельзя было воспользоваться пожарной лестницей?