Sugarbaby

Сколько раз он был на волосок от смерти, ускользал от неё — и ни разу не думал при этом о ней самой. Воля к жизни была в нём всегда намного сильнее страха смерти. (Д. К. Роулинг. Гарри Поттер и Дары Смерти)

             

      «Прикрепляю файлы. На этот раз стоящей информации немного. Видео смотри под конец. P.S. Сбор доставил определённые трудности», — пришло от Гермионы, когда Гарри допивал вторую чашку чая.

      Было десять минут двенадцатого.

      Гарри понимал, что трудности означают двойной тариф, но за достоверную информацию о Риддле он был готов заплатить даже десятикратную сумму. Тем более что Грейнджер работала скрупулёзно, никогда не интересовалась конечной целью, никогда не давала советов и не удивлялась запросам, даже потребуй Гарри у неё доклад о существовании единорогов и фей.

      В тот самый день, когда он узнал Тома Риддла, Гарри поднял архив, вновь прошерстив все статьи, что представляли хоть какую-то ценность, а затем сделал дополнительный запрос: ему было жизненно необходимо узнать достоверную информацию о Риддле. Что по-своему являлось противоречивым, так как о знаменитом на всю страну и даже за её пределами гении-злодее-антихристе было многим известно, и тем не менее известно о нём самом было катастрофически мало.       Из общедоступных сведений, помимо самого дела Тупика Дьявола, раз за разом измусоленного средствами массовой информации, криминальной хроникой и тематическими подкастами, Гарри выловил какие-то крохи: например, что любимыми предметами Тома Риддла в школе были химия и биология, что он увлекался плаванием и посещал общество любителей поэзии. Том был отличником, ни разу не прогулял ни одного урока, но отказывался от участия в олимпиадах из-за их «низкого уровня». Он не любил тыквенные пироги, но любил покуривать в туалетах школы — о чём подозревали учителя, но доказательств не было: его ни разу не поймали. В этом смысле он производил впечатление совершенно обычного подростка.       Было также известно, что после трагедии мальчик кочевал из семьи в семью. Многие были готовы его приютить, но эти желания заканчивались плохо для приёмных семей. Когда Тому исполнилось четыре года, его опекунами стали супруги Ланкастеры. Милая семейка, у которой сердце болело за несчастного ребёнка — Грейнджер нашла старый выпуск передачи «Время правды» и отметила всё достоверное, вычеркнув спекуляции и подкрепив вырезками из докладов органов опеки. Не прошло и пары недель, как местный пастырь заявил в полицию. Ланкастеры привязали Тома к постели и позвали его, чтобы провести обряд экзорцизма. Отец семейства уверял преподобного, что собрал целый список отличий «демона» и что имя этому демону Волдеморт. Святой отец заявил полиции, что, когда подступил к мальчику, якобы для проверки, заметил синяки по всему телу и порезы, поэтому, воспользовавшись предлогом, что ему нужно подготовить всё для ритуала изгнания, решил сразу доложить. Ребёнка забрали, Ланкастеров загребли, после вроде бы сочли невменяемыми: те продолжали талдычить, что Том — сам сатана.       Ребёнок вновь оказался в системе, пока не попал в другую семью: семью Брайсов. За теми уже следили более тщательно. Но шестилетний Том Риддл был обласкан, жил чуть ли не в замке, в который превратили комнату Брайсы специально для него. Прожил он у них около года, пока сам не заявился в полицию. Замок оказался тёмным, а Брайсы — сектантами. Они откармливали малыша на убой — чтобы принести в жертву, — ведь считали, что в ребёнке живёт их Повелитель и что тот возродится, как только очистится от смертной оболочки. О чём и поведал уже не по годам развитый Том Риддл местному констеблю. Полиция и правда нашла то, о чём мальчик рассказал. Подвал, ритуальный стол и пару замурованных скелетов «прислужников». Брайсов повязали, закрыв пару глухих дел о пропаже людей. Том вернулся в круговорот системы, закончив через пару месяцев у семьи Скаттл. Из соцопеки приставили работника, который наблюдал за их взаимодействием первые пару недель. Всё было нормально, поводок ослабили, но спустя месяц Скаттлы отказались от Тома. Были напуганы чертовщиной, творящейся в их доме. Кто-то разговаривал, рычал, скребся, орал нечеловеческим голосом по ночам. Разумеется, виноватого сразу нашли. Когда Тома забрали, оказалось, что ничего для бедных напуганных Скаттлов не изменилось. Причиной оказался не проклятый ребёнок, а дворовый кот, который пробирался в их дом по ночам. Они вновь хотели забрать Тома, но им отказали. И поделом.       Всё сводилось к трём типам приёмных семей: спасающим душу мальчика из лап дьявола, поклоняющимся ему, как самому дьяволу, и испугавшимся его дьявольской сути. История с экзорцизмом была не первой. Изгонять из него демонов пытались целых три раза. Правда, первые два без рукоприкладства — ничему история Ланкастеров их не научила. Эти две семьи действительно верили, что душа ребёнка в грехе и её нужно срочно спасать. Во второй раз и пастырь попался усердный. Они послали в школу справку о том, что Риддл заболел, и неделю изгоняли из ребёнка нечестивого, пока мальчик не выпрыгнул в окно и из дома соседки позвонил и в полицию, и в скорую. Со второй семьёй всё произошло куда быстрее: Тому принесли библию и повесили над изголовьем его кровати крест. Когда он попросил это всё убрать и отказался читать Слово Божье, а приёмная мать, улыбаясь, сказала, что сейчас придёт один человек и расскажет ему о Господе нашем, Том Риддл сбежал в туалет и набрал номер полиции. По словам дежурного, мальчик сказал, что его собирались обратить в веру насильно. Опекунша призналась полиции, что только так можно было спасти душу невинного дитя. А проклят он был, потому что родился в грехе — Риддлу не давали забыть об истории его родителей.       Бред.       Второй же семьёй, возомнившей, что Том будет их Тёмным Лордом, а они его — слугами, стали Селвины. Приносить мальчика в жертву те не хотели, а хотели приносить ЕМУ жертвы: сначала это были животные. Том мог проснуться и найти подле кровати мёртвого хорька, птицу, жабу, змею... Мог взять рюкзак и обнаружить внутри дохлую крысу. Он не сразу понял, что это они, так как думал, что это кот таскает ему специфические подарки — они это любят, — пока Селвины не повели его наверх, в комнату, о которой он даже не знал, и не показали свою «коллекцию». А затем и показали связанного ребёнка, которого они хотели «подарить» своему Тёмного Лорду, как они величали его. С этими фанатиками Тому, по всей видимости, оказалось сложнее сладить: они сразу прочли намерения мальчика и закрыли его в комнате с кучей законсервированных трупов в стеклянных гробах и живым напуганным до полусмерти пятилетним ребёнком, заявив, что Том должен принять себя и свою суть. Как он выбрался, было непонятно. Исходя из показаний этих поехавших, они просто выпустили его, а затем отпустили второго ребёнка и сдались полиции сами, всё рассказав и показав тела остальных жертв.       От этой истории у Гарри остался особо неприятный осадок.       После Селвинов Тома забрала семья Меллори — у них он пробыл дольше всех. Почти два года. Пока они не погибли в автокатастрофе. В этом случае, на первый взгляд, не было никаких странностей, кроме слов Тома, сказанных офицеру: «Это всё из-за меня. Я сказал им, чтобы они сдохли, и они сдохли». Но чего только не ляпнет ребенок, верно?       Дела, прикреплённые Грейнджер, не сказать, чтобы ужасали Гарри — он знал, насколько этот мир прогнил, — но порождали недоумение. Как могло выпасть столько хуйни на долю одного ребёнка? Наверное, глупо было спрашивать о таком: почему именно Том Риддл, а не какой-нибудь другой сирота? Крёстный имел забавную теорию насчёт разного дерьма, мол, стоит вляпаться раз, как после затянет по уши. С Томом эта теория работала просто на ура: он будто был магнитом для проблем в лице всяких шизиков.       Поэтому Гарри даже удивился, когда перелистнул и понял, что осталась всего пара страниц.       Последним его временным опекуном стала пожилая меценатка. Нельзя сказать, чтобы это было похоже на остальные семьи, где бывал Том, но Хепзиба Смит, как звали эту святую женщину, временно брала опеку над детьми, пока им не находился дом. Новый дом для Тома так и не нашёлся, и в её угодьях он был такой не один. Уже к тому моменту овдовевшая, престарелая светская львица продолжала привлекать внимание, как и мальчик под её опекой. Жизнь Тома Риддла каким-то образом стала достоянием общественности и главной темой теледебатов, где сходились эксперты и обсуждали каждое слово и поступок уже не малыша, словно ничего интереснее этого не существовало. У Гарри закрались подозрения, что старушка не могла без внимания, возможно продавая информацию СМИ и через мальчика подкрепляя интерес к собственной персоне. Это был своего рода пиар-ход. Однако сама Хепзиба давать интервью отказывалась и даже, как оказалось, судилась с пресловутой Ритой Скитер, когда та опубликовала скандальную статью о том, что в действительности старая распутница под носом у всех устроила у себя бордель и доставляет юных мальчиков всяким извращенцам. О Смит Гарри не слышал, но, будь это правдой, приправленной щепоткой скандала, он бы не удивился. Обо всех этих детях якобы беспокоилось правительство, но в действительности там творился настоящий хаос — за всеми не усмотришь (да и кому это нужно?), и история Тома лишь ещё одно тому доказательство.       Гарри криво усмехнулся.       Но Том Риддл не выглядел тем, кто позволит себя продавать: он скорее бы снова предпочёл систему, чем подобного рода угнетение — так Гарри казалось. Однако ничего никогда нельзя было исключать.        Ощущения из СМИ также оказались обманчивыми: создалось ощущение, что Риддл частенько мелькал везде, однако тот, как выяснилось, отказался от десятков приглашений на телевидение. Том принял лишь несколько: чаще всего связанных с фондом Хепзибы Смит, учреждённым для помощи сиротам. Тогда да, рядом с ним появлялась учредительница. В более поздних появлениях он давал интервью, кадры которых были поделены всеми каналами, что и создавало ощущение того, будто Риддл не покидал телевизионную студию никогда.       Далее Грейнджер подчеркнула, что, когда Тому исполнилось одиннадцать лет, мальчик начал посещать психолога. Гарри Гермиону ценил, но та имела забавную привычку делать заметки, и они чаще были своего рода путеводителем. Будто бы без них клиент был настолько туп, что сам не сможет сориентироваться в ворохе инфы, что она слала. Так и тут. Очередная заметка гласила: «Не знаю, нужно ли тебе это, но я смогла откопать транскрипцию одного из разговоров мальчика с психологом. Остальные исчезли из картотеки, но не были перенесены в цифровой формат. Их изъяли, судя по записям, но куда дели позже — неизвестно. Продолжу искать, если тебе интересно».       В переводе это означало, что найти их не было чем-то невозможным для Грейнджер, просто она не видела в этом смысла. Если, конечно, клиент не пожелает.       Гарри смысла тоже не видел: разговоры с психотерапевтами ему всегда казались чушью. «Как вы сегодня себя чувствуете?» «Всё так же хочу сдохнуть, док». «Что вас заставляет себя так чувствовать?» «Нежелание жить?» «Вы должны обратиться к своему внутреннему я». «Моё внутреннее я говорит, а не пошли бы вы на...»       Что-то типа того. Он ещё помнил те бессмысленные минуты своего существования. Это как спустить пару часов времени в унитаз.       Гарри открыл простой текстовый документ и стал вчитываться:       — Приходилось ли тебе совершать недобрые поступки, Том?       — Что вы имеете в виду под «недобрыми»?       — Ты прекрасно знаешь какие. Те, что приносят вред: могут расстроить или сделать больно. Ты хотел причинить кому-нибудь вред, Том?       — Разве не все хотят причинить кому-нибудь вред, миссис Коул?       — Что ты имеешь в виду?       — Вы никогда не желали никому зла? Никогда не проклинали и не думали: «Да чтоб ты сдох»? Вы никогда не смотрели на своего мужа и не думали, что желаете ему быть несчастным до скончания дней? Что желаете, чтобы он стал импотентом в объятьях очередной любовницы? Разве это его не расстроит и не сделает больно?..       — ТОМ!       — У вас есть свой психолог?       Транскрипция оборвалась. Гарри нервно усмехнулся и колёсиком мыши прокрутил немного ниже.       — Что ты хочешь сделать, когда сердишься?       — А какие у меня есть варианты, миссис Коул?       — Уйти, накричать, ударить, толкнуть…       — А вариант «не сердиться»?       — Ты не чувствуешь раздражения или злости?       — Мне, например, не нравится сюда приходить. Это можно счесть за злость? Тогда вариант первый: я хочу уйти, мэм.       — Тогда, что ты делаешь, чтобы не злиться или не сердиться?       — Шиплю как змея.       — Прости?..       — Надуваю шарик и лопаю его — чпок! Или осматриваюсь вокруг себя, и, пока не найду какую-нибудь маленькую букашку под ногами, не выпускаю злость. Ещё леплю, рисую и собираю конструктор. Что там ещё из техник избавления от злости у вас для меня припасено?       — Ты защищаешься, но я тебе не враг, Том.       — Защищаюсь? Нет, миссис Коул, я умираю от скуки. Я всегда умираю со скуки, но в вашем кабинете особенно.       — Мы здесь, чтобы обсудить твой конфликт с Билли.       — Верно. Билли. Обсудите это с ним, а не со мной.       — Мне интересна и твоя точка зрения, Том.       — Моя точка зрения? Билли считает себя наиболее значимым членом нашей дружной семьи. Он предполагает, что всё внимание и все подарки должны доставаться ему. Если спросите моё мнение, это банальная детская ревность уже большого малыша.       — Ты считаешь, что он ревнует к тебе?       — Моё появление изначально отняло у него часть внимания нянечек и миссис Смит, мэм. Я её самое ценное приобретение. Разумеется, мною она особо дорожит.       — Ты ассоциируешь себя с вещью?       — Я такого не говорил.       — Ты назвал себя «ценным приобретением», Том. Это заставляет меня думать, что ты чувствуешь себя не членом семьи миссис Смит, а кем-то вроде...       — Ценного ресурса?       — Почему?       — Потому что так и есть.       — Я пытаюсь понять, почему ты себя так чувствуешь, Том.       — Мэм, каждый человек бывает полезен кому-то и бесполезен для кого-то. Родители полезны для детей тем, что они заботятся о них, дети полезны тем же самым для родителей в будущем. Разве это не равноценный обмен: я позабочусь о тебе, ты позаботишься обо мне?       — Том, узы — это нечто большее. Это связь между двумя людьми, которая приводит к привязанности. И связь устанавливается во время совместного времяпрепровождения. Ты должен открыться остальным детям, чтобы укрепить ваши с ними узы.       — Тогда вы должны понимать, что когда старший ребёнок ревнует к младшему — это не редкость. Я не первый и не последний, на кого он злится. И я советую вам уделить его проблемам больше внимания, чем моим, ведь если он не избавится от этих разрушительных чувств, то со временем накопит ещё больше страхов и тревог, что, как вы знаете, является благодатной почвой для появления психических расстройств.       — Тогда ответь: ты убил его кролика, чтобы отомстить Билли?       — Зоосадизм из Триады Макдональда, мэм?       — Я спрашиваю у тебя, Том. Это так?       — Считаете, что не в силах дать выход злобе, не в силах отомстить напрямую Билли, я расправился с его невинным кроликом?       — Ты мне скажи.       — Я уже сказал.       — Это был вопрос или утверждение, Том?       — Обсудите это с ним — вот что я сказал.       — Так это не твоих рук дело?       — А что, если это он убил и подвесил кролика, чтобы привлечь внимание миссис Смит? Примените к нему свои прогнозы?       — Это сделал он или ты?       — Как знать.       — Ты уходишь от ответа. Билли сказал, что ты часто заставляешь его делать то, чего он не хочет делать.       — Убрать свою одежду, например?       — У тебя в комнате порядок?       — Разумеется. Мне прокомментировать этот вопрос?       — Лучше ответь, каким образом ты заставляешь Билли убираться?       — Словом «пожалуйста»?       — И он слушается? Няня сказала, что Билли чаще игнорирует её просьбы.       — Билли протестует, привлекает внимание к себе и проявляет свою незрелость через разбрасывание своих вещей повсюду — всё же я это прокомментировал.       — Но тебя он слушается.       — Я бы не назвал это так: у него просто нет другого выхода. Я не люблю бардак.       — Почему ты так смотришь на меня, Том?       — У вас на столе тоже бардак, миссис Коул. Будьте добры, приберитесь.       — Что?..       — Вот так. Вам больно расставаться с этой вещью? Но она ведь не имеет для вас никакой ценности: это его подарок.       — Почему я?..       — Ей самое место в мусорной корзине, вы так не считаете? Мэм, выбросьте её, пожалуйста.       — Как ты?..       — Вы мне скажите — это вы здесь профессионал.       Текст вновь оборвался, оставляя странное послевкусие: Гарри не совсем понимал, что там произошло, но тревожность психолога передалась даже через скупые строчки. Далее шло очередное примечание Гермионы: «Вивиан Коул отказалась дальше работать с Томом. Причина отказа не была указана».       Если говорить объективно, то информации в самом деле было немного — Грейнджер не преуменьшала свои заслуги. Было куча всего о приёмных семьях, но о самом Риддле и правда оказалось не так уж и много сведений, но Гарри хватило, чтобы мысленно сформировать из Марволо более чёткий образ, который потихоньку перевоплощался в Тома.       Про личную жизнь Гермиона не смогла ничего разузнать, кроме того факта, что Том Риддл ни разу не был женат — ещё бы! — что с остальными детьми из дома Хепзибы, как тот же Билли Стаббс, он не общается, но что среди его друзей когда-то числились некие Рейнард Мальсибер — ныне ритуальный агент, — Джон Эйвери — патологоанатом — и Стюарт Лестрейндж — констебль.       Приятели — бывшие или нет — как на подбор.       В любом случае запрос Гарри касался не столько юности Риддла, сколько последующей жизни, и в особенности «коллекции маньяков». После переписи ненормальных, с которыми он контактировал за свою жизнь, Гарри уже не удивляла идея-фикс Риддла. И вот тут опять было много пробелов.       «Официально он нигде не работает, даже стоит на учёте в качестве безработного, — писала Гермиона, и Гарри понимал, что она тоже воспринимает это как издёвку. — То же касается и высшего образования. Но я встряхнула свою сеть, и кое-кто откликнулся. Мне прислали фотографию». Которую Гарри тут же открыл. На ней был Том. Гарри не мог определить его возраст, да и он сам был смазан: проходил за спинами курящих студентов. «Это уютное местечко — кампус ULaw в Гилфорде. Так что можно сократить список до парочки направлений: Юриспруденция, Информатика, Психология, Полиция, Бизнес и Криминология, — добавляла Грейнджер. — Я сделала запрос, но Том Риддл никогда не зачислялся туда. Скорее всего, он закончил обучение под псевдонимом. Полагаю, чтобы избежать внимания СМИ, но провернуть подобное без поддержки невозможно. Если тебе интересно, могу поехать в кампус и разузнать больше». Больше Гарри не нужно было. Если совместить охоту на психов с этими данными, то легко можно было заключить, что это или что-то связанное с полицией, или с криминологией. В меньшей мере — с законом. Что Том закончил, было не столь важно, важным было место, куда тот ходил на работу: место могло сказать, кем он работал. Однако тут снова стоял прочерк. Даже полицейское досье было скупым: всё это касалось прошлого. Он фигурировал как жертва каждый раз, а затем полнейшее затишье. Даже не было никаких штрафов за превышение скорости — банальщины. Что до места жительства, то всё ещё был указан адрес поместья Хепзибы Смит, но Гарри понимал, что эта информация могла быть далеко не актуальной. И казалось, что легко можно было отследить всё по счетам, да по посылкам, но и тут Гермиона обломала его: Том забирал посылки на почте. И выбирал сам, в какое отделение почты доставить посылку.       Как торговец чужими секретами Гарри понимал всю ценность того, что делал Том. Большинство его клиентов вело двойную жизнь: именно изнанка имела ценность. Всем было что скрывать, и чем серьёзнее был секрет, тем обыденнее был фасад. Однако фасад Тома Марволо Риддла был похож на кучку кирпичей. Везде одни сплошные дыры. Человек, который вроде бы и не скрывался — постоянно мелькал то тут, то там, — но был полностью скрыт. Да, таких они как раз и называли людьми-невидимками. Даже полицейским под прикрытием создавали целую легенду, когда пытались внедрить в кланы, потому что не знать ничего — самый тревожный знак. Сам Том был тревожным знаком.       Но к чему столько сложностей?..       Этому не было никакого логического объяснения, кроме, конечно, настырных приставаний СМИ. Можно было предположить, что Риддлу не хотелось, чтобы те дежурили под его окнами. Но Гарри сомневался, что дело исключительно в нежелании разговаривать с прессой: подобную проблему можно было бы решить, поселившись в охраняемой зоне. Может, это было какое-то странное увлечение — играть в прятки? Или же всё дело было в этом таинственном ведомстве, о котором Гермиона тоже ничего не нашла. Какая-то Зона 51 в самом деле со своими «совершенно секретно и секретно, и секретно». Но какой в этом смысл, если после вся страна слушала новости о поимке ответственного за то или иное дело?       В этом было столько противоречий, что у Гарри голова шла кругом. Тем более что оказалось несложным найти иную информацию, которая, если задуматься, должна была быть куда более секретной, чем адрес Тома. Как оказалось, Риддл навещал Северуса Снейпа, который и оказался тем безызвестным врачом и виновником произошедшего в Тупике Дьявола.       Гарри пролистал вниз, на мгновение задержавшись на изображении высокого, будто иссушенного мужчины с заострённым вороньим лицом, впалым взглядом блёклых тёмных глаз и спутанными чёрными волосами, свисавшими сосульками почти до плеч. Состояние Снейпа тоже описывалось обстоятельно: «…Смотрит в одну точку. По вечерам становится буйным. Ищет что-то под кроватью, скоблит стены и отдирает плинтус; утверждает, что под полом змеи. Во время обострения не спускается с постели: змеи приходят поиграть, змеи злятся и хотят отравить его. Требует поймать их или перевести его в другую палату. Утверждает, что находится в комнате не один: указывает на свою кровать и твердит, что на ней сидит львица и приказывает ему переловить всех змей в гнезде. Гнездо нужно освободить. Всё повторяется с начала…»       Грейнджер выделила отрывок из наблюдений после одного из визитов, а визитов у Снейпа было немного, поэтому догадаться после чьего именно, оказалось не слишком сложно. «…Зрительные галлюцинации дополнились слуховыми: пациент утверждает, что слышит плач ребёнка; говорит, что змеи вьются вокруг ребёнка и ребёнок говорит со змеями. Забрался под кровать и попытался отодрать плинтус, чтобы найти источник шипения. Вновь потребовал сменить палату: утверждает, что под его кроватью лужа крови и эта лужа растёт (примечание: пациент описался). Начал орать, что кровь повсюду и он в ней измазан (примечание: моча). Прекратил различать цвета: видит только красный цвет. Вкололи двойную дозу успокоительного, всё убрали…»       Гарри не понимал, с какой именно целью Том навещал «Зельевара»: разузнать о чём-либо — но о чём? — или же наблюдать за ним — опять же, зачем? — а может быть, позлорадствовать? Нет, определённо это было слишком очевидно и явно не в духе Риддла. Так же Гарри не мог утверждать, чужое ли это влияние поспособствовало такому сдвигу у Снейпа, но странные события, произошедшие с командой Грюма, продолжали волновать его.       Отклонившись назад, Гарри хлебнул чай, гипнотизируя взглядом следующую страницу. На ней красовался некий Стэнли Шанпайк.       Гермиона, по обыкновению, добавила краткое предисловие: «Серийный убийца, так же известный как „Кукольник“. Число жертв: одиннадцать. Шанпайк душил юных (в пределах двадцати-двадцати двух лет), в его определении „уродливых“ девушек и превращал их в манекены (не буду вдаваться в подробности, как именно). Он выставлял тела своих жертв в витринах известных бутиков вместо настоящих манекенов». После были прикреплены газетные вырезки, дело Шанпайка и жёлтым выделенный кусок с пометкой «общее»: «…Пациент утверждает, что постоянно слышит мужской голос. Тот приказывает ему умереть. На вопрос, принадлежит ли этот голос его отцу (примечание: были выявлены систематические издевательства ещё в детстве), качает головой. Утверждает, с ним говорит тот, кто его сюда „заключил“. На вопрос, принадлежит ли этот голос заведующему психиатрическим отделением, качает головой. Вопрос про обладателя голоса вызывает бурную реакцию: пациент утверждает, что тот стоит за окном, смотрит на него и шипит „разное“ (примечание: окон в палате нет); уточняет, что иногда неизвестный стоит у изголовья его кровати и повторяет одно и то же. На вопрос, что именно, пациент поясняет: Сесиль, Аманда, Лета, Эдит, Паула, Хлоя, Фаина, Наоми, Лора, Алиса, Шерри (примечание: имена жертв)… Пациент отказывается есть; утверждает, что голос рассказывает, что пища сделает его уродливым. На вопрос, каким именно образом та сделает его уродливым, отвечает, что он раздуется и лопнет „по швам“. За ответом следует истерика: пациент уверен, что у него расходятся швы и что некий голос приказывает вспороть себя как мягкую игрушку (примечание: императивные галлюцинации ухудшаются)…»       Гарри оставил чашку в стороне, чуть не промахнувшись мимо стола, и нахмурился, заметив мелкий тремор.       Несомненно, это сказывалось напряжение.       Следующую страницу занимал Уолден МакНейр. Грейнджер следовала той же схеме: «Уолден МакНейр по прозвищу „Репетитор“. Число жертв: девять. МакНейр нанимался в качестве репетитора, после каждого пятого сеанса похищал своих учеников и запрашивал у семьи выкуп. Цифра всегда была символической: от тысячи до трёх тысяч фунтов. Когда выкуп доставляли на назначенное им место, то находили спортивную сумку („пикантные“ детали можешь найти дальше)».       Гарри не стал искать детали — всё и так было понятно. Полиция пыталась выследить МакНейра трижды, подкараулив в указанных им местах, но всё оказалось без толку. Они или находили тела раньше времени, или и вовсе их не находили. Лишь после ареста тот признался, где закопал оставшихся жертв: неподалёку от мест встречи — отказать себе в проведении ритуала он не мог. Гарри лишь пробежался глазами по деталям дела, а вот в выделенный Гермионой параграф вчитался с азартом: «…По ночам зачитывает стишки. Утверждает, что не может заснуть. Усилили дозу снотворного. Неожиданная реакция: пациент ползает на коленях и отказывается ходить. Заметное ухудшение общего состояния: участились головные боли. Появились другие симптомы: повышение температуры тела, учащение пульса, общая слабость, тошнота и головокружения… Выявление тактильных галлюцинаций: твердит, что на его теле проявляются буквы. На вопрос, какие именно буквы, отвечает, что эта фраза: „я буду слушаться“ (примечание: подобное было обнаружено на телах пропавших). Утверждает, что буквы на его груди вырезает он. На вопрос, кто такой „он“, пациент начинает качать головой и впадает в истерику: кричит, что „он“ каждую ночь напевает ему детские песенки и не даёт спать. После уточняющего вопроса — „какие именно песенки“ — пациент начинает напевать: „У меня есть десять маленьких пальчиков на руках; у меня есть десять маленьких пальчиков на ногах; есть два уха, есть два глаза и есть маленький носик. У меня есть рот, который я могу открывать, и десять зубов, чтобы кусать. Есть язык во рту — его я и откушу“. После пациент попытался откусить себе язык. Вкололи успокоительное, отменили снотворное…»       Наведя курсор на всплывающую заметку, Гарри усмехнулся. Гермиона любезно решила поделиться своими впечатлениями: «Просмотрев десятки справок, я сделала вывод, что это не совпадение, а скорее, искажённое болезнью восприятие одного и того же человека. Я многое повидала, но мне всё это не нравится (примечание: у меня мороз по коже, Гарри».       Да уж.       Умничка-Грейнджер никогда ничего не советовала и не спрашивала, но эти слова красноречиво и с лёгкой иронией гласили: «Не знаю, за каким чёртом ты потребовал всё это, и не моё это дело, но будь осторожен». Однако стоило ему об этом подумать, как тут же всплыла вторая заметка: «Единственный из них, кто ещё в своём уме (относительно?), — это Сайлас Крамп: последний подарок Риддла местной тюрьме. „Санта“ хочет подать апелляционную жалобу. Кстати, судья Флитвик частенько захаживает к вам?»       Филиус Флитвик и правда был частым гостем в «Амортенции», как и весьма удобным инструментом для улаживания спорных моментов. Но Гарри больше заинтересовал «вменяемый» Крамп. «Санта», как оказалось, потрошил людей и закатывал их в банки, точно соленья, после рассылая части тела родным жертв. Всегда на новогодние праздники, поэтому полиция и прозвала его «Сантой».       Гарри поморщился, скользя глазами по тексту.       Жертв всегда было трое: взрослые мужчина с женщиной и подросток — искусственно сформированная семья. Весь год Крамп бездействовал, отыгрываясь в зимнее время. Семьи жертв получали одновременно банку с кистями рук, затем со ступнями, икрами, головой и прочими частями тела своих пропавших родственников, а Крамп, видимо, считал себя тем ещё шутником: он предлагал им собрать этот конструктор. Определить конкретную территорию было трудно: первая троица проживала в Болтоне, а родственники — в других городах. Соответственно, посылки были отправлены туда. Последняя же была из Ковентри, и именно там задержали «Санту» несколько месяцев тому назад.       Гарри прекрасно понимал причину, по которой тот захотел обжаловать дело: приближались новогодние праздники и у таких, как он, начиналась ломка. Возможно, в эти праздники он, так же как и все остальные, закончит в психиатрическом учреждении, потому что, даже убей Крамп сокамерника — или пару-тройку, — всё равно не сможет завершить свой ритуал и удовлетворить внутреннего зверя.       И эти дела говорили много больше о Томе, чем кампус, где тот учился или название бакалавриата. Почему полиция не могла, а он мог? Почему он, а не кто-нибудь другой? Как он это делал? Как это сделал ещё в тринадцать лет? Что это было: нюх на таких людей, который вёл его по следу, или же некая гениальность, в которую Гарри не особо верил? Если же первое, то Том Риддл сам был монстром, который мог учуять чужого зверя, взять его след, сомкнуть челюсти на шее жертвы, чтобы следом… отпустить. Казалось, он ловил их, вручал в руки правосудия, тем самым отпуская, а потом вновь начинал погоню — уже другую погоню. За их разумами.       И это тоже был ритуал.       Потерев лицо, Гарри коснулся чашки и с сожалением заметил, что та уже пуста, поэтому он оттолкнул её подальше, а ноутбук притянул поближе в попытке принять более удобную позу. Бегая глазами по списку, он остановился на имени Долорес Амбридж, также известной как «Маджента», и сразу вчитался в выделенные Грейнджер абзацы: «…Возможна клиническая ликантропия. Пациентка считает себя свиньёй: хрюкает, передвигается исключительно на четвереньках, питается и спит на полу… Моменты просветления после психотических эпизодов чаще наступают утром. Продолжает утверждать, что невиновна и что в её выпечке не было ни грамма человеческого мяса… За завтраком пациентка вытянула руку и попросила её поджарить. На вопрос, с какой целью, ответила, что так она искупит свои грехи перед ним; на вопрос, перед кем „ним“, вновь встала на четвереньки и захрюкала…»       Гарри пролистал ещё несколько случаев, чтобы прийти к тому же умозаключению, что и Грейнджер: присутствие некого третьего, нашёптывающего, поющего, твердящего, стоявшего рядом, у изголовья, в углу палаты, в тени деревьев, отражающегося в зеркале, в плитке пола, в бликах воды или даже зависающего под потолком, было константным. Ни один из трофеев Риддла — кроме Крампа — не сидел в тюрьме долго или вообще не сидел там. Все, как один, казалось, полностью лишились рассудка: они были безумны. Естественно, психические отклонения имелись и до поимки, но будь всё настолько плачевно, то с бегающей по городу хрюшкой Амбридж полиция справилась бы как-нибудь сама. Однако её, любительницу угостить соседей человечинкой, не могли найти более семи лет; парикмахера МакТавиша — ярого почитателя женских скальпов — искали четыре года, а таксиста Криспина Кронка, добрейшей души человека, подвозящего пассажиров только в один конец — на тот свет, — не могли найти целых шесть лет.       Будь то видение или голос, но с ними всегда присутствовал «он». А стоило спросить про личность незнакомца, которая для Гарри была очевидна, как пациенты внезапно впадали или в ступор, или в истерику, или пытались что-нибудь себе откусить, оторвать, оттяпать дверью (в случае МакТавиша).       Однако, в отличие от Гермионы, Гарри не только многое повидал, но и лично участвовал, поэтому он скорее был заинтригован, чем испуган. Наверное, это эффект привыкания к экстремальным ситуациям, к жестокости, к последствиям насилия, что вырабатывается у всех, кто имеет к этому непосредственное отношение.       Гарри бы не хватило пальцев на ногах и руках, чтобы перечислить все те случаи, когда его жизнь висела на волоске. Но ему везло. Как постоянно говорила мама, он родился в рубашке. И если до определённого возраста все его беды сводились к лёгкой невезучести, типа той, когда птица специально ожидает твоего появления на улице, чтобы насрать на плечо, то после же он раз и навсегда уяснил, что враги наследуются по статусу и им плевать, сколько Гарри лет, готов ли он и улыбается ли ему удача.       С определённого возраста покушения на его жизнь стали чем-то обыденным. Любую его посылку тщательно проверяли, любой подарок на день рождения вскрывали, не позволяя презенту стать сюрпризом, любую прогулку превращали в цирковую процессию. Гарри банально не мог пойти куда-нибудь один: за ним всегда следовало двое мордоворотов, а в машине оставался ещё один мордоворот-водитель.        Гарри не был понимающим ребёнком — ему все эти танцы вокруг себя не нравились. Конечно, всё это было не без причины, но разве же мог он слушать маму и папу во всём? Нет, конечно. Это часть взросления.       Отец часто рисковал. Похищение Гарри не имело смысла, так как любое решение, которое отец бы был вынужден принять в качестве выкупа и сделал бы это под давлением, имело серьёзные последствия для похитителя после: тот не мог остаться в тени и заявлял о своих намерениях. Это было своего рода негласное правило: так дела не делаются. А вот мстить за провальную сделку никто не запрещал, и месть могла быть анонимной и позёрской, типа той, когда его поздравили, взорвав блядский десятиэтажный торт, а заодно и несколько подошедших к нему гостей. Могли и самого Гарри подорвать, но не стали. Потому что это всё была одна сплошная показуха. Тогда клану Фаджа не понравилось вмешательство отца в дела комплекса «Хогсмид», и он решил поздравить его с удачным заключением контракта.       Что же там было дальше по списку?       Решето, в которое превратилась праздничная индейка, а заодно и растерявшийся официант, не успевший пригнуться; машина, что влетела в ворота, снеся их, взорвалась и разнесла мамин любимый фонтан во дворе; заброшенная чека, а потом и граната в ресторан, где родители отмечали юбилей… Так-то казалось, что никакой охраны не напасёшься с такими шутниками.        Далее по списку шли засады.       Засады очень любили. И обычно они заканчивались новой машиной на следующий день и новой охраной. Один раз его даже попытались похитить, что указывало на то, что заявитель — новичок, захотевший выбиться в авторитеты. А оказался он в рядах мертвецов — снова напомнили, что так дела не делаются. Дубль два.       И тем не менее все новостные порталы гласили, что число вооружённых конфликтов неизменно снижалось — розовые очки, что так любило надевать правительство на глаза своих граждан. Гарри же жил среди какого-то непрекращающегося боевика. Он следил за всем происходящим сначала с непосредственностью ребёнка, затем с бунтарским недовольством подростка, после с заёбанностью молодого мужчины. Ему всегда нужно было бежать впереди паровоза, как говорил отец, что в переводе означало, что Гарри нужно было быть и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом.       Он брал от уроков каллиграфии до уроков катания на коньках — никогда не знаешь, по какой поверхности придётся улепётывать от очередных недовольных говнюков и сколько охранников при этом у тебя останется. Лыжи само собой, скалолазание, прыжки с парашютом, кикбоксинг — всё это было чистым адреналином. И ещё больше адреналина он нашёл в паркуре. Бег, биение сердца, дроп, рвущие на себе волосы мордовороты, palm spin, снова бег, тяжёлое дыхание, wall pass… Ох, как Гарри тогда отрывался — как не отрывался никогда в жизни, собственноручно изведя половину своей охраны. Что, само собой, отцу не очень пришлось по душе.       «Тебе что, мало риска в жизни?!» — орал тот не своим голосом.       Риска никогда много не бывает. Об этом Гарри естественно промолчал.       Тогда Гарри попытался уйти в танцульки — чем не идиллическое занятие? — чтобы его успокоить. Однако после первых пробных занятий капоэйрой он ощутил себя пляшущей макакой и сразу же осознал, что это явно не его стезя. А вот шестовая акробатика пришлась Гарри по вкусу — он будто снова парил, не чувствуя тяготения гравитации над своим телом. И, конечно же, рисковал.       «Это не танцы, Гарри!» — вновь гремел отец.       Тогда Гарри стал танцевать в клубах. Один день в неделю. Лицо скрывал за простой белой маской. По тем меркам он был ещё совсем зелёным новичком и денег он не брал: плата была другой. Адреналин. Чистота и сложность трюков здесь никому не была нужна. Нужен был лишь кривляющийся на сцене кусок плоти. Выбранное им заведение было грязным. Во всех смыслах. Танцоров здесь ни во что не ставили, никакой профессиональной этики и защиты… Это были потасканные шлюхи мужского и женского пола — он специально выбрал смешанную направленность.       Хозяин клуба молчал. Знал, кем были Поттеры, и молчал, а Гарри устроился туда на своих условиях: не было никакого контракта. Не было ничего, что могло поставить под удар сам клуб, заявись туда его отец. Он просто приходил и опускался на самое дно, после выбивая какому-нибудь наглому клиенту зубы или заламывая руку — секс с этими дебилами его не интересовал, только сам процесс.         Именно тогда Гарри начал определять внутри обширного королевства отца круг своих людей, медленно прощупывая границы. И тем не менее родители прознали про новое увлечение. Их ответом стала консультация у психолога с лозунгом «Наш сын чудит» — Гарри понимал Тома, как никто другой. Отец посчитал, что у него адреналиновая зависимость, и теперь Гарри бросается из крайности в крайность, занимаясь всякой чушью. Нельзя сказать, чтобы его определение было совсем ошибочным: Гарри нравилось становится чьей-то жертвой, нравилась погоня, но не нравилось ощущение бессилия, ведь это всего лишь была игра. И, как всякая игра, та имела обыкновение заканчиваться насилием с его стороны и брошенной за сломанную конечность компенсацией.       Поддавки и агрессия. Разумеется, у родителей были свои объяснения его поведению: они посчитали, что Гарри так борется со страхом после «трудного» детства. Борется и проигрывает, ведь в конечном итоге поскользнётся и свернёт себе шею или напорется в переулке на нож в очередной стычке — этот аргумент постоянно присутствовал в речи матери. Когда отец предложил уроки стрельбы, отказываться Гарри не стал: посчитал, что это успокоит самих родителей. А пока родители пребывали на своём островке спокойствия — наконец-то сынуля умеет палить из пушки, — Гарри выкупил клуб и начал из него лепить нечто по образу и подобию. Что-то для себя.        Уже тогда у него были далекоидущие планы на собственную жизнь.       После стрельбы, было вождение танка — а мало ли пригодится? Джеймс Поттер ходил довольным, что сын играет в Терминатора, а Гарри подбирал персонал, столкнувшись с первой проблемой. Массовку набрать было несложно, но для его целей ему не нужны были обычные кадры — нужно было нечто иное. Нужны были друзья: те, с кем его будут связывать узы куда глубже, чем простой рабочий договор; те, кто жили той же жизнью, что и он; те, кто могли понять открывшиеся перспективы. Ведь торговля секретами была почти так же важна в их сфере, как торговля наркотой, но куда более опасна.       Тогда случилось сразу несколько происшествий.       Подписание договора по слиянию с кланом Чанг обернулось кровавой баней. Лишь то, что, пока в зале велись переговоры-переругивания, чередующиеся обменом выстрелов, Гарри и компания были наверху — играли в бильярд в ожидании начала, — помогло выкрутиться из ситуации. По части техники и всяких примочек нужно было обращаться к близнецам Уизли, за ядами — к Лонгботтому: Невилл в травках разбирался, как никто другой. Голдстейн был, как и сам Гарри, паркурщиком — он его в это болото и втянул, к слову. А вот Эрни… Эрни был той ещё соплёй. Пока он трясся под бильярдным столом, они с горем пополам скооперировались. Гарри вылез наружу, сел в чёртову бронированную машину и на ней же вломился в зал. И пока эти придурки палили по пуленепробиваемой поверхности, Энтони и близнецы ослепили верхних доходяг и кинули в главный зал баллончики с самодельным газом.       Дымило знатно. Едко. Гарри хотелось все глаза выплакать.       Тогда и подмога подоспела. Конечно же, Гарри досталось. Несильно, по косой, но всё же досталось. Матюгался отец громко в окружении выживших старейшин. Трое, к сожалению, полегли в тот день вместе с десятками людей клана Поттеров, и мирная, обещающая процветание обеим семьям встреча превратилась в день траура.       Гарри же сидел в снёсшей половину зала ресторана машине и смотрел, как отец раздаёт указания, пока тот не глянул на него. «Так тебе и надо, — указал он глазами на руку. — Нечего под пули лезть, камикадзе хренов». Гарри лишь усмехнулся в ответ, замечая, как к тому постепенно приходит осознание всего случившегося, а его самого радовало лишь одно: что дамы клана должны были приехать чуть позже — отдельным кортежем, — к подписанию договора. Так было заведено: печать его матери, Лили Поттер, была едва ли не важнее отца. А значит, они были в безопасности, что и подтвердил Люпин впоследствии.       Следующим действием была клятва на мизинчиках, к которой он принудил друзей и даже плаксу МакМиллана. А если серьёзно, то он предложил им будущее. Другое будущее.       Гарри на отказ не рассчитывал, но всё же пытался соблазнить их перспективами: чем бы он ни занимался, те всегда следовали за ним — так уж повелось с самого детства. Что, разумеется, изначально вызывало недовольство старейшин, ведь «юный господин» вдохновляет остальных — их сыновей, их будущее, их преемников — своим примером. А пример для подражания, по их мнению, был явно пагубным.       Нигде не обойтись без двойной морали.       Жаль только, что тогда Гарри не разглядел, как его действия приведут к тому, что отец побоится его отпускать в свободное плавание. Нет, Гарри знал, что тот его любил, но также понимал, что в его глазах он своего рода неконтролируемый элемент. Ни убрать с дороги, ни отпустить было нельзя, поэтому Гарри попытались посадить на привязь. И именно тогда он рискнул снова и, возможно, в последний раз, слыша стук собственного сердца, гулкое эхо шагов, каждый вздох своих друзей, когда они входили в зал собраний. Огласив свои требования, их группа прекрасно понимала, на что шла. Близнецы были такими же рисковыми, как и сам Гарри, да и нервы всем потрепали знатно; Невилл поддерживал его в любых начинаниях, Энтони же искренне верил в то, что у них всё получится, а Эрни пришёл за компанию: побоялся остаться один в окружении гиен. Однако если тогда он понимал, что бросает топор к ногам отца и своим предложением кладёт голову на плаху, то теперь Гарри не понимал конечную цель охоты Риддла. Целью была его жизнь или же душа? Потому что если жизнью Гарри привык рисковать, то своей душой — нет. Был ли вопрос о хризантемах — определяющим вопросом? Хочет ли Том превратить его в такого же пускающего слюни безумца, что в лихорадочном бреду будет бормотать о нём днём и ночью, или же он приготовил для Гарри нечто иное?..       Потерев уставшие после длительного чтения глаза, Гарри сонно заморгал и рассеянно улыбнулся.       Полностью объяснить поведение Риддла он не мог.       Гарри считал себя сообразительным и практичным, но… отчего-то сейчас ничего не понимал, да ещё и придавал всему некий — омерзительно романтичный? — подтекст. Хоть, наверное, романтика была ему не чужда, но особо и не интересовала никогда.       Когда-то, словно век назад, Гарри встречался с Чжоу Чанг — кто, если не она, такая же наследница клана, могла понять его? Вот он и встречался с Чжоу, пока не ощутил себя долбанным Ромео: «семья Монтекки» обвинили «семью Капулетти» в махинациях и желании прибрать к рукам ценный ресурс, ведь женись он на ней, стал бы частью клана Чанг — так уж было заведено. Поэтому подобные отношения между кланами были темой весьма щепетильной, из-за которой развязывались целые войны. А пока юная Джульетта настаивала на побеге куда-нибудь на юг, подальше от всей этой клановой возни, в их жизни вмешался ещё один претендент на её руку — Седрик Диггори: вмешался основательно. Да, наверное, то было первое серьезное увлечение Гарри, которое, впрочем, имело предопределённый конец: и они оба это прекрасно понимали, но не представляли масштабы.       Как это обычно бывает, Гарри уступил, Седрик тоже уступил, и осталась Чанг одна, а они оказались в одной лодке. Точнее, постели.         А затем Седрика убили.       Не на глазах Гарри, конечно, и не его клан, что, впрочем, драматизма не убавило. То была наёмная сила со стороны третьих — Шафиков. Едва оперившийся клан рискнул и проиграл, исчезнув с лица земли — Гарри собственноручно этим занялся. Это была его первая вендетта. Именно такая, как принято: истеричная, показушная и кровавая.       А слюнявый романтик в нём умер вместе с Седриком, и с того момента он вступал лишь в мимолётные и взаимовыгодные связи. Ему нужен был секс, и некая прагматичность помогала избегать привязанностей. Гарри они не нравились: после Диггори слишком быстро он остывал и слишком хорошо помнил о том, как болезненно рвутся эти нити. Поэтому каждые его отношения имели чёткий план: начало, перепих, конец. Были ещё варианты с компенсацией, если он кому-нибудь что-нибудь сломал. Член, например. Случалось и такое. И тем не менее сейчас Гарри тянулся к иному; сейчас он блуждал в потёмках, ничего не предпринимая, ничего не решая, просто наблюдая за тем, как дурачится — а ведь он дурачится? — Риддл. Гарри позволял за собой ухаживать в этой странной, совершенно безумной манере, однако он всегда устанавливал правила игры, а Том играл только по одному ему известным правилам. Что раздражало.         Гарри вновь улыбнулся, посмотрев на открытое досье Кронка.       Причин для улыбки не было, и всё равно он ощущал, как губы растягиваются, а затем немеют, и никак не мог согнать с лица это дурацкое выражение. Риддл должен был насторожить. Обычного человека он бы напугал, наверное, а Гарри… что ж, его он угнетал каким-то неясным — почти мистическим — очарованием...       Очарованием, блядь.       Хотелось закатить глаза.       И всё же все мысли возвращались к запугиванию.       Том хотел, чтобы Гарри вышел из своей зоны комфорта — это и была попытка встревожить, ведь непредсказуемость тревожила, как и вседозволенность. Когда тебе показывают, как легко могут оказаться за спиной и, возможно, не перерезать горло, нет, а свести тебя с ума, это самая что ни на есть настоящая угроза.       А угрозы если не забавляли, то будоражили Гарри.       Разумеется, ему было плевать, что, узнай обо всём отец, то обязательно уличит его в нездоровой азартности, лишнем риске и поинтересуется, когда закончатся эти блядские горки. Никогда, видимо. Его больше волновало то, что отец может взять дело в свои руки и убрать источник его будоражащей тревожности: избавиться от Риддла. Тот, может быть, и «невидимка», но всё же обычный человек и от шальной пули вряд ли увернётся. Хотя у него вызывало множество вопросов то, как с таким «активным» образом жизни Риддл до сих пор ещё цел. С другой стороны, и Гарри тоже цел, а его жизнь была ещё щекотливее — наверное? Пусть он вечно кидался голой грудью на амбразуру, но за ним с детства по пятам следовала толпа телохранителей, чего нельзя сказать о Риддле и о чём лишний раз поведала история его шатаний по ненормальным семьям, где никто, кроме него самого, был не способен его защитить. А сейчас пусть Терминатором Гарри притворялся лишь для родителей, чтобы те отстали, но, стоило заметить, подготовка позволяла ему многое, чего опять же нельзя сказать о Риддле…       Или можно?       Очередной вопрос, на который не было правильного ответа. Потому что о личном было слишком мало инфы.       За всё это время Гарри не смог оценить чужую физическую подготовку. Потому что фактически ничего не видел. Да и то, как Том передвигался — неуклюже и будто бы скользко, — вводило в заблуждение. Риддл выглядел неповоротливым и лёгким — подуй ветер, и, казалось, того снесёт; Риддл был высоким и каким-то корявым, будто бы руки были слишком длинными, а ноги слишком короткими — благодаря пропорциям подобранных костюмов. Однако несколько часов тому назад картинка полностью поменялась: одно лишь отточенное движение вниз по лестнице и полное отсутствие страха высоты могло сказать, что такое для него не впервой. Спуск по верёвочной лестнице мог показаться чем-то простым, но на самом деле это было не так: подобная лестница не обладала той же устойчивостью, что обычная, и поэтому требовала большей концентрации и ловкости.       Альпинизм, мореходство, военная подготовка или кражи со взломом в качестве хобби? Что именно? Чем же он занимался в свободное время?       Гарри покрутил прядь волос и вздохнул.       Слишком много пробелов, которые Гермиона так и не смогла заполнить для него. Поэтому Гарри сделал ход: потребовал ответов так, как умел.       Такие, как Риддл, многое говорят без слов: они показывают. А такие, как он — Гарри, хоть и считал себя хитрым, но считал также своей чертой прямолинейность, — пусть и привыкли держать ухо востро, анализируя обстановку вокруг, но в повседневной жизни предпочитали общаться словами. Чем проще, тем лучше.       В любом случае вмешательство отца было весьма нежелательным исходом. Риддл представлял угрозу, но Гарри хотелось понять, насколько контролируемой та была. Если всё выйдет из-под контроля, он должен будет сам устранить Риддла… А пока ответа на этот вопрос не было найдено, ему стоило обезопасить Риддла, и самым простым способом было понять, что же, чёрт возьми, Тому от него нужно.       Загадки Гарри любил загадывать, а не решать. Том, видимо, ртом пользоваться по назначению не желал. Получалось, что у них намечается конфликт интересов.       — Гарри?       Он перевёл взгляд на Гойла, топчущегося в проёме с большим конвертом в руках, и  поинтересовался:       — Что там?       — Посыльный передал, — пояснил Грегори и поспешно добавил: — Я уже проверил.       Кивнув, Гарри принял конверт, отпуская его:       — На сегодня можешь быть свободен.       Гойл же уходить не спешил, оставшись в проёме и поглядывая на него.       — Что?       — Может, не стоит идти у него на поводу?..       — Может, ты не будешь советовать мне, что стоит, а чего не стоит делать? — вкрадчиво поинтересовался Гарри. — Мы не друзья, Грегори, и никогда ими не были.       — Но…       — Свободен, — перебил его Гарри.       Грегори стремительно развернулся на пятках, задев плечом косяк, и вышел, дверь, тем не менее, прикрывая за собой совсем тихо. Гарри тут же покрутил в руках конверт — конверт как конверт, без каких-либо отличительных знаков — и раскрыл его, аккуратно вытягивая плотный и фактурный на ощупь лист бумаги.       Это был выполненный карандашом рисунок. Специфический рисунок: изображение двух людей в весьма интригующей позе. Мужчина — а кто именно, Гарри понял, едва увидев — стоял за спиной. Одна рука лежала на шее неизвестного, будто придушивая, вторая — была занесена и вливала что-то.       Водолей.       Гарри не сдержал усмешки.       Руки убийцы, как и вся поза, передавали напряжение, а его жертва, напротив, словно испытывала экстаз. Возможно, предсмертный, откликнувшийся волнением в Гарри. Откликнувшийся настолько, что он нервно поймал воздух губами, будто ощущая приступ асфиксии. Кем был неизвестный, Гарри тоже догадывался, но сказать с точностью не мог: вместо кляпа у него во рту красовалась гигантская хризантема, скрывавшая лицо — единственное алое пятно на листе. Которое убийца будто заставлял расцвести, поливая. И алым же росчерком в сторону, будто кто-то провёл ребром ладони, испортив рисунок, вёл след. Гарри перевернул лист:       

      Хризантемы в полях —

      под дождем цикады распелись

      в честь Тринадцатой ночи…

              

— Посещал, значит, общество ценителей поэзии…       

Вот и ответ на изводивший его часами вопрос о хризантемах, который породил ещё больше вопросов.       Гарри нервно взъерошил волосы.       Положив рисунок на стол, он достал из конверта футляр и с опаской открыл его. Однако ему в лицо не выскочил мини-букет лилий и не взорвалось конфетти — на полоске бархата лежали тонкие смарт-часы, с которых свисала этикетка с надписью «надень меня», и небольшой беспроводной наушник.       Гарри стянул вещицу, покрутив её в руках, и надел на запястье, спешно застегнув ремешок. А стоило ему включить их, как на круглом экране высветилось: «Вставь наушник». И он выполнил указание, через считаные секунды услышав писк, последующую за ним мелодию скрипки, которая тут же оборвалась из-за хрипловатого насмешливого голоса:       — Как бы ты оценил цветы и вазу?       — Кроме того, что рисунок и правда прекрасен, пока не знаю, что тебе ещё сказать.       — Что ты испытал?       — Экстаз?       — М-м… Наши чувства очень схожи — мы и правда идеально подходим друг другу, — поскрипывающим шипением изрёк Том, отчего у Гарри по коже пробежали мурашки.       Он не мог отрицать, что чужой голос будоражит нечто скрытое глубоко внутри: возбуждает его фантазию.       — Схожи?       — Я поделился с тобой кое-чем важным.       — И что же означает «Тринадцатая ночь»? — улыбался Гарри.       — Цикада! — вновь раздался этот скрипучий звук, будто кто-то царапал стекло проволокой. — Это счастье и есть — в агонии чувствовать весь гнёт небес. Перед вратами смерти с понуренной головою, под спущенным стягом ветра идёт всё живое. Таинственный говор мыслей. Ни звука… — внезапно прошелестел он, будто приказывая кому-то сидеть молча. — В печали идут облачённые в траур молчанья.       Гарри нервно облизал губы.       — Бессмысленно.       — Где можно послушать пение цикад? — спросил Том.       — На опушках лесов, — изрёк Гарри. — Это ты так рассказываешь о себе или же намекаешь, что хочешь придушить, а потом на «Тринадцатую ночь» похоронить меня под пение цикад? Это предложение выбрать себе могилу?       — Я много чего хочу.       — Например? — Гарри откинулся на спинку стула, косясь на часы, на которых светилась иконка принятого вызова.       — Сегодня — пожелать тебе спокойной ночи.       — Том? — позвал он, боясь, что тот отключится. — А завтра? Что ты захочешь завтра?       — Мне нравится, как тянется моё имя у тебя на языке, — вновь сипло-шипяще заметил он, а Гарри еле слышно потребовал:       — Ответь мне.       — Я ответил на целых четыре вопроса, но ты так и не спросил главного.       — Да я постоянно спрашиваю о главном, — недовольно фыркнул Гарри и следом импульсивно попинал ботинком скомкавшийся под ногами плед.       Том рассмеялся, а звук его смеха растёкся восхитительно-ноющим ощущением по телу.       — Ты спрашиваешь в надежде получить отрицательный ответ. А что, если тот будет положительным? Как ты поступишь?       — Ты… охотишься на меня из-за Альберта Ранкорна?       — Сладких снов, детка.       — Риддл! — окликнул он, но звонок уже прекратился.