Sugarbaby

      Мир для меня полон беззвучных голосов. Кто я поэтому — ясновидящий или одержимый галлюцинациями?  (Р. Музиль. Душевные смуты воспитанника Тёрлеса)

                    

      Перескочив в список входящих, Гарри выбрал единственный высветившийся номер, точнее, не сам номер, а контакт, любезно подписанный как «любимый» — сами же цифры отсутствовали, — и прислушался, но «любимый» не ответил. Тот же результат ждал его после второй попытки, однако часы внезапно завибрировали и на экране высветилось СМС: «Ну же! Подумай».

      — Лес у Тупика Дьявола. На тринадцатый день. В пятницу, — перечислил Гарри раздражённо.       Так, или же... имелся в виду сегодняшний день? Тринадцатое число уже наступило. Стоило ли Гарри ждать чего-то определённого от их свидания, была ли картина ответом, а может — предупреждением?       Загадки он не любил, но идиотом не был. Только вот что ему от этого? Том рассказывал ему свою историю, о которой он уже всё знал. Знал о его прошлом и травмах. Лучше бы намекнул, где живёт и где его искать, чем занимается, как сводит психопатов с ума… Это было бы куда более практично.       Гарри легко поднялся и попружинил на ногах, разминая мышцы.       Загадки, загадки, загадки… Одни сплошные загадки.       Будто ему заняться больше нечем, кроме как расшифровывать шарады.       Сейчас Гарри вновь ощущал себя самую каплю растерянным. И то, как ловко Риддл вводил его в это состояние, вот от чего у него был мороз по коже. Том как будто не имел представления о понятии личного пространства: он врывался в его жизнь, когда ему заблагорассудится, топтался по ней и уходил, ничего не объяснив. Это нервировало — это будоражило. Потому что, будучи едва знакомым с Томом, Гарри испытывал к нему неестественную привязанность, будто бы они провели всю жизнь бок о бок. Что было чувством столь же сильным, сколь необычным.       Подумать, да?       Тряхнув головой, Гарри снял наушник, оставляя его на столе, и поднял с пола стул, но садиться не стал. Он подошёл к окну, буквально кожей ощущая, что где-то там, напротив, этот несчастный извращенец мог сейчас за ним наблюдать, и не стал задёргивать штору, прислонившись к косяку и поглядывая на спешащих внизу людей. Он позволял ему себя рассмотреть.       Подумать ему нужно. Ну конечно.       Если это был не рассказ о прошлом с помощью символов, то говорил Том о своих намерениях. Во-первых, насколько Гарри мог судить, Риддл брался за гиблые дела, будь то единичные, массовые, серийные убийства или даже похищения. Но он не гонялся за обычными бандитами, поэтому единственное, что могло привести его к Гарри, — это долбанная Формоза. Но как его занесло на остров? Был ли он там лично или просто узнал?       Мог ли он посчитать, что Ранкорн — первая жертва из серии?       Что ж, способ убийства вполне мог натолкнуть на такие мысли: о создании некого почерка, о пробе и ошибке. Да и упоминание чёрной розы не давало ему покоя — что ещё за чёрная роза?..       — Намёк на цветок поверх моей могилки? — проворчал Гарри и постучал костяшками по стеклу.       Он усмехнулся, провожая взглядом группу подростков. Те с интересом рассматривали вывеску и о чём-то спорили: зайти или не зайти?       И… нет.       Во-вторых, массовые жертвы перестрелок или заказные убийства также не привлекли бы Риддла, так как в обоих случаях мотивы были предельно ясны, а вот что творилось в голове Амбридж — сплошная загадка. Разумеется, он не был настолько слеп, чтобы восхищаться трудом всех тех запертых по психиатрическим учреждениям психопатов лишь потому, что они оказались для Риддла более интересным времяпрепровождением, чем он сам. С этой точки зрения, Гарри не представлял для Тома никакой ценности, разве что тот и правда ошибся, открыв охоту на неизвестного, а когда пришёл к цели, то понял, что Гарри — заурядный бандит с необычными замашками и претензией на величие. Ха! Он был не настолько горделив и самонадеян, чтобы не понимать, кто он есть на самом деле: убийца по необходимости. В их доме за стеклом был такой пафосный, состаренный свиток о благородном происхождении и так далее. Свиток всем напоминал о древнем статусе Поттеров, чьи корни были в какой-то королевской заднице Певереллов. Буквально. Сам же Гарри считал, что бандит голубой крови — совсем уж дурацкая шутка.       Так что, если следовать этому пути, то тот опять заведёт в тупик. Разве что Риддл совершил ошибку, приняв его не за того, или же заинтересовало его что-то иное… Но что?       Думать надоело.       Гарри озадаченно моргнул, вновь постучал костяшками по стеклу и обернулся на лежавший на столе рисунок.       Хризантема.       «Красные или белые?»       Спросил он его: красные или белые? Спросил, а до этого сказал: «…Пусть в некоторых странах это цветок траура, Восток является исключением из правил. Хризантема также символизирует возрождение. Пожелать трупу возрождения — какой мрачный юмор».       Гарри потянулся за телефоном: цветами он нисколечко не интересовался, и тем более их тайным смыслом.       «В Китае хризантема означает зарождение энергии инь, женского начала, целомудрия, спокойствия, умиротворения и достатка… — скользил он глазами по первому попавшемуся сайту. — В Японии же этот цветок, символизирующий высшую власть… Печальное значение у хризантемы в Италии, Бельгии, Австрии и Франции. Цветок символизирует скорбь и утрату».       «…Я всегда умираю со скуки», — мысленно произнёс Гарри голосом совсем ещё зелёного Тома.       Было ли дело в этом?       «Красные или белые?» — будто кто-то прошептал совсем рядом. Гарри вздрогнул, прислонившись лбом к стеклу, и пролистал вниз: «С помощью красных соцветий предлагали перейти на новый уровень отношений или вступить в романтическую связь… Белые хризантемы дарили, чтобы подчеркнуть правдивость или искренность чувств…»       Том говорил образно, обобщая, не вдаваясь в подробности цветовой составляющей, а значит, намёков, связанных напрямую с ним, могло быть несколько. Или же одна часть была подсказкой, а другая — чем-то личным?       Слова…       Слова о значении хризантем не в какой-то конкретной стране, а на Востоке. Из чего следует, что можно включить и то и то.       Энергия инь… Высшая власть… Скорбь и траур… Смерть и возрождение или упадок и возобновление чего-то…       Но к чему здесь чёрные розы? В букете с хризантемами или же отдельно?       Об этом цветке он знал, ибо шутники-близнецы как-то подарили подобный букет своей девушке — одной на двоих — прямо посреди урока. «Чёрная роза, — говорили они в голос, — ничего не означает, поэтому значение придумываешь сам, но главное — чтоб у получателя не было плохих ассоциаций с этим цветом. Если, конечно, ты не решил его вульгарно припугнуть».       Гарри медленно покачал головой, потёршись макушкой о вспотевшее стекло, и глянул на экран, сильнее сжимая телефон в попытке утихомирить нарастающее раздражение.       «…Их оттенок не совсем чёрный, а тёмно-бордовый. Выращивают такие розы только в одном месте на земле — в одной из провинций Турции…»       Не то!       «Тёмно-бордовые розы подойдут тем, кто хочет выразить уважение: прекрасный подарок женщине в почтенном возрасте, так как этот цвет означает неувядающую красоту. Такие розы можно приносить на кладбище в родительский день, потому что одно из их значений — соболезнование».       Энергия инь… Высшая власть… Почтенный возраст… Скорбь и траур… Смерть и возрождение или упадок и возобновление чего-то… Соболезнование о родителях.       — Аха, — выдохнул Гарри, прикрывая глаза.       Соболезновал ли он ему или ему стоило соболезновать Риддлу?       Гарри резко задёрнул штору и шагнул ко впавшему в спячку ноутбуку. Медленно опустившись на стул, он смахнул экран блокировки, свернул файл и только тогда заметил прикреплённое видео, о котором и вовсе позабыл из-за очередной выходки Риддла. Однако с просмотром можно было повременить, а вот с этим — никак.       Нужны уточняющие факты: казалось, Том угрожает его семье, а угрожать своей семье Гарри не позволял никому. Даже тому, кто был ему настолько (скажем) интересен.        Конечно, это были всего лишь догадки... основанные на чём? На нескольких словах Риддла, вырванных из контекста. С таким же успехом в любом разговоре можно было найти тайный посыл, но каждая беседа с Томом — это не всякая там беседа. Поэтому гипотезу стоило или опровергнуть, или подтвердить, а для этого была нужна информация.       «Досье на Северуса Снейпа. Откуда он взялся в Тупике Дьявола, что лечил — сама понимаешь. Словам, что он там родился, я не верю. И на Хепзибу Смит. Нарой, что там творилось дома у этой дамочки. Меня интересует пунктик о возможной проституции и связь с Чангами».       Что до Снейпа, то его имя Гарри показалось смутно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где слышал это «Северус». Фамилия, правда, ни о чем не говорила.       А вот меценатка тоже была своего рода «тёмно-бордовой розой». В каком-то смысле она изображала фигуру матери для Риддла, умерла от сердечного приступа, и наследство непонятно кому отошло вместе с её коллекцией антиквариата. Том же не выглядел стеснённым в средствах, и даже если прикинуть его официальную зарплату в каком-нибудь бюро, то вряд ли та позволяла бы ему тратиться со столь завидным постоянством в «Амортенции».       В любом случае, если Том хотел рассказать Гарри о том, что убил свою приёмную «мать», это было куда лучше, чем если бы тот решился угрожать его матери.       Гарри потёр веки, помассировав их двумя пальцами, и просидел несколько минут, гипнотизируя взглядом пустое окно, пока не пришёл ответ от Гермионы: «Дай мне 24ч».       Гарри моргнул, словно очнувшись, перевёл взгляд на прикреплённые файлы и с еле слышным вздохом щёлкнул по иконке текста «прочти перед просмотром». Это была очередная заметка Грейнджер:       «Я пробила Нарциссу Малфой. 37 лет. Замужем за Люциусом Малфоем — пэром палаты лордов и членом Консервативной партии. Есть шестнадцатилетний сын: Драко. Она детектив убойного, но работает без напарника. Каждый департамент сотрудничает с другими время от времени — уследить за этим сложно. Однако я заметила некую последовательность: она принимала участие в большинстве дел, за которые Риддл повесил себе медаль на грудь. И тут я преуспела (поздравь меня!). Мой контакт в полиции заметил, что есть некий человек, которого часто приглашают в роли эксперта. Проблема в том, что информатор не смог дать его описание. Сказал, что не помнит лица. И имени тоже. Чудно, не находишь?»       Гарри усмехнулся.       Он даже не был удивлён, сворачивая заметку. Если бы информатор Гермионы вывалил всю инфу о Томе, это изумило его куда больше очередного комментария о фантомной сути Риддла.       Гарри щёлкнул по иконке видео.       Надо было с этим заканчивать.       На экране появилась типичная допросная комната, а динамики захрипели:       — Там было слишком шумно. Вас не раздражает этот гул, миссис… Малфой?       Напротив подозреваемого сидела пара. Однако запись велась с такого ракурса, что их лица ему было не разглядеть, в отличие от лица преступника — в котором Гарри тут же узнал МакНейра, — но ему не нужно было видеть: он каким-то шестым чувством понял, что мужчина — это Том Риддл.       — Мистер МакНейр, — заговорила женщина, — мне повторить вопрос? Берти Фуко, Линда Чамберли, Джон Финли, Ясон Лоу, Фелисити Фейн — знакомы ли вам эти имена?       — Извините, но я понятия не имею, о чём вы, — с любезной улыбкой поведал МакНейр. — Я уже вам говорил, что у меня нет друзей с подобными именами, — сокрушенно покачал он головой, — и говорил не раз.       Малфой, занеся всё в протокол, спокойно заметила:       — Ранее вы указали, что помогали Ясону Лоу подготовиться к экзамену.       — Сомневаюсь. Мне кажется, вы что-то напутали. Я никогда не преподавал: у меня совершенно другое образование. Да и кто бы меня нанял без должной подготовки?       Она выдержала паузу и едва заметно покачала головой:       — Я и не говорила, что вы преподавали. Почему вы об этом упомянули? Вы были знакомы с Ясоном Лоу?       — Я не знаю. Может быть, мы и встречались. У него есть большой датский дог? Возможно, мы выгуливали собак вместе в парке.       Риддл всё это время молчал и даже не шевелился, словно камера записала человека, которого в реальности в комнате не было — призрака.       — Где вы были во вторник в девять вечера?       — Как всегда, прогуливался с Мирандой — это мой тойтерьер, — пояснил он с какой-то блаженной улыбкой, а Гарри с отвращением хмыкнул, потому что от «Репетитора», как и от всей этой видимости безобидного примерного гражданина и любителя животных, за версту несло чем-то искажённым, гнусным, неправильным. Словно мелкая рябь проявлялась на водной глади.       — Вы всегда прогуливаетесь с ней в это время? — уточнила Малфой.       — У неё чёткое расписание.       — Она ходит в лоток, мистер МакНейр?       — С чего вы взяли?       — Помимо Миранды, у вас есть ещё животные?       — Нет.       — Зачем вы купили двадцать килограмм кошачьего наполнителя?       — Иногда я опаздываю, а Миранда не может терпеть: несколько раз она описала входную дверь. Ненавижу грязь. Ещё я использую его и для разрыхления почвы: у меня на балконе есть парочка растений.       Снова послышался стук клавиш, а Гарри вновь перевёл взгляд на молчавшего Риддла. Ему казалось, что тот и правда невидим для всех, и он даже приблизился к экрану, чтобы рассмотреть, не игра ли это воображения.       — Повторю вопрос: Миранда ходит в лоток? Раз вы иногда опаздываете, значит, она приучена к лотку?       — Это наводящий вопрос, мэм, — покачал он головой и расплылся в той же любезной до тошноты улыбке, поглядывая исподлобья. — Я всё вам уже объяснил.       — Вы опоздали во вторник?       — Нет.       — Мистер МакНейр, ваши соседи указали, что собака лаяла примерно час: с девяти до десяти часов вечера. — Она изъяла из папки какой-то документ и, развернув его, подтолкнула к подозреваемому, следом занеся это в протокол и поинтересовавшись вновь: — Что вас задержало во вторник?       — Это какой-то бред. Невозможно, чтобы они слышали лай Миранды, ведь мы с ней как раз были на прогулке.       — Лишь уточнение: вы утверждаете, что ваши соседи лгут?       — Что вы! Они уже пожилые люди и попросту могли перепутать время. Возможно, с восьми до девяти, потому что Миранда часто лает, поджидая меня под дверью: девочка нервничает.       — Почему же?       — У вас никогда не было животных, мэм? Они часто поджидают под дверью и прислушиваются.       — В предвкушении — да, но почему же Миранда нервничает, поджидая вас?       — Нервничает в радостном предвкушении, разумеется. Однако, — он глянул на документ, не изменившись в лице ни на йоту, — Стивен раздувает из мухи слона: Миранда не такая шумная.       — «Я как раз включил телевизор, так как начинались вечерние новости, а собака не переставала завывать. Моя Берти подумала, что она голодная, и целый час бубнила, что этот гад МакНейр не кормит своего питомца. Знаете ли, он завёл её лишь для красоты, и шавка вечно воет, а у нас та ещё слышимость — старый дом…» — неожиданно раздался хрипловатый голос, который Гарри узнал бы из тысячи. И не узнал бы одновременно, потому что Риддл звучал, будто совершенно другой человек: как недовольный всем старик.       — Я хочу знать, на каких основаниях здесь присутствует он? — внезапно смутился МакНейр, уставившись на Риддла, точно только что его заметил.       — В качестве эксперта, и вы были уведомлены, а также подписались под этим.       — Эксперта в чём? Я не помню, чтобы соглашался на его присутствие. Это незаконно! — склочно протянул тот, и маска святой простоты сползла с лица, на одно лишь мгновение обнажая ту самую суть, которую Гарри смутно ощущал.       — «Моя Берти уже хотела подняться и постучать, как всё стихло. Но, знаете ли, я не видел, чтобы этот стервец вообще выгуливал свою собаку. Неделю назад я вышел на балкон и чуть не задохнулся!.. Думаю, он закрывает свою псину на балконе, и та ссыт на соседей. В прошлую субботу Годрик — наш сосед справа — пожаловался, что у него тоже весь цветник был обгажен…» — голос Риддла словно по нотам разыгрывал чужую интонацию.       МакНейр менялся в лице: с изумления до откровенной брезгливости и злости.       — Он… он… он, что он говорит? Это чушь: я каждый день гуляю с Мирандой, — шумно выдохнул он.       Малфой же молча внимала, изредка что-то печатая, словно это вообще было не её дело.       — «Я как раз раскуривал сигару, когда ощутил запах, — вновь заговорил Риддл, а голос стал будничным и глубоким, будто кто-то четвёртый вступил в беседу. — Стойкий такой, едкий запашок… И сразу понял, что его псина обоссала мне цветы! Жуткая тварина такая — зубастая и визгливая, — как только углядела меня, сразу начала тявкать. А после я её не видел, что, знаете ли, очень-очень странно: я часто после семи сижу на балконе и слушаю передачу по радио «Здоровая рыбалка». Через неделю — ну, или чуть больше: вроде День святого Патрика как раз был — я увидел её снова, но она стала какой-то другой…»       — Замолчи! — резко заскрежетал стул, и Гарри с замиранием сердца наблюдал, как МакНейр вскочил. А Малфой с ледяным спокойствием достала ещё один документ и положила поверх уже лежащего на столе, вновь что-то добавляя в протокол.       — «…как будто поменьше и цвет изменился: та была больше коричневой, что ли? А потом вдруг стала тёмной — бурой. Разве так бывает?» — заключил Том с неким удивлением.       — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись, — зашипел МакНейр. — Они шумели, орали, плакали, гадкие мелкие твари! Они… — внезапно он выдохся, поменявшись в лице, и медленно осел, на глазах усмиряя свой пыл.       — Вы употребляете множественное число. Возможно, следует рассказать, кто именно шумел, орал и плакал, — раздался прохладный голос Малфой.       — Кто именно что? Он, — МакНейр махнул в сторону Риддла рукой, — пытается меня запутать, задаёт наводящие вопросы… Он намекает на что-то! — обвинил тот Тома поспешно.       — Не было задано ни одного вопроса: все его слова лежат перед вами, мистер МакНейр. Мы пытаемся разобраться, ведь так? Так. И я хочу показать вам результат анализа мочи, — и она положила новое доказательство сверху, — в котором были выявлены кровь и патогенные грибки.       — Какая ещё моча? Бред! Миранда так никогда бы не поступила, — резко зашипел он. — Никогда! Она у меня хорошая девочка!       — Так что вас могло задержать во вторник? — как ни в чём не бывало осведомилась Малфой. — Камеры слежения с вашей работы засекли, как вы покидаете здание в семь пятнадцать вечера.       — К тому времени я отработал свои часы.       Она кивнула и вновь уточнила:       — Если это не работа, тогда что вас так часто задерживало вне дома?       — Я же обычный человек: могу остановиться в баре, выпить с друзьями… — почти с возмущением парировал тот.       — Мистер МакНейр, насколько нам известно, у вас нет близких контактов.       — Я имею в виду коллег, — его губы невольно искривились, и сквозь маску рассерженной невинности проскользнуло отвращение.       — Ваши коллеги заявили, что вы «всегда отказывались от посещений питейных заведений, указывая, что алкоголь плохо на вас сказывается».       — Не мог я такого говорить, потому что отлично переношу алкоголь. Просто похмелье существенно ухудшает моё состояние на следующий день.       — Уточните, пожалуйста, состояние чего?       — Головная боль, мэм, мешает работе. Вам ли не знать, что такое похмелье.       — Увы, я не пью, — с той же любезностью отозвалась она. — Но хочу повторить вопрос: что вас так часто задерживало вне дома?       — Разве это относится к делу? Это моя личная жизнь.       — Вы хотите сказать, что посещаете заведения увеселительного характера в это время? Просто уточняю.       — Что?! Нет конечно!       — Вы так и не ответили: что вас задержало во вторник? Потому что именно во вторник в восемь сорок вечера и было обнаружено тело Ясона Лоу на указанном для передачи выкупа месте. Кого вы выгуливали во вторник, мистер МакНейр?       — Опять! Я уже сто раз рассказывал вам, что не знаю никакого Лоу и выгуливал я Миранду!       — Миранду? Люсия… Офелия… миссис Локвуд… Тори? — нараспев протянул Риддл и закинул ногу на ногу. — Быть может, миссис Локвуд?       МакНейр вцепился в край стола и подался вперёд, процедив с добродушной улыбкой:       — Мою собаку зовут Миранда, мистер…       — «Он обращался к ней как к миссис Локвуд, — внезапно мелодично проворковал женским голосом Риддл, и Гарри чуть не поперхнулся воздухом. — Я ещё удивилась — такое странное собачье имя! А потом это милое создание кинулось на меня, будто адская гончая, взявшая след, и я тут же поменяла своё мнение: что-то вроде Пушка ей явно бы не подошло…»       Гарри показалось, или же плечи Малфой едва заметно поднялись и опустились, словно та вздохнула? Затем она перебрала множество документов и, выудив искомое, положила поверх анализа, но не успела ничего сказать, как МакНейр потребовал:       — Я требую, чтобы он вышел из комнаты!       — Вы дали своё согласие, и его присутствие вам не мешало на протяжении двух часов, что мы с вами вели беседу. Вот, предлагаю к ознакомлению — свидетельство Агаты Шоу.       Тот кинул беглый взгляд и гневно воскликнул:       — Да я даже ни разу с ней не разговаривал!       — Что не мешало свидетельнице опознать вас и вашу собаку.       — «О! — фыркнул Том. — Я упаковала его заказ, но мне стало интересно, — продолжил он раскатистым, бодрым и тоже женским голосом, — зачем же ему столько, ведь вы знаете: на второй день выпечка уже не особо вкусная, а я не добавляю в свою никаких консервантов. Клиенты нередко расспрашивают и часто болтают, пока я укладываю пирожные: например, о предпочтениях супруги, о том, что дети не могут жить без моих эклеров… Разное рассказывают. Слово за слово — и вы уже разговорились. Поэтому я спросила его, сколько же у него ребятишек для такого количество сладостей? Он ответил, что сам вполне способен умять всё до последней крошки. Дескать, жуткий сладкоежка. А после, когда я проводила его до выхода, чтобы закрыть дверь — как раз был обеденный час, — то услышала, как он шёпотом приказал своей собаке: „Домой, Офелия, сегодня нам есть, чем поделиться“».       — И свидетельство Барбары Куксли, — вновь покопавшись в бумагах, добавила Малфой. — Свидетели слышали, как вы называли собаку тремя разными кличками.       — Не знаю никакой Куксли, — позеленел МакНейр и нервно дотронулся до лица, почесав лоб. — Я требую, чтобы этот человек ушёл отсюда! — внезапно прищурил тот глаза, указав на Риддла.       — «Офелия Питтсбург была примерной ученицей. Ничего плохого о ней сказать не могу: красавица, отличница, из хорошей семьи…» — интонации Риддла вновь заиграли по-новому, рисуя в воображении Гарри респектабельную директрису какого-то учебного заведения.       — Я не понимаю, он что, псих? Почему он сидит здесь, на моём допросе, и разговаривает сам с собой?! — резко перебил Риддла МакНейр.       С каждым вмешательством Тома тот выглядел всё более болезненно, растрачивая крупицы самообладания.       — «…Но слишком уж трудным был последний год обучения: миссис Локвуд буквально сошла с ума от горя. Если бы только мы увидели это раньше…» — продолжил Том, будто не слыша слов МакНейра.       Гарри и правда показалось, что тот просто рассуждает вслух, исполняя разные роли в некоем драматическом спектакле. Однако вырисовывающаяся картина ощущалась какой-то неправильной, словно фрагментарной и состоящей из обрывков чего-то цельного, ужасающего и вовсе ему не понятного. Будто Риддл и МакНейр вели диалог, понятный лишь им двоим и, возможно, самой Малфой.       — Вы давали собакам клички своих бывших одноклассников? — как бы между прочим поинтересовалась она.       — Нет, я тщательно выбирал им имена, — с притворным спокойствием заявил тот, не сводя с Тома лихорадочно блестящих глаз.       — Вы сказали им? — уточнила Малфой, а МакНейр резко перевёл на неё взгляд.       — Разве? Не помню такого. Вы, наверное, ошиблись, — вновь появилась любезная, заученная улыбка, пачкающая теперь его лицо, словно клякса чернил — лист бумаги.       — Уточняю: вы не помните, сколько собак у вас было?       — Миранда — я же говорил.       — А миссис Руквуд?       — Миранда — имя, а Руквуд — фамилия.       — У вас были другие животные в детстве?       — Были, — кивнул он и спешно добавил: — Кот.       — Вы помните, что у вас был кот, но не помните, сколько у вас было собак? — уточнила она, занося в протокол.       — Я никак не могу понять, чем вас так заинтересовали мои животные?       — «…Тори был неплохим мальчиком, вы не думайте… Как все: немного хвастунишка, немного забияка, но дети в этом возрасте все такие — процесс социальной адаптации сложен. Мы следим за нашими учениками, еженедельно проводим с ними беседы, всегда готовы выслушать и помочь. Так что это было проступком не с нашей стороны: Тори сказал, что раскаивается, а малыш…» — вновь заговорил Риддл тоном извиняющейся из-за недосмотра за подопечным няни.       — Заткнись!       — «…малыш МакНейр сказал, что сам споткнулся. Мы же не всевидящие… Откуда нам было знать, что его толкнули, если ребёнок или молчит, или врёт?»       — Заткни свою пасть, недоросль! — буквально взревел МакНейр. — Тебе не давали слова! Когда взрослые разговаривают, ты должен молчать, никчёмное отродье! Никогда не слушаешься, никогда не выполняешь задания, только хныкаешь и вопишь, слабоумный идиот!       — Лишь уточню, что найденное ДНК, — с каким-то изнеможённым вздохом заговорила Малфой, вновь покопавшись в папке, — совпадает с Фелисити Фейн. Не желаете ли нам рассказать, каким образом…       — Вы всё придумали, не могло там быть крови! — перебил он её. — Это я ссал на цветы этих неугомонных соседей! Потому что они постоянно меня обсуждали за спиной! Даже сейчас, — он с брезгливостью указал на стопку скопившихся рядом документов.       — Мистер МакНейр, попрошу вас успокоиться и взглянуть на результаты анализа. Кровь была взята из пасти вашей собаки. На телах не было обнаружено укусов животных, поэтому спрошу: вы ей скармливали свои трофеи?       Гарри поморщился. Дело «Репетитора» он не читал и, наверное, это было к лучшему.       — Что? — взбудоражено переспросил он. — Трофеи?..       — Просто поясняю: языки, — кивнула Малфой.       — Разве это языки?! Какими-такими… Нет. Вы творите произвол! Почему меня допрашивают без адвоката? Нет никаких доказательств… Вы нарушаете мои права!       — Напоминаю, Вы сами отказались от присутствия защитника. Вы хорошо себя чувствуете, мистер МакНейр? Может, нам вызвать врача?       — «…Офелия не хотела с ним играть, но мальчик действительно был странным, скажу я вам: вечно ковырялся в песочнице первоклашек и даже как-то ел песок. В его-то возрасте… Мы несколько раз говорили мистеру МакНейру, что, возможно, у Уолдена проблемы с развитием и его следует показать профессионалам, но тот лишь отмахивался от нас, как от назойливых мух… Ну а мы-то что могли поделать? Не могли же насильно отвести ребёнка к специалистам — это не в нашей компетенции. Так вот. Он сам приставал к Офелии. Я как-то заметила неладное, но та лишь пожала плечами, не пожелав говорить, в чём дело. Она очень стеснялась произошедшего, но всё-таки рассказала родителям, а те, в свою очередь, — нам. Оказалось, что он предложил ей потрогать себя, а потом сказал, что хочет пощупать её: есть ли у неё хвостик или нет? Вы представляете? И это в тринадцать лет…» — с возмущением заключил Риддл, и тут же его голос изменился до неузнаваемости, став обычным и в то же самое время каким-то тягучим, тяжёлым, словно заполняя собой всё пространство вокруг: — Скажи, Уолден, это правда? Ты был плохим мальчиком?       Гарри еле слышно вздохнул, чувствуя, как по коже пробежали мурашки, но не успел понять причину, как на видео МакНейр резко подался вперёд. Стул вновь заскрипел, и этот режущий звук смешался с его хриплым, сбивчивым бормотанием:       — Нет! Я хорошо притворяюсь: нормальный, я абсолютно нормальный. Это они все ничего не понимали… — голос стал по-детски плаксивым и рассерженным, словно он растворился в ком-то другом. — Совершенно ничего не понимали. Напыщенные, глупые, ничего не соображающие дети смеялись над моими шутками: «Вы такой забавный, мистер МакНейр!» А на самом деле смеялись надо мной, потому что я казался им ненормальным. Как и учителя: мерзопакостная Локвуд вечно шпыняла меня, говорила, каким надо быть, сравнивала с другими, указывала на все мои промахи! И постоянное это её: «Не картавьте, Уолден!» Будто бы я мог просто взять и перестать картавить, будто я делал это специально! Я тогда заглянул в окно класса и стал наблюдать, как она захлёбывается соплями и слезами и наматывает верёвку — вот насколько её расстроила правда, — МакНейр как-то икающе рассмеялся. — Я мог её остановить, но не стал: она заслужила! Эта визгливая сука заслужила быть вздёрнутой за свою тонкую шейку, как курица. А они… все они, заслужили видеть это и в особенности Офелия — избалованная принцесса! Сказала мне, что я ненормальный, а сама давила лягушек, когда её никто не видел! Лицемерная тварь… И все эти дети были такими же. «У вас такие смешные шутки, мистер МакНейр!» — сказал мне Джон, а потом я услышал, как он заявил миссис Финли, что хочет другого репетитора, потому что я странный, потому что я не такой… не такой, как эти безмозглые дурочки, что исписывают десятки тетрадок, рассказывая «дорогому дневнику» как они провели день, вместо того чтобы прилежно учиться… Я старался!       Казалось, что его слюна капала на стол, но МакНейр ничего не замечал, будто в каком-то трансе, и не понимал, где вообще сейчас находится.       — Я так старался удержаться. Собаки… Чёртовы псины — даже они считали меня ненормальным, вечно лаяли и скулили: не понимали, что такое дисциплина… И когда миссис Локвуд подавилась языком Джона — вот была потеха! Он уже не картавил, да! Малыш Джон вообще больше не мог говорить, — он содрогнулся, пригнувшись ближе к столу, и хрипло рассмеялся, словно услышав хороший анекдот. — Я трижды переезжал, но соседи всё равно тыкали в меня пальцем, следили за мной с балкона, словно им больше заняться было нечем, словно в моём поведении было что-то необычное! А я, чёрт возьми, был абсолютно обычным. Это они все являлись безумцами. А я полностью нормален, и нормальных надо слушаться! Взрослых надо слушаться — так говорил папа: если я буду слушаться, то буду нормальным. Они должны были меня слушаться и тогда тоже стали бы нормальными, но они не слушались… — внезапно он осёкся, в ужасе уставившись на быстро печатавшую Малфой.       — Ты правильно сделал, что признался, Уолден, — мягко, будто поощряюще протянул Риддл, — ведь хорошие мальчики всегда говорят взрослым правду, за что получают премию, — так говорил твой отец.       — Что?.. Я? — МакНейр был явно дезориентирован. — Вы! Вы оказываете на... на меня давление! — он резко отпрянул от стола, прижавшись спиной к стене, будто был напуган.       — Ты ведь понимаешь, — внезапно тон Риддла стал скучающим и легкомысленным, — что таких, как ты, очень ценят в Азкабане. Я бы даже сказал: страшно любят. Но если станет совсем уж невмоготу, можешь запросить свидание, и я навещу тебя: моя любовь безгранична, малыш Уолден…       — Он угрожает мне! Угрожает! Уберите его! — взвизгнул МакНейр, отворачиваясь лицом к стене, словно не желал видеть Риддла.       — Том, — вполголоса позвала Малфой.       Он лишь передёрнул плечами, тут же сказав:       — У меня всё, — и внезапно повернулся и посмотрел прямо в камеру.       Словно светлая радужка слилась со склерой, его глаза казались пустыми, размытые тенью черты лица — феерией, а улыбка, сверкнувшая светлой линией зубов, в этом полумраке выглядела голодным, но довольным оскалом.       Видео уже остановилось, но чужое лицо по-прежнему стояло у Гарри перед глазами. Он понимал, что смотрел Риддл на того, кто следил за допросом, и всё равно не мог отделаться от ощущения, что тот смотрит на него, сквозь него, куда-то, куда Гарри не мог заглянуть.       Вот что на самом деле пугало.       Гарри плавно откинулся на спинку кресла и прикрыл лицо руками, устало потерев его.       В голове было абсолютно пусто, а на сердце — тяжело. Он не спешил делать выводы, слишком уж скользкими были все подсказки. Тем не менее, если Том будет являть собой угрозу, ему придётся устранить её прежде, чем он погубит его. Гарри не хотелось. Было как-то кисло-горько-сладко от этой мысли. Он снова превращался в комок сомнений, что ему до скрежета зубов не нравилось.       Часы на руке внезапно завибрировали, и на экране высветилось сообщение: «До завтра, детка».       Гарри со смешком оглянулся на окно, но шторы были по-прежнему плотно задёрнуты.       И тем не менее ощущение того, как чей-то взгляд сверлит его затылок, не исчезало.       — А не пошёл бы ты к чёрту, — улыбаясь прошептал он и захлопнул крышку ноутбука.