Sugarbaby

      — Это не она, — Том сделал глоток, поглядывая на скрученную в испуге, опухшую от слёз и соплей физиономию за стеклом — в допросной.       — Свидетель утверждает, что в ту ночь видел именно её, — Геллерт остановился рядом, покручивая в руках стаканчик кофе. — Что у тебя там? — внезапно спросил он, указав подбородком на стакан.       — Джин.       — Том, — нахмурился он.       — Как тяжко жить на этом свете, когда никто не понимает твоих шуток.       — Эксгумация Диппета — тоже шутка?       — А святошу раскопали? — цокнул Том языком. — И что нашли: Святой Грааль или, может, венец из тёрна?       — Вот именно что ничего, — с недоброй усмешкой ответил Гриндевальд. — Ты даже не стараешься врать правдоподобно.       — А я ведь говорил: не нужны ему ценности на том свете — украдут всё, нечестивые.       — И кости тоже, полагаю.       — При нём, случайно, золотого ребра не было? Золотых зубов? Если были, то понятно, почему и скелет стащили. А может, оккультисты постарались? Зелье какое-нибудь сварить; проклясть врага, ткнув в него лучевой костью. Всё-таки такой высокий сан…       — Сам будешь объяснять всё Скримджеру, — отрезал Геллерт, исподлобья глянув на него.       — Ромашка, мелисса, валериана — нервы в тонус привожу. Хочешь? — отстранённо поинтересовался Том, открывая папку. Пробежав глазами по показаниям некоего Бродерика Боуда, он скривился.       Ему было откровенно наплевать на всех этих мелких пакостников.       — Остальные свидетели подтвердили, — продолжил настаивать Геллерт. — Если это не Вуд, значит, или они все разом обознались, или намеренно лгут.       Том вздохнул, глянув на часы. Всё его тело зудело от нетерпения, что, по всей видимости, не укрылось от цепкого взора Гриндевальда:       — Алекто сказала, что ты не явился на последний сеанс. Нервы, говоришь, в тонус приводишь?       — Я был занят, — пожал плечами Том и оставил стаканчик в стороне, вчитываясь. — «Машина затормозила около светофора, и я успел разглядеть светлую макушку. На заднем сидении лежала женщина… Думаю, это была она, — неторопливо процитировал он. — …Я тут же остановил такси». И что это? — поинтересовался Том, цокнув.       Геллерт склонился, опираясь рукой на стол.       — Возможно, он имел в виду, что сел в такси.       — Возможно? — вторил он с отвращением.       Глянув на подозреваемого, Гриндевальд сделал несколько поспешных глотков, будто желая запить вертящиеся на языке слова.       — «Это она, это она!» — кричал он в припадке, и одни свидетели с неуверенностью, другие — с азартом, третьи — в страхе согласились. Так? Да он банально оболгал её. Кто они друг другу? Любовники? — передёрнул плечами Том и присел на край стола, глянув в сторону рассматривающего девушку Геллерта. — Эта особа даже скорость не превышает, настолько боится копов. Отпусти нас. У неё наверняка тоже есть планы на вечер.       Гриндевальд молчал с минуту, а затем сделал шаг назад, прислонившись спиной к двери, и в упор спросил:       — Зачем ты связался с Гарри Поттером?       Его не удивила чужая осведомлённость: Том особо и не скрывал своего интереса. Геллерт вечно следил за ним, словно мог что-то сделать и как-то повлиять — это вызывало умиление.       — Влюбился, и это не тот самый Поттер, — просто ответил Том, вновь посмотрев на часы.       Он не хотел опаздывать.       — Не тот самый... — повторил за ним Геллерт и уточнил: — Мне начинать нервничать?       — Разве любовь и одержимость — не одно и то же? Я им заболел.       Геллерт медлил. Он сверлил его непроницаемым взглядом, пока медленно и с расстановкой не сказал:       — Я не за него волнуюсь. На него мне наплевать.       — Вот и славненько.       — Когда-нибудь ты зайдёшь слишком далеко, Том.       — Давай выйдем из исповедальни: я опаздываю…       — Нет уж, послушай, — перебил он, и в чужом голосе зазвучала сталь. — Мне невдомёк, что ты там удумал… Точнее, я сделаю вид, что ничего не понимаю. Однако просить тебя быть предельно осторожным я просто вынужден: ты не всесилен. Мы с тобой повязаны. До конца жизни — помни об этом.       — Миг озарения может оказаться мгновением тотального заблуждения. Ты стоишь там специально, чтобы не дать мне пройти? — скучающим тоном поинтересовался Том.       — Просто хочу напомнить, что у тебя обязательный — и подчёркиваю: обязательный! — сеанс во вторник. Не беси Алекто. Её слова достаточно, чтобы тебя отстранили, — подытожил Геллерт и отошёл в сторону, с наигранной любезностью открывая дверь.       А его слова достаточно, чтобы она забыла — что это ещё за ребяческие угрозы?       Том только переступил порог, как в спину прилетело глухое:       — И ещё кое-что.       Он лишь остановился, давая понять, что это последнее, что готов выслушать на сегодня.       — Ночью скончался Северус Снейп, — сообщил Геллерт.       — Причина смерти? — не оглядываясь спросил Том.       — Отравление метиловым спиртом.       — Какие печальные вещи случаются тринадцатого числа, гм.       — Один из пациентов — мнящий себя Жан-Батистом Гренуем — откуда-то раздобыл флакон с духами и подарил его Снейпу: тот должен был помочь ему создать неповторимый аромат. Что там произошло дальше — неизвестно, вот только Снейп помогать не стал, он его выпил. И откуда Гренуй только взял духи?       — Ты у меня спрашиваешь? Я только что узнал… Как странно, что мне никто не поведал столь интересную историю ещё утром, — он покрутил пальцем в воздухе. — Ведь я провёл всю ночь в офисе под прицелом камер: заполнял бланки, писал отчёты, раскладывал всё по папочкам — делал всю эту рутинную работу, которую я так обожаю.       — Том…       «Зачем?» — вот что хотел спросить Гриндевальд.       «Он этого желал, а я умею быть благодарным», — ответил бы Том.       Однако Геллерт не спросил, а ему не нужно было отвечать: они поняли друг друга.       — Передавай привет ведьме, — и Том, насвистывая, аккуратно прикрыл за собой дверь.                       

***

                      Том не особо сильно заморачивался с подготовкой. Напротив, он полностью опустил этот пункт: в каком виде он вышел из конторы, в таком и направился прямиком в клуб. Разве что пальто накинул — осенняя пора плавно переходила в зимнюю, и с каждым днём было всё холоднее — и купил по дороге обычную карнавальную маску, так как — какое совпадение! — сегодня был маскарадный вечер в «Амортенции». Ему же это было только на руку.       Конечно, он не являлся мировой знаменитостью. Даже местной, можно сказать, не являлся. Люди, к счастью, очень невнимательны, и никто не останавливал его на улице. Но проблемой были не мимолётные встречи и расставания с прохожими, а длительное нахождение на одном месте — в том же самом клубе, в ресторане, в простом вагоне метро… Всё это было чревато постепенным узнаванием и появлением внимания иного рода: он рождал в людях болезненный интерес с примесью любопытства, чаще — страха, иногда — влечения.       Не то чтобы ему было дело до любопытства прочих людей — Тома не задевало это в детстве, а сейчас тем более, — но полное разделение всех уровней бытия, от работы и до хобби, являлось обычной мерой безопасности и весьма эффективной формой избежать лишнего внимания. Не сказать, что один облик пристал плотнее к нему, чем другой, — все они были частью одного целого. Да и чего себя обманывать? Том прекрасно понимал, что с каждым успешно завершённым делом число его недоброжелателей растёт по экспоненте. Точнее, ему хотелось, чтобы так было. Не могло же не быть у него врагов? Не могло. И с каждым годом маневрировать в этой лавине становилось всё сложнее: многогранность его увлечений всегда была сопряжена с рисками. А теперь, когда он готовился перейти на новый уровень опасности — ведь, если совершить хоть одну ошибку, эта связь могла дорого ему обойтись, — пульс учащался, а будоражащее кровь волнение закипало внутри, подогревая азарт, заставляя ускорять шаг и вновь идти против принципов: Том спешил.       Он с притаившимся восторгом понимал, что неожиданно легко уступил чужим требованиям: просто взял и согласился с Гарри. В конце концов, разве пара не должна искать компромиссы? Что, естественно, не утолило его жажды. Том промаялся весь день, задавая себе один и тот же вопрос: насколько глубоко проникся разгадкой Гарри? Каков его выбор? Какие меры он предпримет? Понял ли вообще что-нибудь?       Ответ не заставил себя долго ждать. Когда он натянул маску, вошёл в клуб и перевёл взгляд на свой столик, то обнаружил там ожидающий его заказ. У Тома даже тени сомнения не осталось, что это своего рода персональное приглашение: «Стингер» в качестве аперитива, а Гарри — главного блюда. И что бы детка ни замышлял, Том с предельной ясностью понимал, что готов рискнуть, приняв это приглашение.       Скинув пальто вместе с пиджаком и устроившись поудобнее, он отпил из стакана, ничуть не страшась того, что Гарри мог попытаться усыпить его — уже в третий раз, к слову. А попробуй тот отравить его, то Том был готов умереть и без яда — от одного лишь разочарования. Разве можно простить подобное предательство: такой примитивный способ избавления? Яд был методом столь же губительным, сколь холодным — обезличивающим, одним словом. Том же рассчитывал, что если Гарри и попытается его убить (действительно попытается, а не спустя рукава, как все эти милые заигрывания, что были до этого момента), то сделает это неповторимым способом — эксклюзивно подготовленным для него.       На сцене разворачивалось очередное шоу, но Том не всматривался в происходящее, мерно постукивая пальцем по стеклу стакана и чувствуя на себе чужой пристальный взгляд. Ищущий взгляд — таких он ощущал десятки, такими он одаривал с десяток. Но пристальное внимание Гарри было изменчивым: оно было разбавленным и угрозой, и похотью, и простым любопытством, и даже толикой восхищения. В нём была жажда, подобная его жажде, и требование, которое Том не желал отклонять.       Он оставил недопитый коктейль на столе и встал, глянув на часы. До назначенного времени оставалось ровно две минуты: как раз подняться, зайти в комнату и сесть в кресло.       Том сразу понял, что на этот раз провожатого не будет; понял, что Гарри желал, чтобы он сам зашёл в комнату. И это, разумеется, могло оказаться ловушкой — захлопнувшейся мухоловкой, которая переварит его живьём. Случись всё так, Том сам бы пожелал упасть замертво и опять же от разочарования: отравление ещё куда ни шло, а вот банальный расстрел на месте был абсолютно неприемлем. И хоть он размышлял над этим — почти инстинктивно оценивая ситуацию, — но также он понимал и то, что, к сожалению или же к счастью, Гарри ничего такого делать не собирается.       Мимолётно улыбнувшись, Том не спеша поднялся по лестнице, прошёл по хорошо знакомому ему пути и открыл дверь под номером девять. Едва он ступил внутрь, как та тут же захлопнулась за его спиной и раздалось недовольное:       — А ты не торопился.       — Настаивался, — не оглянувшись, отозвался Том и направился в центр.       Его желание давно бродило по жилам.       — Ты пропустил моё шоу, — в чужом голосе послышался упрёк.       — Испугался того, что я больше не приду, — протянул Том и опустился на своё место.       — Это вопрос?       Гарри обогнул кресло и остановился прямо перед ним. Он был укутан в алую мантию, скрывающую всё его тело — с головы до пят. Том, раскинув руки по краям спинки, принял прежнюю позу и вполголоса попросил:       — Не прячься от меня.       Гарри замешкался, а затем неторопливо стянул ткань, представляя взору полностью обнажённое тело, на бёдрах которого тонкими полосками сидели одни лишь чёрные джоки.       — Маску, — тут же напомнил Том, и Гарри медленно поднял руки, расстёгивая еле заметные меж густыми прядями волос крепления.       Том мазнул взглядом, подмечая волну мурашек, пробежавшихся по золотистой коже и проступивших пупырышками, внезапно напрягшиеся мышцы живота, дёрнувшийся кадык…       Когда они встретились взглядами, Гарри облизал губы и до забавного сурово потребовал:       — Маску.       Том с улыбкой потянул за тонкую ленточку. Слабый узел развязался, и аксессуар тотчас упал на его колени.       — Приятно познакомиться, Гарри Джеймс Поттер, — сощурил он глаза, впиваясь ими в кривоватый росчерк на лбу, который теперь был похож на тонкую каллиграфическую линию татуировки.       — Сомнительная честь, Том Марволо Риддл, — прошептал Гарри в ответ, но, вопреки словам, проскальзывающее в голосе смятение выдавало его с головой.       — Вы приняли какое-нибудь решение, юный господин? — вкрадчиво поинтересовался Том, поддразнивая, а тот нахмурился и отступил.       Чужие движения были медленными то ли от растерянности, то ли от нежелания спешить. Том больше склонялся к первому варианту: он ощущал сгущающееся вокруг всегда уверенного в каждом жесте Гарри волнение, буквально резонирующее в воздухе — потрескивающее, как искры от костра. Словно не Том вошёл в чужие владения и сдался на его милость, а детка только что осознал своё положение загнанного в ловушку зверя.       И Том знал, что делает Гарри, когда чувствует себя загнанным: он нападает. И он мог напасть на него — что-то такое промелькнуло во взгляде: одна секунда сомнения. Секунда, что утяжелила атмосферу.       Том расплылся в улыбке, легонько поглаживая пальцами кожу кресла. Гарри внезапно встрепенулся, точно стряхивая с себя остатки оцепенения, и шагнул вперёд вместе с донёсшимся из колонок голосом:       — I want a taste of you, baby, I'd burn this world for you (Я хочу попробовать тебя на вкус, детка, я бы сжёг этот мир для тебя), and if you leave, I'm coming too, (и если ты уйдешь, я всё равно приду).       С каждым словом куплета, будто под аккомпанемент отбивающей каждый шаг барабанной дроби, настроение Гарри менялось. Колебание уступало место азарту, а когда он ловко подтянулся за шест кресла и запрыгнул ему на колени, как опытный наездник — в седло, то азарт сменился определённой жаждой, которая была оглашена отрывистым приказом:       — Прикоснись ко мне.       Том обласкал взглядом слегка нахмуренные брови, шрам, скрывшийся под прядью волос, следы нетерпения, отпечатавшиеся в собравшихся вокруг глаз морщинках, и неторопливо подался вперёд, сжимая обивку. Он впился губами в его плечо, тут же услышав судорожный вздох и ощутив, как чужое тело прильнуло в ответ, будто только этого и ожидало. Том невесомо дотрагивался до него губами, дразня и наслаждаясь волнами дрожи, что сотрясала податливую плоть, но, как оказалось, этого было недостаточно: руки Гарри легли ему на шею и разошлись, дотронувшись до обтянутых лайковой кожей ладоней.       — Да прикоснись же ты ко мне! — с отчаянием прошипел Гарри, однако Том сквозь улыбку неторопливо нарисовал языком сердечко и подул, подмечая очередную волну мурашек, проступивших на коже пупырышками. Подобная чувствительность распаляла и в то же время забавляла.       — Come close (подойди поближе), want you to take my soul (хочу, чтобы ты забрал мою душу). I want a taste of you (Хочу попробовать тебя на вкус), you tear my heart in two (Ты разрываешь мое сердце), why do I waste my youth? (Почему я трачу своё время впустую?), — настойчивее завибрировал голос певицы, заполняя собой всё пространство, и Гарри стремительно подался вперёд.       Он вильнул тазом и вжался в Тома, промычав что-то нечленораздельное. Поступательные движения стали повторяться. Гарри тёрся об него раз за разом, явно провоцируя и раздразнивая. Он принуждал остановить себя, что означало прикоснуться, что, в свою очередь, означало опустить ладони на его бёдра, сжать их до алых пятен и дать ему то, что он так грубо требует.       Нет, детка, это так не работает.       — Не дёргайся, пожалуйста, — елейным тоном отозвался Том, поднимаясь дорожкой из поцелуев к шее, и там, около кадыка, впился в мягкую плоть зубами, чувствуя, как задрожало чужое тело.       Зализав следы, он ощутил шероховатость выемок от зубов под языком и вновь прикусил, услышав сдавленный болезненный стон. Гарри видимо сглотнул и запрокинул голову, открывая ему горло, приглашая и маня своей доступностью. Своей уязвимостью. Однако Том решил повременить — он оставил эту зону на потом. Дотронувшись губами до гладковыбритого подбородка, он слегка прихватил кожу, а затем поднялся выше и зажал меж зубов призывно выпятившуюся и дрожащую нижнюю губу.       Детка дразнит его?       Отклоняясь назад, Том потянул за неё, заставляя Гарри тем самым следовать за ним и буквально полулечь. Тот приоткрыл глаза, недовольно сверкнув ими, и поспешно — едва ли не с голодным рыком — накрыл его рот, насильно просовывая свой язык и углубляя поцелуй.       У Тома перехватило дыхание. Он оказался обездвижен и обезврежен, что вызвало лишь озорное веселье, а прикосновение ловких пальцев, расстёгивающих ремень, а после и ширинку брюк, вырвало у него поощрительный вздох.       — I hear you whispering my name (я слышу, как ты шепчешь мое имя), you're moving on, but I can't change, (ты двигаешься дальше, но я не могу измениться). It feels intoxicating (это опьяняющее чувство), when you look at me that way (когда ты так смотришь на меня), — Гарри резко отклонился и вытянул одним плавным движением ремень из его штанов.       Он проводил раз за разом кончиками пальцев по ровной чёрной коже, а Том улыбался, наблюдая, как сменяются эмоции на чужом лице: задумчивость, возбуждение, предвкушение, сомнение и… порыв. Гарри явно о чём-то подумал, засомневался, но отринул ложную робость — неподвластное ему стеснение — и пожелал этого всей душой.       Что же это? Чего же ты втайне желаешь, детка?       Вопросы, на которые он знал ответы заранее. Видел их. Чувствовал их. Поглощал их...       Гарри перевёл на него взгляд и отложил полоску кожи в сторону, будто показывая, где будет лежать ремень — в его случае смертельно опасное оружие. Это было предупреждение. Невысказанная угроза, как та, что мелькала на дне затянутых поволокой глаз. И угроза, тем не менее, покрытая инеем того самого желания, которое оказалось ясным как белый день для Тома.       — Том, — прошептал Гарри и с лёгкостью опустился на пол, упираясь ладонями в его колени и заставляя расставить ноги шире.       Гарри потянул за край его нижнего белья, высвобождая член, но взгляда не отвёл — словно в попытке считать реакцию на свои действия. Он затеял очередную игру, в которой Том заведомо проигрывал или же хотел проиграть, чтобы уважить хозяина заведения. Потому что в момент, когда этот порочный рот с ласковой вибрацией вновь повторил его имя и опустился на член, начиная посасывать головку с чувственным наслаждением — эстетически прекрасным, от которого у Тома скулы сводило, — он потерпел первое поражение. Гарри сжимал губы и всасывал плоть, скользил языком по всей длине и следом заглатывал, постоянно захлёбываясь его именем и пуская звуковую вибрацию. Откинув голову на спинку, Том прикрыл глаза и ощутил, как пальцы одеревенели, когда он впился в обивку.       Гарри был искусен, внимателен, но… Всегда было какое-то «но», которое не давало покоя. И, пока Том раздумывал над сутью формирующегося возражения, детка поменял правила. Гарри подался назад, смотря на него исподлобья, а когда язык ткнулся в дырочку уретры и тут же исчез меж блестящих от слюны губ, на чужом лице расцвела дразнящая улыбка. Он остановился, ожидающе поглядывая снизу вверх.       — У тебя нет никаких просьб ко мне? — выдохнул Том.       — Нет, — еле заметно покачал тот головой. — Напротив, этот вопрос я должен задавать.       — Нет? — переспросил он с праздным интересом.       — Нет, — Гарри насмешливо кивнул.       — Что ж… — Том неторопливо отцепил руки от спинки и увидел отблеск торжества на его лице.       Однако, когда он обхватил свой член ладонью, этот отблеск тут же сменился неприкрытой яростью.       — Не смей!.. — рыкнул Гарри, резко поймав его ладонь и спешно добавил: — Почему ты не можешь просто это сделать? К чему такие сложности, Риддл?       — А как же правила клуба? — уточнил Том.       Гарри с непониманием приподнял брови, а потом нахмурился:       — К чёрту правила.       — Скажи: «Нарушь ради меня правила, Том».       — Что?.. — негодующе протянул Гарри, по-зверски оскалившись. — Это, вообще-то, правила моего клуба!       — Но ты ведь хочешь, чтобы Я их нарушил, — протянул Том певуче и еле слышно выдохнул: ладонь Гарри накрыла его пах, слегка сжимая, а сам он потянулся к нему, затыкая поцелуем — злым и кусачим поцелуем, но таким искренне возмущённым, что Том помимо воли усмехнулся прямо ему в губы.       Детка провоцировал его, злил специально, желая, чтобы это сопротивление было сломлено.       Чужой кулак заскользил быстрее по всей длине ствола, дразня Тома раз за разом, однако теперь он сам остановил проказника, стиснув его ладонь и переплетая пальцы.       — Об одолжениях принято просить вежливо, — прошептал Том, подавшись вперёд.       Гарри вновь опустился на пол между его ног, сузив глаза, в которых плескалось пламя. Склонившись и нависнув над ним, Том вкрадчиво повторил:       — Скажи: «Пожалуйста, нарушь ради меня правила, Том».       Однако Поттер крепче сдавил его руку, искривил губы в злобной ухмылке, а затем, будто и не просил вовсе, заявил:       — Прикоснись ко мне, Риддл. Прошу.       Пусть упрямец частично остался стоять на своём, но Том откинулся назад, почти что довольно мурлыкнув. Гарри навис над его бёдрами. Его глаза превратились в бездонные озёра, словно с этими словами он отпустил себя, окончательно сдался, и Том собрал его тёмные волосы в кулак и дёрнул — плавно, но решительно — на себя, услышав гортанный стон.       Минет стал глубоким и резким, скорее болезненным, чем просто терпимо неприятным для детки, и тем самым до алых пятен перед глазами удовлетворительным для Тома. Он шумно выдохнул, толкаясь в чужую глотку, не отрывая взгляда и управляя движениями Гарри — ритмично вверх-вниз. А тот вцепился в его бёдра руками и скоблил по ткани штанов, будто утопающий, пытающийся вынырнуть на поверхность ради глотка воздуха.       Заставляя его заглатывать член до основания, Том ощутил другую звуковую вибрацию, застывшую в чужом горле, — вибрацию удовольствия. Гарри всё нравилось, и сдавленный стон, еле сдерживаемый и навечно оставшийся где-то в его груди, был лучшим тому доказательством. Детке нравилось стоять перед ним на коленях, нравилось чувствовать себя использованным, нравилось отсасывать в таком непристойном виде… Он был сам до предела возбуждён своими ощущениями. Тем не менее подобное удовольствие было обоюдоострым мечом: столь же острым, сколь опасным, если вовремя не остановиться.       — I want a taste of you (я хочу попробовать тебя на вкус.), уou tear my heart in two (ты разрываешь мое сердце.). Why do I waste my youth? Come back, I always do (Почему я трачу своё время впустую? Возвращаюсь, ведь я всегда так делаю), — громкий голос заглушил чужие хрипы.       Том расплылся в улыбке, резко разжав кулак и позволив Гарри отпрянуть. Тот зашёлся в приступе кашля. На его коже расцвели алые пятна; губы припухли, а уголки покраснели из-за трения; глаза лихорадочно блестели из-за собравшихся на ресницах слёз. Гарри шумно дышал, словно пытаясь надышаться на год вперёд, а пальцы дрожали, когда он убирал упавшую на глаза прядь волос, открывая вид на шрам:       — Том… — в самом его шёпоте проскальзывала невысказанная просьба о большем.       — Сядь, пожалуйста, — вполголоса попросил он и легонько похлопал по коленям. А когда детка последовал его указаниям, добавил: — Спиной ко мне.       Гарри ловко развернулся на месте, упираясь коленями в край сиденья, а руками в колени Тома. Обернувшись, он посмотрел поверх плеча и нервно облизал губы, и Том, встретившись с ним взглядом, потянул за резинку джоков. Гарри напрягся. Стоило её отпустить, и та со звучным шлепком хлестнула по коже, как детка тяжело выдохнул с еле слышным свистом. Будто зубы стиснул. Том играючи повторил это движение, наслаждаясь звуком шлепков, вмешавшихся в глуховатый голос певицы: «I'm begging you, untie this noose (Я умоляю тебя, развяжи эту петлю)».       — Не тяни, — прошептал Гарри.       Кожа покраснела, и Том любовно обвёл кончиками пальцев алую полосу. Легонько потерев след, он протянул вторую руку, подхватив оставленный в стороне ремень.       — Want your hands 'round my neck (Хочу, чтобы твои руки обвились вокруг моей шеи).       Одно движение — и Гарри содрогнулся. Удивлённо приподнявшись, тот растерянно мотнул головой, когда Том накинул ему на шею своеобразный ошейник — или же петлю? — и таким же выверенным движением затянул, намотав второй конец себе на руку.       — Следую ли я вашим пожеланиям, юный господин? — скрипуче поинтересовался Том, пока женский голос призывно просил: «I'm begging you, come be my muse (Я умоляю тебя, стань моей музой)».       Гарри прогнулся в спине, издав какой-то нечленораздельный звук, а Том свободной рукой огладил его ягодицы, сминая упругую плоть. Он скользнул между ними, проникая одним пальцем внутрь, а затем слегка сгибая. Идеальное скольжение смазки.       Готовился, детка?       Тогда сегодня и правда не до прелюдий.       Том вновь огладил напрягшиеся половинки, следом проник двумя пальцами, скользя ими вдоль сжимающихся мышц сфинктера и, едва мазнув по простате, протолкнул их глубже. Гарри быстро и коротко задышал, а затем слитным движением подался навстречу, еле слышно что-то прошептав. Но что именно, Том не разобрал.       — Пожалуйста, приподнимись, — глухо попросил он, глянув на блестящие следы смазки, оставшиеся на чёрной коже перчаток.       Гарри незамедлительно выполнил просьбу. Разведя руки и теперь упираясь ими в подлокотники, он пробурчал:       — Прекрати говорить «пожалуйста».       — Это элементарная вежливость, — машинально отозвался Том. — Помоги мне.       И детка мгновенно отпустил обивку и развёл ягодицы, видимо, боясь, что вновь будет добавлено «пожалуйста». Они оба знали, что это будет так и никак иначе.       Том усмехнулся, приставляя головку члена к колечку мышц, и услышал раздражённый вздох, который сразу же сменился протяжным стоном, стоило ему дёрнуть за поводок, заставляя Гарри насадиться самостоятельно. Том вошёл медленно, до упора, ощущая, как расступаются плотные стенки под давлением и смыкаются вокруг, тесно стискивая его внутри разгорячённого похотью тела.       Гарри видимо напрягся, вернув руки на подлокотники. Он стиснул их и замер, тяжело дыша. Том плавно потянул за самодельный ошейник, и, словно очнувшись, детка слегка приподнялся и тут же опустился. Подобно приливу, он стал медленно раскачиваться: приподниматься и опускаться, иногда двигая тазом по круговой, чтобы следом едва не соскочить с члена и так же резко насадиться, прогнувшись в пояснице.       Глухие стоны заполнили зал волнующей какофонией, смешивающейся с гипнотическим призывом певицы: «Come close, want you to take my soul (подойди поближе, хочу, чтобы ты забрал мою душу)…». Том расслабленно наблюдал за ритмичными движениями гибкого тела — в меру узкого в талии и бёдрах и в меру широкого в плечах — и растягивал пульсацию желания, медленно растекающуюся по венам, подобно алкогольному опьянению.       Сжать ремень сильнее — стать свидетелем его последнего вздоха. Это был тот самый голод.       Том предоставлял возможность пользоваться собой, однако стоило Гарри замедлиться, как тут же натягивал поводок. Детка инстинктивно хватался за полоску кожи обеими руками, будто пытаясь отодрать её от горла и сделать вдох, но двигаться не прекращал — суетливо и безостановочно. И тогда его тягучие низкие стоны превращались в задушенные хрипы, разжигающие в Томе искру нетерпения.       Как, к примеру, сейчас. Гарри с гортанным мычанием выпустил из лёгких воздух, вздрагивая и сжимая Тома особенно сильно внутри себя. В это мгновение он больше не мог оставаться сторонним наблюдателем: Том подался вперёд, обхватывая Гарри второй рукой поперёк живота и скользя пальцами вверх, пока не нащупал металл пирсинга. Слегка потянув за колечко, он покрутил его, а затем потёр затвердевшую от возбуждения горошину и щипнул, вырвав у Гарри задушенный вскрик.       — Оцени мои старания по десятибалльной шкале, — прошептал Том ему на ухо.       И Гарри ощутимо задрожал, когда Том опустил ладонь на его член, поддразнивающее сжав через тонкую ткань, на которой выступило весьма красноречивое пятно естественной смазки.       — Оди-ин, — еле слышно просипел детка.       — Один и ноль? — Том потёрся носом о влажную кожу и прикоснулся к ней губами, слизав солоноватую испарину.       — Ноль о-один, — простонал Гарри, когда Том вновь вонзился зубами, и, словно опомнившись, пригрозил: — Только попробуй оставить на мне засос!..       — Ноль один в отражении зеркала? — нарочито громко причмокнув и наблюдая, как наливается след, поинтересовался Том.       Возможно, детка не мог сейчас трезво рассуждать и не понимал, что после всего на его теле останется куда больше пятен, чем простой засос.       — Не… м-м-м... — ответ Гарри превратился в бессвязное мычание, когда Том потянул его назад, заставляя облокотиться на себя, и изменил угол проникновения.       Поводок натянулся, и Гарри со свистом выдохнул, откидывая голову ему на плечо:       — Мх-а! — заведя руки назад и вывернув ладони, он упёрся в спинку кресла и выгнулся, начиная подмахивать с глухими стонами, срывающимися с приоткрытых, всё ещё припухших после минета губ.       — Это да? — уточнил Том.       — Замолчи! — тут же последовал отрывистый приказ.       Том усмехнулся и провёл ладонью вдоль его тела, словно запоминая на ощупь каждую выпуклость, хоть и не мог, к сожалению, ничего ощущать, помимо примитивного трения кожи перчатки с чем-то более гладким и упругим. Очерчивая плавные изгибы, он внедрял их в чертоги своей памяти, лепя цельный образ, и ощущал тепло даже сквозь плотный материал. Коснувшись губами виска Гарри, Том впитал жар чужого тела вместе с пряным ароматом парфюма и удовольствия, что тот так и источал: мысли детки были похожи на фейерверк междометий. Столь порочная комбинация вкупе с собственным голодом, приятно скоблящимся изнутри, дурманили разум похлеще любых опиатов, невольно заставляя его ревновать ко всем тем недостойным, видевшим хотя бы кусочек кожи его мальчика.       Скользнув пальцами вдоль тазовых косточек, Том резко натянул ремень, и Гарри задушено засипел:       — Том-м... — и вместе с тем подтянулся на руках за спинку и вновь опустился на его член с протяжным стоном, в который просочилась хрипотца.       Да. Вот так.       Только его имя будет произнесено таким тоном: преисполненным бунтом, восторгом, мольбой и всепоглощающим экстазом...       Том ослабил хватку и потянул за джоки, проводя резинку под мошонкой, отчего Гарри на мгновение замер: они оба прекрасно понимали, что эластичная ткань с каждым движением будет давить и натирать чувствительную кожу. И Гарри, будто желая проверить эту догадку, вновь двинулся ему навстречу, шире разводя ноги. Высвобожденный из плена белья член качнулся, и Том обхватил его ладонью, неторопливо потерев головку. Размазывая сочащуюся смазку вдоль набухших вен, он прислушивался к сдавленным вздохам, чередующимся с невнятным мычанием, и вместе с Гарри ступал по тонкой грани подходящего исступления.       — Я… сейчас, — внезапно выдохнул детка, затрепетав в его объятьях, как птица в силках. — Сейчас, — вновь повторил Гарри и судорожно заелозил в попытке ускориться: он оказался на самом краю и был готов кончить.       Чего нельзя было допускать. Чуть позже, но не сейчас: Тому было мало его, было мало его эмоций. Ему всегда будет мало. И, когда Гарри вскинул бёдра в попытке толкнуться в его кулак и излиться, он пережал пульсирующую плоть у основания, вырвав своим внезапным действием разочарованный полустон-полурык, отозвавшийся внутри волной восторженного трепета.       Возможно, детка и прав в своей оценке: он недостаточно старается…       Не позволяя ему опомниться, Том отпустил поводок и, резко впиваясь обеими руками в бёдра, начал вбиваться в содрогающееся под его напором тело самостоятельно, рассчитав угол проникновения: глубже, сильнее, ближе, приятнее. Похоже, рассчитал верно: Гарри бессвязно что-то замычал или зашептал и резко подался бёдрами наверх, попытавшись соскочить, словно Том его пытал, а не трахал.       Впрочем, он не прочь был сделать и то и другое. Когда-нибудь. Когда позволит зайти себе дальше.       — Не, не так… — чужой жалобный шёпот заставил его почти полностью выйти из Гарри, чтобы тут же войти во всю длину и начать двигаться чередой глубоких, стремительных толчков, наполняющих его изнутри до предела.       — А как? — опалил Том его ухо горячим дыханием и зажал меж зубов мочку, лаская языком и до боли потягивая.       — Да-ай, — Гарри покрылся мурашками и резко дёрнулся, потянувшись одной рукой к своему члену, но вместо этого на очередном толчке вцепился пальцами в плечо Тома.       Да так сильно, что даже через ткань можно было прочувствовать его ногти.       — Чёрт, пожал… — детка захлебнулся своей просьбой, вытянувшись как струна и напрягаясь всем телом, точно в попытке пережить болезненный спазм.       Улыбаясь Том уткнулся ему в плечо, крепко обхватил руками извивающееся на нём тело, зафиксировав, и сорвался на бешеный ритм, насколько позволяла поза. Слаженные, размашистые до этого толчки стали порывистыми и короткими. Он чувствовал напряжение каждой мышцей в теле, ощущал чужой учащённый пульс как свой, его неровное дыхание как собственное; ощущал, как пот впитывался в его рубашку и как Гарри стал намеренно сжиматься внутри, будто не желая расставаться ни на мгновение.       Звук шлепков кожи о кожу сливался с угасающей мелодией: «You're all that I have left (ты - всё, что у меня осталось), I want a taste of you (я хочу попробовать тебя на вкус)». К этому звуку добавился и третий: скрипела кожа кресла, за спинку которого Гарри всё ещё цеплялся одной рукой. Том готов был поспорить, что там останутся выемки от его ногтей, как и синяки от чужой хватки — у него на плече.       Остановившись на мгновение, Том услышал недовольный возглас. Гарри стал насаживаться сам, и в момент, когда он почти вобрал его всего в себя, Том резко подался навстречу. Недовольный возглас сменился всхлипом. Детка выгнулся и замычал. Том с толикой будоражащего изумления наблюдал, как появляются редкие капли спермы и выплёскиваются небольшими сгустками с каждым его толчком. Он разжал руки, и Гарри судорожно задвигался сам, скользя на нём и выгибаясь, одновременно дроча себе с болезненным мычанием, превращающимся в хрип, когда Том потянул за свисающий конец ремня.       Он краем глаза видел, как Гарри раскрыл рот, пытаясь сделать глоток воздуха, а затем так же закрыл его, почти яростно выжимая из себя всё до последней капли и сильнее сжимая его внутри. Том еле слышно выдохнул, второй рукой приподнял его бёдра, почти покинув тело, и вошёл до упора, насаживая на себя. Пульсирующие стенки сфинктера вновь плотно сомкнулись вокруг, и Гарри стремительно повернул к нему голову. Его глаза изумлённо распахнулись, губы искривились от смеси боли и наслаждения, а крылья носа затрепетали.       Вот так, детка. Смотри только на меня…       Начиная двигаться мощными и глубокими толчками на грани собственного удовольствия, Том резко ослабил натяжение ремня. Гарри болезненно скорчился и задрожал на нём, возможно, испытав свой первый сухой оргазм. По крайней мере, так он интерпретировал отблески удивления под пеленой удовольствия в отражении чужих глаз.       Сцепив зубы и не сводя с него взгляда, Том запоминал в мельчайших подробностях это искажённое судорогой экстаза лицо, когда кончал в раскалённое пульсирующее нутро.       Гарри утробно застонал.       Детка будто переживал отголоски чужого удовольствия, и, к своему удивлению, Том увидел, как несколько капель спермы выступило на головке, а Гарри, облизав пересохшие губы, растёр их большим пальцем.       Они замерли одновременно и так же одинаково тяжело дышали в красноречивом безмолвии. Гарри распластался на нём, но эта тяжесть была удовлетворительной, а Том расслабленно водил пальцем по чужому животу, размазывая следы спермы. Он не торопился выходить из него, а тот — отпускать.       Своеобразная гармония.       — Тебе… не понравилось? — внезапно спросил Гарри.       Голос звучал сипло и удивлённо. Том скосил взгляд, но из-за растрёпанных волос часть лица была скрыта.       — Что заставило тебя так думать?       — Ты...       Гарри, казалось, растерялся, сам не понимая, как это сказать, но Том заранее знал, что его волнует.       — Ты не издал ни звука, — заключил он.       — Я не молчал.       — Ты даже говорил ровно, — возразил Поттер.       — Разве это важно?       — Если тебе не понравилось, может, мне повезёт, и ты оставишь меня в покое, — сказал он напряжённо — неуверенно звуча в мыслях — и добавил с толикой скепсиса, точно сам в это не верил: — А заодно и мою мать.       — Зачем же мне оставлять тебя в покое? Ведь тебе всё очень понравилось, — улыбнулся Том, облизав губы. — Разве это имеет значение?       Поняв намёк и тут же повернув голову, Гарри нахмурился и раздражённо протянул:       — Разве-разве-разве… А что тогда имеет? Или алые хризантемы были приглашением выйти на новый уровень отношений? С тобой? Ведь тебе нужен не я, а моя мать. А я не позволю тебе и пальцем её тронуть. Если ты пойдёшь против клана — умрёшь.       Ох, зачем же ему идти против столь милых людей?       — Не хочешь моей смерти? — Том притянул его голову за подбородок и лизнул верхнюю губу, услышав заглушенный стон протеста.       Однако он проигнорировал растущее напряжение между ними и коснулся губами шрама, следом найдя чужой взгляд. Тот был растерянным.       — Я сожалею, — возразил Гарри, прикрыв глаза на мгновение. — Я могу сказать, что соболезную тебе, но… это будет простым набором слов. Могу попросить прощения, но опять же вряд ли этим я смогу что-то исправить. Да и не за что мне просить у тебя прощения.       — Ты так ничего и не понял. Рассказать тебе историю? — шёпотом спросил Том, сощурив глаза.       — Не нужно. Я знаю: ты ведь оставил достаточно подсказок, чтобы я всё понял сам, — Гарри напрягся, будто порываясь встать, и Том резко обхватил его рукой поперёк груди, удерживая на месте.       Не обращая никакого внимания на сигналы протеста, он продолжил:       — Жили-были в Литтл-Хэнглтоне — небольшом и уютном районе пригорода — счастливые семьи. Многие поколения владения переходили от родителей к детям, что превращало обыденные конструкции из бетона и досок в сосредоточение фамильной истории: каждая выемка на полу имела свой отпечаток, каждая трещинка в стене — свой отголосок в прошлом. Да уж, то был уютный и гостеприимный район, где ежедневно можно было услышать много смеха; где соседи заглядывали друг к другу с гостинцами и проводили вечера за партейкой в карты, обсуждая кривой газон миссис Сквиддл или аляповатый забор мистера Хэдженса; где к концу сентября открытие ярмарки ознаменовало начало праздника урожая. Но, — Том скосил взгляд и понизил голос, — разве это не скучно?       Гарри непонимающе уставился на него.       — За красивым фасадом скрывалась гниль, — продолжил монотонным голосом Том. — Литтл-Хэнглтон давно прогнил, начиная с подвала, где сошедшая с ума от любви Меропа Гонт держала объект своих пламенных чувств, и заканчивая забавной башенкой дома мистера Хэдженса, где тот имел целую коллекцию снимков с участием детей. И куда забегала местная детвора в обмен на деньги. А Миссис Сквиддл детей ненавидела: она их травила. Потихоньку антифризом, который добавляла в яблочные пироги. «Съешь пирожок Элайза. Я сегодня свежий испекла», — растянул Том губы в улыбке, заметив настороженный взгляд Поттера. — Мистер Гарднер убивал домашних животных и подбрасывал любимцев на порог домов соседей из Грейт-Хэнглтона. Семейка Трэверсов, считавшая себя кровососами, устраивала у себя дома своеобразные оргии. Участники, разумеется, были не добровольцами — девушки, парни поймавшие машину автостопом, после же укрытые покровом леса. Братья Дуглас промышляли кое-чем другим: почки, печень, сердце? — спросил он Гарри. — Нужно ли тебе что-нибудь? Любой орган, на любой извращённый вкус. Они были милыми людоедами. К слову, весьма утончёнными. А старушка Фьёрз — старая ведьма — уже ушла на покой к тому времени, как переехала в район, но продолжала втыкать иголки в чужие пороги, а раньше она ими тыкала в чужие глаза.       Том сделал паузу, продолжая улыбаться.       — Жили-были в Литтл-Хэнглтоне — небольшом и уютном районе пригорода — счастливые убийцы. Многие поколения владения переходили от одного к другому, что превращало обыденные конструкции из бетона и досок в сосредоточение их истории — в коммуну, где они друг друга покрывали. Каждая выемка на полу имела отпечаток крови, каждая трещинка в стене была эхом чужого крика…       — Прекрати, — внезапно попросил Гарри.        Том склонил голову набок.       — Какой чувствительный злодей, — поддел он его, и тут же в чужом взгляде вспыхнуло зелёное пламя злости. — Однако жить в подобной идиллии им оставалось недолго, — продолжил Том. — Комплексы новостроек смотрелись бы там куда лучше. На квадратных метрах, где проживали три семьи, можно было воздвигнуть целое здание, где поместилось бы пятьдесят. Ведь земля в Литтл-Хэнглтоне оказалась недешёвой. Весьма прибыльное вложение, особенно во времена кризиса, затронувшего все слои населения и кланы, конечно же, тоже. Проблема заключалась в том, что многие не захотели переезжать. И вот одним туманным утром проснулась миссис Сквиддл, вышла на участок, чтобы, как обычно, подобрать ежедневный выпуск газеты, и вместо привычной картины завтракающих в беседке человечиной братьев Дуглас встретила полицейскую машину. «По округе, — сказали подкупленные копы, — бродит сбежавший преступник». Соседи приняли это к сведению, полицию меж улыбок выпроводили поскорее, но бумаги по продаже подписывать не спешили — не на тех напали. Вскоре они приветствовали нового соседа: Северуса Снейпа. Так к каким же умозаключениям ты пришёл?       Том замолчал, а Гарри моргнул, точно стряхивая оцепенение:       — Я узнал, да, — глухо отозвался он, отстраняясь, и поморщился, когда член выскользнул из него.       И что же он узнал? Или узнал, но так ничего и не понял?       Том вытянул из кармана платок и помахал им, точно флажком, а Гарри ловко выдернул его и стал стирать остатки спермы с живота и рук.       — Но месть… Ты не сможешь ничего сделать. Кланы — это не та сила, с которой ты можешь тягаться, — подняв взгляд, отрешённо заключил Гарри.       Аккуратно расстегнув ошейник, он потёр чётко проступающие алые полосы на шее, тяжело выдохнул — удовлетворённо и раздражённо одновременно — и, кинув Тому ремень, подобрал валяющуюся на полу мантию.       — Месть? — задумчиво переспросил Том, поймав всё ещё тёплую полоску кожи. — Детка, мне не нужно мстить твоей матери. У меня было множество шансов для этого, и тем не менее она жива и здорова, — расплылся он в улыбке, и Гарри прищурился. — У пары не должно быть фамильных секретов, тебе не кажется? Я не хотел, чтобы это встало между нами: дескать, Том, из-за моих родителей умерли твои, и поэтому мы не можем быть вместе.       — У пары? — переспросил Гарри, приподняв брови.       — Ты со всеми занимаешься незащищённым сексом?       — Нет конечно! — вспыхнул он как спичка. Том усмехнулся, прочитав между строк «я никогда», а Гарри моментально помрачнел и торопливо добавил: — Я полностью... здоров.       — Знаю, — удовлетворённо кивнул он. — Как и ты знаешь, что я тоже. Если мы о физическом состоянии.       — Но это не делает нас парой, — как-то неуверенно заявил Гарри, но тон тут же изменился, став ледяным и колючим: — Если ты намереваешься использовать меня, чтобы добраться до моей семьи и как-либо ей навредить... — он прервал себя на полуслове, будто мысленно выбирая наиболее подходящую угрозу из своего репертуара.       Том вскинул брови, приглашая его продолжить свою речь, но детка лишь поджал губы и неопределённо передёрнул плечами, мол, он сам должен понять, что его ждёт. Том усмехнулся, достав ещё один платок — такой же, как и первый, — и вытер остатки спермы, поправляя штаны. Поднявшись, он вдел ремень в шлёвки и застегнул пряжку — всё это под внимательным взором Гарри. Очнувшись от послеоргазменной неги, тот снова стал задирой: разморенные и чуть ленивые движения вновь стали плавными и тягучими, будто бы заявляли о чужой готовности в любой момент свернуть Тому шею.       — Ты ведь совсем не помнишь? — скорее констатировал он, чем спрашивал.       — Что?..       — Тебе было одиннадцать лет, — спокойно пояснил Том и заметил, как детка судорожно сжимает в ладони платок. — Оставь на память.       — Не понимаю, о чём ты говоришь, — покачал головой Гарри.       — О платке, — улыбнулся он, указав подбородком на зажатую меж пальцев вещицу.       — Я имею в виду, что я должен помнить? — помахал он рукой, как Том ранее. — А платок я выкину.       — В кланах ведь есть много традиций, — он сделал шаг к нему, но близко не стал подходить. Протянув руку, Том провёл пальцем по линии подбородка, и Гарри вздрогнул. — Что угодно, кроме стирки и возврата.       — Традиций? Посвящение происходит в четырнадцать и в восемнадцать. Не понимаю, к чему ты клонишь, — с уверенностью заявил он.       Значит, ты ещё не всё узнал.       Осклабившись, Том дотронулся до полоски на шее, очертил алеющие края и с сожалением отозвался:       — Полагаю, в ближайшие дни ты отменишь все шоу. — И, опустив ладонь, он задумчиво добавил: — А про меня можешь спросить у Лили. Если тебе интересно, конечно.       Том поправил воротник рубашки и, шагнув в сторону, подобрал упавшую на пол во время их потех маску. Повертев её в руках, он вновь приложил к лицу и повернулся к Гарри.       — Уже уходишь?       — Разве тебе не нужно всё обдумать? Понять, насколько глубоко ты вляпался в меня?       Гарри лишь смерил его негодующим взглядом, будто ответ пришёлся ему не по душе, и поспешно накинул на плечи мантию, а маску просто повесил на локоть. Постепенно всё то полотно чувственности, что Поттер показал ему, было истыкано колючками его характера, за чем оказалось весьма и весьма забавно наблюдать.       — Я не буду ничего узнавать и не собираюсь ничего искать. Это был самый обычный секс. Отношения мне не нужны. Не приходи больше, — отрезал Гарри. — Не нужно больше приходить, — повторив это, будто в попытке убедить самого себя, он буквально выскочил за портьеру, и до Тома донёсся громкий хлопок двери.       Фоновая музыка стихла.       Том вздохнул.       Как же детка любил всё усложнять.