Sugarbaby

Теперь вы знаете меня так же хорошо, как я сам себя знаю: безумец, но в своём безумии последователен и постоянен и, кроме того, могу вас в этом уверить, не нюня и не трус. (Р. Л. Стивенсон. Клуб самоубийц)

 

      Прошло уже полторы недели, как они начали придерживаться этих непонятных, совершенно обескураживающих и обезоруживающих его во всех сферах жизни взаимоотношений.

      Гарри помнил тот момент, когда увидел его входящим в зал: ничего лишнего, ничего кричащего, ничего напускного. Риддл должен был выглядеть весьма заурядно во всём чёрном: в чёрном костюме, чёрном пальто, чёрной обуви, с чёрной копной волос, зачёсанных назад, за исключением пряди, неизменно падавшей на глаза… Но вместо этого выглядел ещё чуднее: как жнец, пожаловавший по его душу. Однако не это его взбудоражило. Гарри взволновало то, что Том всё-таки подчинился выдвинутому ему требованию: это казалось чем-то ценным. Пусть ценность эта была ещё им не совсем осознанной. Что ж, он тоже в долгу не остался и пошёл ему навстречу: организовал тематический вечер в клубе, хоть тот должен был состояться через три недели. Тем не менее наивным Гарри не был и понимал, что подобная уступка также означала, что преследуемая Риддлом цель гораздо важнее собственных принципов. Но до его истинных намерений Гарри так и не добрался — напротив, он запутался в череде новых загадок, подброшенных Томом.

      Казалось, что всё это время он рыл не в том направлении. И да, имя Cнейпа звучало ему потому, что тот был частью клана. И не просто его частью, а, безусловно, некогда важным членом. А так как виновным в произошедшем в Тупике Дьявола был именно он, то и ответственным за произошедшее становился клан. В каком-то роде. Другое дело, что Тупик Дьявола оправдывал своё название. Гарри не углублялся. Во-первых, эти детали ему были без надобности, а во-вторых, он понимал, что обнаружит слишком много грязи.       Есть грязь обыкновенная, порождённая интересами, деньгами, властью и влиянием, а есть грязь, от одного вида которой тошнит: её мотивы в таких же низменных людских желаниях, но их оттенки несколько иные. Философствовать Гарри не очень любил: получалась фигня какая-то. Однако «сказочка» Тома вызвала у него стойкое отвращение к коммуне больных на всю голову мудаков, которых и правда было нисколечко не жалко. Но Меропа была другой. Может, и поехавшей, но за Томом она явно ухаживала. Насколько он понял из докладов соцопеки, ребёнок был в хорошем физическом состоянии, за исключением временного изнеможения. Конечно, кормить, одевать и игрушки давать — это ещё не всё, но Меропа Риддл явно переехала в это богом забытое место, чтобы спрятать свою привязанность — Тома Риддла-старшего, — а не чтобы кромсать людей, не есть их, не насильничать над ними, не танцевать с их скелетами… Что там ещё было?        Гарри поморщился.        Если посмотреть со стороны, то он будто бы стал впечатлительным. Но что, если спросить стороннего человека о его мнении? Вопрос убийце: почему вы убили его? «Из-за денег», — ответил бы один. Часть людей в ужасе бы отвернулась, ведь жизнь священна, а любой покусившийся на этот дар — монстр. Часть кивнула бы, втайне принимая эту причину, как нечто «обыденное». Другой бы убийца ответил: «Потому что хотел приготовить пирог из человечинки». Что бы произошло в этом случае? Кажется, все бы сошлись во мнениях.       Отвратительно и непонятно. Бестолково. Бессмысленно… Да, именно так, но Гарри опять начинал философствовать.       Лучше было перейти к Хепзибе, да… Чтобы найти такую же грязь, но уже более понятную: проституцию. Однако, исходя из того, что смогла разнюхать Гермиона, была пара мальчиков в чёрном списке для богатой и капризной клиентуры Смит. Список этот был призрачным, скорее надуманным, чем реально существующим: имена мальчиков не упоминались, лишь отказы самой хозяйки «в обслуживании». Гарри предположил, что, если исключить нежелание Хепзибы сотрудничать с некоторыми личностями, в этом списке мог быть сам Том: он не мог представить его в подобном положении, полагая, что после всего пережитого, тот бы попросту сбежал, будь ему что-нибудь не по душе.       Что до наследства, то оно перешло в какой-то благотворительный фонд, и след потерялся. Гарри не сомневался, что не потерялся, а просто следы эти хорошенько замели. Точнее, кое-кто замёл, но его больше интересовала коллекция антиквариата Хепзибы. Та словно испарилась. В общем, работой Гермионы Гарри был доволен и недоволен одновременно, однако деньги перевёл в срок.        Недовольство его исходило из собственной злости, а злился Гарри из-за того, что так и не понял, к чему вёл Том. Снова хотел рассказать ему о себе? Действительно не хотел какого-то недопонимания между ними? Если последнее, то Гарри ему не верил.        Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.       Одиннадцать лет, мама, традиции кланов и Том Риддл — какая между всем этим могла быть связь?       Гарри много фрагментов извлекал из своего прошлого: мысленно разбирал и собирал каждое воспоминание, как лего, но никак не мог соотнести одни события с другими, словно отсутствовало связующее звено. Он из чистого упрямства не стал ничего спрашивать у матери: если Тому было что ему рассказать, он был готов выслушать, но вновь бегать по построенному им лабиринту в погоне за собственной тенью категорически отказывался. Тем более… что могло случиться в его одиннадцать лет?       Безусловно, с ним многое случалось за год: новые увлечения, засады, побеги из дома, драки... Однако эти годы — годы детства — он, как и большинство детей, помнил урывками и в дела клана не лез: рано ему ещё было. Поэтому слова Тома не имели никакого смысла.       К этой проблеме добавилась ещё и другая — отношения. Если это вообще можно было так назвать. Гарри поставил точку тогда, однако Том не посчитал нужным поинтересоваться, согласен ли Гарри или нет видеть его где-то поблизости. Ничего подобного. Риддл не спрашивал и, видимо, не собирался — он просто поселился в его жизни и с переменным постоянством мелькал то тут, то там, обеспечивая Гарри нервный тик.       Во вторник, вернувшись домой, Гарри уже с порога почувствовал сладковатый специфический аромат и обнаружил Риддла в своей гостиной. Он просматривал чёрно-белый фильм на старом видеомагнитофоне, которого в доме до этого не было.       — Тебе совершенно безразлично чужое мнение? — спросил Гарри тогда, садясь рядом.       Запустив руку в ведро непонятно откуда взявшегося попкорна и отправив цветное зерно в рот, Том промычал что-то невнятное. Но стоило Гарри подняться, как Риддл рванул его за обе руки к себе, и он от неожиданности завалился на диван — прямиком в чужие объятья.       «Я везу её в больницу. Вы дали ей яд», — «Яд?» — «Хотите, чтобы узнали ваши друзья? Они внизу», — звучали голоса в фильме. Попкорн рассыпался по полу и захрустел под лопатками, когда Том вжал его в диван и с каким-то зверским голодом стал облизывать шею, ключицы, грудь, живот, задирая одежду, словно он был вкуснее воздушной кукурузы.       Казалось, Риддл хотел проглотить его целиком, и все мысли о собственной неуклюжести растворились в волне безумства — всё это медленно сводило Гарри с ума. Нет, наверное, он сошёл с ума ещё тогда, когда задыхался от давления плотной кожаной полоски ремня на шее и продолжал насаживаться на крепкий член, ощущая себя частично беззащитным, частично побеждённым и частично соблазнённым этим безумным человеком. Он не видел смысла в своих поступках, но и смысла в том, чтобы так не поступать, тоже не видел. Наверное, он и правда медленно терял голову.       Гарри кончил Риддлу в рот, а тот приподнял голову, слизал с губ каплю спермы, смотря на него каким-то задумчиво-маниакальным взглядом — который, впрочем, у него был всегда, — и резво встал, подхватив свисающую со спинки дивана куртку.       — Спасибо за гостеприимство, детка, — бросил он, широко улыбаясь, и вышел, оставив Гарри пялиться в потолок и размышлять, как этому беспределу положить конец.       Он мог откреститься от отношений, и даже от особо настырных и непонятливых легко было избавиться. Обычно. Однако Риддл… Риддл будто бы его не слышал.       Разумеется, действенный способ был, но не подходил — такое объяснение крутилось у него в уме.        Когда хлопнула входная дверь, Гарри лишь покачал головой и, одёрнув одежду, поднялся.       Его даже не удивило, что Айрис определила Риддла как «своего» — члена семьи — и не стала оповещать его о проникновении в дом незваных гостей. А вот то, что он сам тут же не удалил его профиль из памяти системы, — порядком изумило. Этот жест был равноценен приглашению в свою жизнь, когда Тому заблагорассудится.       А после душа Гарри обнаружил на груди парочку свежих засосов, и сымпровизированный — и даже не им самим — отпуск неожиданно продлился.       Невилл ничего не сказал, молча предложив замазку, близнецы усмехнулись, Энтони хлопнул его по плечу, мол, пора бы уже взять выходной, а Эрни что-то пробурчал, закатив глаза… Было кому его заменить, однако Гарри не мог похвастаться столь спокойной реакцией на вынужденный уход со сцены ещё на неделю, а то и на две. Он ощутил ярость, а вместе с ней и свою беспомощность. И причиной тому были не следы. Точнее, не совсем они. Всё снова сводилось к этому блядскому слову «связь» или «отношения». Гарри всегда старался не встречаться повторно с любителями меток после неприятного опыта. Была как-то у него дикая барышня, исполосовавшая всю спину, и он бы даже не заметил, не укажи на это Невилл перед самым шоу. Синяки можно замазать, а вот чтобы скрыть царапины, нужно куда больше времени и волшебства опытного гримёра. Эстетику тела всё-таки нельзя было не учитывать в этом деле. Но справедливо будет заметить, что и Гарри всегда предупреждал партнёров перед сексом об этом: не кусать его, не царапать, желательно не оставлять засосов.       До Тома…       Тома он не предупредил по двум причинам. Во-первых, тот идиотом не был и должен был изначально понимать всё без слов, а во-вторых, вряд ли Риддл стал бы внимать подобным предупреждениям. Здесь и крылась загвоздка: с той девушкой он после не встречался, с Томом не встречаться не получалось.       В четверг Гарри по дороге домой заехал в супермаркет за минералкой, а когда на секунду отвлёкся от тележки, в следующую обнаружил стоящего рядом с ней Риддла. Полуобернувшись к стенду с сырами, тот выбирал что-то с заинтересованным видом.       — Бангон? — поинтересовался Том с такой непринуждённостью, будто они вместе сюда приехали, зашли и вместе делали покупки.       Гарри молча смотрел на него и в какой-то момент даже оглянулся, чтобы понять, виден ли Риддл всем или у него уже начались глюки.       — Или Дор Блю? Хотя после него то ещё послевкусие, — пробормотал Том.       Будто очнувшись, Гарри шагнул к нему и дёрнул за рукав, сжимая в ладони плотную кожу куртки. Том тут же переключил внимание с сыров на него и с толикой удивления на лице поинтересовался:       — Что такое, детка?       Это его дурацкое «детка» звучало так чудно и естественно, что Гарри даже злиться не мог за подобную… пошлость? Потому что это даже пошло-то не звучало, когда исходило от него. Звучало какой-то безвкусной кличкой. Типа «Лаки» или «Рокко»… «Что такое, Лаки?» — спросил бы Гарри у своего пса, будь он у него.       — Как ты меня нашёл? — поинтересовался он, а Том расплылся в улыбке, почти что по слогам ответив:       — Простое совпадение.       А когда Гарри раздражённо толкнул тележку, остановившись около следующей секции, ощутил, как со спины тесно прижались, и следом увидел, как чужие руки ложатся на ручку тележки.       — Ты неуправляем! — угрожающе прошипел он.       Риддл хохотнул и, опаляя горячим дыханием кожу, прошептал ему на ухо:       — Когда такая сладкая булочка маячит перед глазами, так и хочется взять её, но я не уверен…       Гарри вздрогнул. Это было смешно, что из-за подобной глупости раздражение моментально перетекло в иное, но не менее сильное ощущение, от которого в паху почти болезненно заныло. Он уже был готов сам затащить Тома в какую-нибудь подсобку, как тот, отцепив руку от тележки, протянул её вперёд и подхватил яркую упаковку с хлебом, озадаченно поинтересовавшись:       — …как думаешь, медовый хлеб подходит к Бангону? Или лучше взять тосты?       Гарри чуть не завыл на весь супермаркет то ли от очередного приступа раздражения, то ли от волнения. И, специально наступив Риддлу на ногу, он оставил его позади. Около стеллажей со сладкими, мать их, булочками!       Но вернулись они домой вместе. Точнее, он-то вернулся к себе домой, а Риддл нагло навязался. Гойл, разумеется, на мгновение растерялся, когда Том забрался в машину и сел рядом с Гарри. Конечно, можно было попросить Грегори выгнать того взашей, но Гарри просто махнул рукой, чтобы тот ехал. Риддл тут же по-хозяйски положил руку ему на ногу — будто очередная провокация.        Гарри не умел смущаться — разучился, — но в то мгновение ощутил укол неестественного для него стыда. А когда ладонь сместилась выше, будто нечаянно задев пах, Гарри резко вцепился в неё, да так и замер. Гойл смотрел в зеркало заднего вида, но следил он, казалось, за ними.       — На дорогу смотри! — не сдержавшись, рявкнул Гарри.       Грегори помрачнел, но ему не было дела до недовольства охранника.       Пальцы, что стискивали ладонь Тома, останавливая, расслабились, и Гарри прижал его руку к своему паху, а взглядом нашёл утонувшее во мраке салона лицо, пытаясь уловить чужое выражение лица. Рука Тома двигалась, а Гарри еле слышно выдыхал, не отводя от тени взгляда. Том его дразнил, но дальше не заходил, что начало раздражать. Однако времени на эту ставшую его постоянной спутницей эмоцию не нашлось: машина резко остановилась, и он едва не впечатался в кресло. Том удержал его на месте.       — Кошка дорогу пробежала, — хмуро доложил Грегори. — Чёрная. Не к добру это.       — Не к добру? — фыркнул Гарри.       Стоило перевести Гойла в охрану клуба, а то и вовсе отослать: тот постоянно переступал границы отношений наниматель-работник. Говорил, когда не спрашивали, лез куда не звали. Ужасное качество для его профессии.        Однако стоило переступить порог дома, как эта проблема вылетела из головы. Раздевшись, Гарри зашёл в столовую и замер, увидев накрытый на двоих стол. В ту же секунду ему захотелось выставить Риддла на улицу, а когда тот внёс на изогнутой доске купленный сыр вместе с тостами и поставил его на единственное свободное место — надо же! — то и выкинуть этот стол следом за нарушителем его спокойствия.       — Я учёл твои предпочтения, — мягко сказал Том, едва заметно задев его бедро своим и прикоснувшись рукой к руке.       Это была молчаливая просьба не действовать сгоряча, и Гарри, к собственному удивлению, к ней прислушался. Всегда можно было выставить его на улицу — так ведь?       На следующее утро он продрал глаза с ясным пониманием того, что всю ночь ему грезился Том, бормочущий о разных видах сыра, методах производства и вкусовых различиях, пока по их столу бегала мышка, а за мышкой скакала кошка. Гарри добрые пять минут бодался с подушкой, противясь принимать своё помешательство.       А в субботу он встретил утро уже вместе с Риддлом, хотя засыпал совершенно один. И мало того что проснулся в пять утра, так ещё и от ощущения холода, щекотавшего лёгкие при каждом вдохе — не просто холода, а морозного хлада. Гарри с изумлением озирался, пытаясь понять, что не так с его спальней, чтобы следом осознать, что всё было так, просто кровать оказалась каким-то образом смещённой к окну, которое, к слову, было распахнуто настежь.       И не только это было новшеством: на краю его постели сидел полностью одетый Риддл и наблюдал за ним.       — Я хотел показать тебе рассвет, — как-то отрешённо сказал он и перевёл взгляд туда, где за горизонтом меж домов просачивались рыжевато-розоватые лучи. — Это, говорят, романтично.       Гарри невольно сглотнул, наблюдая, как рука, облачённая в неизменную чёрную перчатку, забралась под одеяло и, безошибочно найдя его колено, стала поглаживать то. За всё это время он так и не спросил напрямую, почему Том постоянно носит перчатки. Разумеется, поздней осенью в таком аксессуаре на улице не было ничего удивительного, вот только носил Риддл их даже в помещении, даже когда касался его, даже когда просто ел… Мизофобию Гарри исключил сразу же, оставив на будущее несколько догадок типа каких-либо расстройств ощущений или простых шрамов, которые Тому хотелось бы скрыть от любопытных взглядов.       — Прелестно, — заключил Риддл внезапно, но смотрел он уже не в окно, а прямо на него. Смотрел долгим и ищущим взглядом, тягучим, как смола, и острым, как лезвие. От этого взгляда бросало в дрожь, от него хотелось сжаться и одновременно сесть, потянувшись к обладателю этих глаз, чтобы быть убаюканным в его объятьях.       Бред.       Гарри никогда бы не подумал, что может себя так чувствовать: уязвимо. Даже когда он нарывался на неприятности, знал всегда, что сила на его стороне, как и удача. Когда соблазнял целый зал разномастных ублюдков, считавших, что он хуже таракана, знал, что может в любой момент соскочить и выйти из этой игры, сломав кому-то челюсть, руку, ногу, рёбра или всё вместе; знал, что может откупиться от наглых дамочек, что может… Да много чего он мог. Однако теперь его жизнь будто зависела от чужой прихоти, и это порождало внутри волну гнева и… смятения. Возможно, он впервые доигрался, как много раз предупреждал его отец. Подступил к огню чересчур близко, и тот в любую минуту мог спалить его дотла. Было ли это истинной целью Риддла? Приручить его или же, скорее, доказать, насколько он может быть немощным, не способным контролировать не то что собственный дом, но и пространство вокруг самого себя?         Что ж, доказал.        Гарри разозлился на него, а больше — на себя.       — Закрой окно, Риддл, верни мою кровать на место и убирайся из моего дома, — с притворным спокойствием попросил он и перекатился на другую сторону постели, следом поднявшись.       Заперев за собой дверь ванной, Гарри подошёл к раковине и опёрся на неё руками, начав трясти головой, будто мокрая псина.       Его знобило. Не от страха, нет, а от внезапно созревшего понимания. И самое глупое, что его трясло ещё и от нервного предвкушения. Пусть Риддл был больным на всю голову, но, кажется, Гарри сам не понимал, насколько далеко зашёл в своей зависимости. А теперь, поняв, осознал, что нужно было с этим завязывать: он никогда не потворствовал своим слабостям в урон себе же. Что бы ни говорил отец, он знал свои пределы и знал, когда игра стоила свеч, а риск был оправдан. Гарри самоубийцей не был. Люди играли по его правилам, а не он — по их, но сейчас Гарри был ведомым, а не ведущим. И как бы он ни старался обернуть ситуацию в свою пользу, Риддл путал все его планы раз за разом, стирал границы и просто заставлял исполнять роль, которую он для него заранее приготовил.       Это бесило.       Гарри заскрежетал зубами, злобно уставившись на своё отражение.       Дурацкий шрам, который не удалось убрать даже лазерным удалением, попал в поле зрения.       Он не помнил, как получил его. Мама сказала, что в детстве с дерева упал, когда пытался в очередной раз сбежать из-под надсмотра нянек-охранников-зануд. Гарри же помнил попытку сбежать, а потом лишь боль, тёплую кровь, стекающую по лицу, алую пелену перед глазами и гул голосов. Шрам, что уродливым зигзагом пересекал его лоб, после удаления остался лишь тонкой, еле заметной молнеобразной полосой, которая всё равно его бесила время от времени. И бесило ещё и то, как Риддл постоянно смотрел на эту полосу, словно испытывая эстетическое удовольствие от её вида.        — Мистер Риддл покинул дом, — доложила Айрис.       Гарри вздохнул, но облегчения не почувствовал. Осознание того, что одному человеку посильно лишить его контроля над собой, никуда не ушло.       Тем же вечером, вернувшись после сессии фрирана с Голдстейном, когда адреналин всё ещё бурлил в жилах, Гарри с болезненной ясностью осознал, что, переступив порог собственного дома, он чего-то ожидал. Этим чем-то, а точнее, кем-то, был блядский Риддл. Где-нибудь там: в гостиной, на кухне, в собственной спальне… Однако его ожидания, к счастью, смешанные с сожалением, не оправдались: дом был пуст.       Приехав на следующий вечер в клуб, Гарри его нашёл на уже знакомом месте. Риддл в той же карнавальной маске, скрывающей половину лица, сидел, покручивал в руке стакан с неизменным «Стингером», который сам Гарри ненавидел, и смотрел на сцену, где разворачивалось очередное шоу: танец с канделябрами.       Казалось, Том действительно был увлечён происходящим на сцене и зашёл сюда не ради Гарри, а просто, чтобы отдохнуть. Гарри мог бы в это поверить, если бы не знал, что Риддл никогда не делает ничего просто так. Эта мысль была уже тревожным звоночком. Будто бы началом какой-то паранойи.        — Гойл, — подозвал он охранника.       Грегори услужливо застыл рядом, и Гарри залез ему в карман — Гойл часто решал судоку, о чём Гарри, само собой, знал. Достав ручку, он выудил из своего кармана одну из визиток клуба, повернул её вертикально и стал писать:          

Итак, в день седьмой Змей отдыхал от трудов. Бог явился к нему и сказал: «Я придумал новую игру». Змей удивлённо уставился На незваного гостя…         P.S. Продолжение?

              Гарри отдал визитку вместе с ручкой Грегори. Тот, заметив Риддла, вновь стал неприятно мрачным.        — Дождись ответа, — сухо приказал Гарри, прислонившись плечом к стене.       Гойл ушёл, а Гарри остался наблюдать за тем, как Риддл берёт карточку, крутит и замирает — читает, наверное.       Нижнюю часть лица не было видно — на неё падала тень, — но он был уверен, что Том улыбается этой своей маниакальной улыбочкой. А вскоре ему пришёл ответ. Написан тот был на салфетке просто гигантскими какими по-детски аляповатыми буквами.        Гарри усмехнулся, разворачивая его:       

Когда пистолет с синеватым дымком из ствола Взяли, Словно из пепельницы сигарету, И последнее оставшееся в мире лицо Лежало разбитым В расслабленных — всё равно уже поздно — руках…

       

P.S. А ты хочешь продолжения?

      

        

Стоило ли удивляться, что тот и Хьюза знал? Наверное, это Риддлу стоило удивляться, что Гарри не ищет стихи в поисковике, а потом переписывает. В отличие от Тома, поэзией Гарри не увлекался, но память имел почти фотографическую. А в колледже литературный кружок вводил его в состояние комы постоянным углублением в эту тему: кроме как запоминать, ничего другого не оставалось. Но были и исключения. К примеру, Хьюз. У мужика был здоровый чёрный юмор, и в своё время Гарри это оценил.        

Пока Грегори переминался с ноги на ногу, всем своим видом транслируя недовольство, Гарри написал на новой визитке:        

Бог объяснил: «Видишь яблоко? Я сжимаю его, и глянь — сидр!» Змей сделал добрый глоток И свернулся знаком вопроса. Глотнув, Адам сказал: «Будь моим богом», Ева глотнула и раздвинула ноги, Позвала опупевшего змея И поддала ему жару…         P.S. На моих условиях.

      

      Гойл грузно шёл к Риддлу, пока тот выглядел вновь увлечённым сценой. Он даже не сразу обратил внимание на Грегори — тот опустил записку, хлопнув ладонью по столу.

      Риддл отвечать не спешил. Смотрел на карточку, но к ручке не тянулся. Гарри же нервно замер, мысленно чертыхаясь.       Зачем он это затеял? В чём смысл этих игр и странных прелюдий? В щекотании нервов?        Риддл наконец взял очередную салфетку и склонился над столом, а через минуту Гарри разворачивал очередное тонкое полотно, исписанное уже таким типично докторским — хрен разберёшь — почерком.       

И деревья закрылись навеки, И дороги закрылись навеки, И тело лежало на гравии Заброшенного мира, Среди заброшенных зданий, В вечной власти бесконечности. Ворону пришлось заняться поисками пищи.

      

      Никаких приписок после не было, и Гарри злобно сжал салфетку, принимая это за отказ.       И ворон-чёртов-Риддл пойдёт искать себе новую цель — вот что тот ему говорил.        — Мне выставить его? — басом уточнил Гойл.       Гарри вопрос проигнорировал. Он достал третью визитку, прижал её к стене и накарябал:        

Бог побежал рассказать всё Адаму, Тот в пьяной ярости решил повеситься в саду. Змей хотел объясниться, кричал: «Постойте!», Но язык заплетался от выпивки, А Ева с криком «Насилуют! Насилуют!» Стала топтать его голову. Теперь, стоит змею появиться, она вопит «Вот он опять! Спасите! Помогите!», Адам лупит его стулом по голове, Бог приговаривает «Как славно», И всё летит в тартарары.

      

      

Это был очередной крик убираться к хуям собачьим, который Риддл прочитал неторопливо, будто вчитываясь в каждую строку. Когда он поднял голову, то посмотрел, казалось, прямо на Гарри, что было невозможно: он стоял за непроницаемым — зеркальным — стеклом по обе стороны от сцены. Но Том всё же смотрел. Гарри ожидал, что он встанет и свалит, как любой другой человек, понявший намёк — а в том, что тот его понял, не было сомнений, — однако Риддл потянулся за другой салфеткой. Гарри затаил дыхание, нервно потерев шрам. Когда он смотрел на Риддла, тот всегда будто пульсировал. Ещё одна странность среди прочих.       Гойл передавал Гарри салфетку с таким видом, словно это он переписывался с Риддлом.       — Лицо попроще, — бросил ему Гарри, и Грегори нехотя подчинился, выдвинув челюсть вперёд и став похожим на бульдога. — Свободен, — махнул он ему рукой.       Когда охранник свалил, Гарри развернул салфетку и вздохнул. Заглавные буквы будто орали:       

Но пророчество внутри него, словно гримаса, Твердило: Я ИЗМЕРЮ ВСЁ ЭТО И ВСЕМ ЗАВЛАДЕЮ, И ОКАЖУСЬ ВНУТРИ ВСЕГО, СЛОВНО ВНУТРИ СОБСТВЕННОГО СМЕХА, И НЕ БУДУ ПЯЛИТЬСЯ НА НЕГО СКВОЗЬ СТЕНУ — ХОЛОДНОГО ИЗОЛЯТОРА МОИХ ГЛАЗ ИЗ ПОДЗЕМНОЙ ТЕМНИЦЫ КРОВАВОЙ ЧЕРНОТЫ. Пророчество жило внутри него стальной пружиной, Медленно расправлявшей роковые нити.

              

Когда Гарри поднял взгляд, чтобы найти Тома, его место пустовало.        

Риддл ушёл.       Ушёл и не пришёл. Не пришёл он и на следующий день: ни в клуб, ни к нему домой. А когда тот не появился по истечении четвёртого дня, Гарри понял, насколько глубоко в него вляпался, как тот выразился.       Он держал подаренные часы в тумбе — и это был его единственный способ связаться с Томом. После того раза Гарри ни разу не звонил ему, а вот вечером не выдержал и вернул звонок «любимому», замерев в ожидании. Однако Том не взял трубку, а на третьем звонке Гарри остановился, одумавшись.       Он ведь сам просил его покинуть его дом, а потом и вовсе валить в тартарары. Ладно, не то чтобы прямо об этом просил, но с Риддлом и намёк сойдёт за просьбу. Вот только где-то на задворках сознания мелькало понимание, что Риддл не из тех людей, кто, закусывая губу в приступе дикой обиды, убегает после подобных фраз — это Гарри мог сказать с уверенностью.       Промучившись без сна ещё около двух часов, Гарри вновь его набрал с тем же результатом. А через час ещё раз. Гудки обрывались, и включалась блядская голосовая почта.       Утро он встретил в дурном расположении духа и с воспалёнными от недосыпа глазами. И решился на провокацию: к вечеру Гарри сделал исключение и выступил. Замазал следы. Риддл не явился ни на само шоу, ни после — в его гримёрку. Вместо него туда заявился Энтони и, словно заметив, что ему это было нужно, предложил пойти пофриранить по ночному городу.       Это была вторая бессонная ночь.       Наверное, Гарри жил странной жизнью для кого-то с его семейной историей, послужным списком и личными обязательствами, о чём без устали напоминал отец: «Я принял то, что ты немного странный», — это определение, «немного странный», всегда обозначало его авантюризм. Отец даже объяснял бисексуальность Гарри тем же: тягой к риску, к новым эмоциям, к поиску приключений на одно место… Однако за этим следовал всегда вопрос: «Но зачем весь этот цирк?»       Разумеется, цирком были выступления Гарри. Ему не было нужды выступать самому, и подобное было даже унизительно, по словам отца. Пусть никто не видел лица его сына, и всё же Джеймс Поттер считал это дело «грязным», порочащим фамилию «Поттеров». Однако для Гарри это было и работой, и увлечением одновременно. Весьма прибыльным увлечением, к слову. А прибыль можно было оценить невооружённым глазом: людские пороки порождали секреты. Клиентуру «Амортенции» составлял целый зоопарк из успешных предпринимателей, политиков, чинуш высокого ранга, их жён, сынков, дядек, тёток и прочей братии — всегда что-то да скрывающей от мира сего и нуждающейся в подобных заведениях, чтобы отпустить своего внутреннего зверя на свободу. И здесь для этого прайда было раздолье: одним из правил «Амортенции» являлась строжайшая анонимность. То, что происходило в стенах клуба, оставалось в стенах клуба. Естественно, заработанная потом и кровью, непорочная аки слеза младенца репутация способствовала вере в эту безопасность.       Вот только секреты — вещь скользкая и весьма опасная для обеих сторон: того, кто торгует, и того, кто покупает. И пользоваться чужими тайнами надо было с умом: так, чтобы и «рынок» не накрыли, и продавца не убрали. Поэтому дело было даже не в том, как святоша-министр, примерный семьянин и открытый противник однополых браков, вылизывает танцору зад, а в том, какую часть из этого выбрать и под каким соусом подать, чтобы никто не усомнился в том, что информация исходит от третьего лица, политического оппонента, обманутой жены и прочих заинтересованных в его крахе людей — людей, которые всегда готовы заплатить за полезную информацию. Поэтому на политической арене часто проигрывали оба: подставное лицо и тот, кого он подставил. Если, конечно, не было высшей заинтересованности во взаимовыгодном сотрудничестве — тогда начинался настоящий торг.       В его клубе всегда было кому выслушать, понять, пожалеть. Здесь было кому подставиться под горячую руку и позволить выпустить пар, ведь все эти идеальные в своей повседневной жизни люди внутри этих стен превращались в стаи гиен. «Амортенция» имела несколько уровней клиентов и для «вип» сторон, сторон нуждающихся, всегда были услуги под стать. Однако и требования тоже были высоки: Гарри отвечал головой за безопасность своих сотрудников. Поэтому охрана тоже имела несколько уровней, соответствуя риску. И до появления Риддла справлялась на ура со своими прямыми обязанностями.       Что до цирка, по мнению отца… Да, без его прямого и заинтересованного — через проценты и приобретения — участия отец бы не смог перейти на следующую ступень: влияние Поттеров всё же было ограничено. После провала с кланом Чанг и смертью нескольких старейшин было особенно трудно удержать свои позиции, и без указки он бы не смог бы прижать Чангов к ногтю с наименьшими для себя потерями, отвоевать потерянные «территории» и вновь уверенно встать у руля. Гарри таким образом пытался откупиться, и всё же семейные узы в кланах — это то, что не рвётся и не растягивается. Обрубить их может только смерть.       Гарри был вовсе не против взаимовыгодного сотрудничества, а отец хоть и не был ценителем самого процесса дистилляции информации, а вот плоды брожения пожимал с удовольствием. В какой-то момент его причитания стали своего рода подколками, которые Гарри попросту игнорировал. В конце концов, тот не предпринимал никаких действий — всё-таки он был уже большим мальчиком, чтобы его перевоспитывать. А перевоспитывать всё же хотелось.        Многие родители любят указывать детям, как надо жить, считая их не отдельными личностями, а этакими придатками к себе. И поэтому Гарри жил не так, работал не так, встречался не с теми, увлекался не тем… В общем, был своего рода разочарованием, ведь не являлся зеркальным отражением своих родителей. За исключением внешности. Поэтому и обеспокоенность отца будущим клана Гарри не поддерживал. Они оба знали, что он не перебесится и не придёт в себя внезапно. Отец отчасти и сам лукавил: вся их жизнь — дикий драйв. С этим рождаются, живут и умирают. А он всё пытался сделать вид, будто их клан — семья обычных бизнесменов, уходящих — изредка — от уплаты налогов. Максимум.        Однако, что бы тот себе ни представлял, реальность никуда не девалась. Гарри не подходил на роль господина клана по многим причинам. Во-первых, существовало понятие, что нет худшего лидера, чем тот, кто принимает это бремя с нежеланием. Гарри же становиться его преемником не желал. Во-вторых, его тяга к риску была обоюдоострым оружием: игра могла стоить свеч, а могла и не стоить. Отец видел в Гарри лишь слепой азарт, но упускал, что он рисковал только тогда, когда знал, что его ждёт фужер с шампанским на столе. Тем не менее азартность была качеством нежелательным для лидера: бешеные псы или проигрывали последние трусы в казино, или же жизнь на очередном кону. В-третьих, Гарри умел прислушиваться только к себе, а глава клана всегда должен был прислушиваться к старейшинам. Продолжительное игнорирование воли советников приводило к тому, что главу смещали. Ещё ни одного Поттера не сместили, а вот Гарри мог бы стать первым. Поэтому его собственная кандидатура, кроме парочки качеств, проваливалась по всем параметрам. Что его не сильно печалило, конечно. Скорее, наоборот, радовало.        Но какой бы странной жизнью Гарри ни жил до появления в ней Риддла, после его возникновения та стала похожа на сказку про Алису в Стране чудес, где он бесконечно долго падал в кроличью нору.       Что до его личного бешеного кролика в неизменных лайковых перчатках, то лучше тот и правда был бы слабоумным и боязливым.       — Никакой движухи, — раздался голос Невилла, и Гарри обернулся.       Он уже успел размяться, собирался надеть маску и отправиться к клиенту.       — Не было попыток?       — Нет.       Злость проросла очередным витком, затопив Гарри праведным и совершенно непонятным гневом, и он нацепил маску, закрепляя её на голове.       — Ты в форме? — коротко поинтересовался Лонгботтом.       — Чай свой завари, — бросил он и пошёл в комнату.       Тишина звенела в ушах, когда он шагал вперёд.       Поступил заказ на приват, и Гарри не стал отказывать. Были мысли, что клиент вновь исчезнет — Риддл вредил его бизнесу. Однако никуда никто не исчез. А хотелось бы.       Хотелось бы, потому что кровь не водица.        Гарри зашёл в комнату, скинул мантию и прикрыл на мгновение глаза.       Отрешаться он умел и практиковал.       — Have you got colour in your cheeks? Do you ever get the fear that you can't shift the tide (Есть ли румянец на твоих щеках? У тебя бывает страх, что ты не можешь повлиять на ход событий)… — звучала музыка.        Он ухватился за шест, игнорируя чужое присутствие.       Мальчик хотел поиграть — Гарри поиграет.       И всё равно внутри кипела лава, что в его случае было только плюсом. Гарри зашёл на пилон с «Шолдермаунта» и, быстрым движением переставив одну руку враспор, вышел во «Флаг». Каждая мышца тела пульсировала от напряжения, когда он опустился на пол и вновь зашёл с крутка в «Свечку», повиснув на пилоне вверх ногами, а затем опустил одну руку вниз до упора, второй крепко схватился за шест под локоть. Опуская таз вниз, он заскользил по пилону и опустил ноги.       Ненавистная Аиша.       — Are there some aces up your sleeve, have you no idea that you're in deep. I dream about you nearly every night this week… (Может, у тебя есть для меня сюрприз? Ты что, даже понятия не имеешь, как глубоко проникла в моё сердце? На этой неделе я мечтал о тебе почти каждую ночь).       И переход в ленточный хват.       Тяжёлое дыхание со стороны вызывало отвращение, и Гарри с крутка вышел в «Четвёрку» на высоте. Согнутая нога прижалась к нижней выше колена, бёдра напряглись, руки переместились ниже, корпус отклонился… И из неё он ушёл в «Задний планш», замерев на вытянутых за спиной руках.       Игры кончились.       Когда ноги снова соприкоснулись с полом, Гарри встретился с подёрнутым дымкой похоти взглядом кузена и усмехнулся. Тот сидел и тёр ширинку рукой.       — Do I wanna know if this feeling flows both ways? (Хочу ли знать, взаимное ли это чувство?)       Гарри подошёл медленно и с размаха, будто заскочив на ступеньку, использовал сиденье меж ног Дадли, чтобы ухватиться за шест, встроенный в кресло. Кузен вздрогнул, испугавшись за свои яйца видимо, а затем наклонил голову назад.       Цацкаться Гарри с ним не стал.       — Тётушка денег подкинула? — уточнил он, склонившись и до боли сжав чужое мягкое плечо.       Дадли нервно облизал губы. Покрытая испариной кожа лица блестела, как и всегда. Глазки бегали из стороны в сторону, когда он сипло выдавил:       — Я хочу, чтобы ты танцевал для меня.       — Я тоже много чего хочу, — Гарри опустился у него за спиной и фыркнул. — Например, чтобы ты не тратил моё время впустую.       — Я заплатил за приват! — вскинулся Дадли.       — А тётушке сказал, м? — улыбаясь уточнил Гарри. — Может, мне ей шепнуть, чем тут занимается её «сладенький малыш»?        Кузен помрачнел и оскалился, показывая слишком крупные для его небольшого рта зубы.       — Ты получил свой танец. Спасибо, я хорошенько размялся, — хлопнул его по плечу Гарри и направился к выходу.       — Я не платил за пару кривляний на палке! — послышался за его спиной разъярённый визг.       — Дверь найдёшь сам.       Он подобрал мантию, накинув на плечи.       — Я расскажу тогда, — заблеял кузен за спиной.        Гарри обернулся.       — Что именно?       — Что ты со мной сделал!       Лицо Дадли покраснело, а глаза в бешенстве блестели, что за мгновение превратило его в более молодую копию дяди Вернона. У того было два состояния: либо он предавался чревоугодию, либо источал своей тушкой праведный гнев.        — Скажу, что ты, больной чудик, приставал ко мне! Что… что воспользовался мной! — продолжал блеять тот.       Каков фантазёр. Каков ябеда, однако.       Гарри усмехнулся, вкрадчиво уточнив:       — Расскажешь, если я не сделаю что?       Глазки вновь забегали из стороны в стороны, и кузен буквально выплюнул:       — Если… если не отсосёшь мне!       — Вот как, — задумчиво пробормотал Гарри, а затем со смешком кивнул.       Дадли, кажется, даже растерялся от столь быстрого согласия. Красный щёки стали пунцовыми, а нижняя губа отвисла, блеща от слюны.        — Ну чего стоишь? — поинтересовался Гарри, направляясь к нему. — Садитесь, дорогой клиент. Я вас обслужу.        Кузен рухнул в кресло. Его здоровенные пухлые руки сжимались в кулаки и разжимались, а рот приоткрывался на выдохе. Он громко пыхтел и смотрел на Гарри во все глаза, будто не веря своей удаче. Гарри же медленно опустился на колени и столь же медленно снял маску, заметив отблеск триумфа в чужих глазах.       — Ever thought of calling when you've had a few, сos I always do. Maybe I'm too busy being yours to fall for somebody new? (Выпив, ты хоть раз думала о том, чтобы звякнуть? Потому что я постоянно об этом думаю. Возможно, я слишком занят тобой, чтобы влюбиться в другую?) — продолжала звучать музыка.       Гарри сожалел, что выбрал именно эту песню. Казалось, она для другого человека. Мысли сменялись в голове, а руки делали. Звякнул ремень, расстегнулась пуговица, звякнула ширинка, и он поднял взгляд, видя похоть и алчность в чужих глазах. Дадли нервно облизал вечно отвисшую нижнюю губу, сминая её, а затем потянулся к Гарри ладошкой.       — Руки! — осадил он его.       Кузен вздрогнул.       — Быстрее… быстрее, — прошептал он нервно и даже приподнял бёдра, обтянутые брюками явно не по размеру.       Гарри помогать ему не стал, лишь положил ладонь на чужие колени и напрягся, а затем повёл ими вверх, заметив, как Дадли вновь задышал ртом, словно уже был готов спустить в штаны.       — Быстрее, — повторил тот и дёрнул за край свитера, обнажая рыхлый живот.       Быстрее так быстрее.       Зацепив пальцем резинку трусов, Гарри потянул столь же неторопливо за неё, выуживая небольшое хозяйство в поросли волос, а затем начал медленно наклоняться. Грудной стон кузена отразился на лице Гарри усмешкой, когда он резким движением накрыл причиндалы Дадли рукой и сжал их. Стон мгновенно стал криком. Кузен забарахтался на кресле, будто утопающий, пока Гарри поднимался и, поднимаясь, тянул того за яйца.       — Думаю, тётя очень опечалится, — медленно изрёк он, наблюдая, как чужой рот открывается и закрывается, — что её крошка стал кастратом. Ты ведь не хочешь расстраивать свою мамочку, Дадлик? — уточнил Гарри, скрутив мошонку, отчего кузен взвизгнул и замотал головой. — Я так и думал, — с улыбкой кивнул он. — Я, конечно, всегда подозревал, что мозгов у тебя кот наплакал, но теперь удостоверился в этом. Можешь бежать, можешь жаловаться, можешь рассказывать свои мокрые фантазии, но знай, что на следующий день тётушка, дядюшка и все твои друзья получат видео того, как ты просишь меня отсосать тебе.       — Ты… ты не можешь, — едва слышно захрипел он, продолжая мотать головой.       — Могу и сделаю, — вывернул Гарри руку в другую сторону, услышав очередной писк, и отпустил, брезгливо вытерев руку о его же свитер.       Дадли, не удержавшись на ногах, снова рухнул и тут же согнулся пополам, будто баюкая повреждённую часть тела. Он охал, ахал, снова громко пыхтел или, кажется, всхлипывал.       Гарри развернулся и, подхватив по пути мантию, покинул комнату в мрачном настроении. Жажда внутри требовала крови, и он даже пожалел, что не отгрыз жалкий стручок — побрезговал.       Со временем ничего не изменилось: Дадли мечтал его унизить и растоптать, вот только средств для этого не было, как и ума. Он мог только дразнить, бросаться с кулаками и молоть всякую чушь. Гарри в стороне не оставался, конечно. Таким было их детство. Пока мама не лезла, сетуя, что мальчики сами разберутся, тётя вечно ограждала Дадлика от плохого влияния, которое Гарри оказывал на него. Она ограждала кузена и от мира, мира в котором они росли. Гарри лишь с усмешкой наблюдал за этим притворством, ведь у тёти были далеко идущие планы на своего крошку. И не только у неё, потому что этот крошка тоже считал, что сможет стать преемником отца, тем самым наконец-то утерев Гарри нос. Его второе… — или уже третье? — посещение клуба и заказ привата — лишь ещё одна попытка указать Гарри на его место. Мол, когда он займёт кресло Джеймса Поттера, то Гарри перейдёт ему «по наследству». Или, точнее, та форма, в которой они с отцом сотрудничают.       Это забавляло, не более.       — Ты быстро, — заметил Невилл, когда Гарри вошёл.       Лонгботтом возился с чайником и как раз разливал чай.       — Лучше выпью что-нибудь покрепче, — отмахнулся Гарри и сообщил: — Я поработаю наверху.       Невилл настаивать не стал: сам хлебнул из чашки.       — Никто меня не спрашивал?.. — злясь на себя, всё же уточнил Гарри.       — Эрни, — вежливо улыбнулся тот.       Гарри кивнул, поспешно переодеваясь в простые джинсы и свитер, после чего надел часы. Теперь он их носил, словно чего-то ожидая.       — Чего хотел?        Невилл молчал, и Гарри знал, что в ответ тот просто пожал плечами.       — Тебя не беспокоить? — уточнил он.        — Не беспокоить, — согласился Гарри и покинул гримёрку.       В отличие от близнецов, Лонгботтом умел быть тактичным.       По пути заказав ненавистный ему «Стингер», Гарри заперся в кабинете до привычных для него трёх часов ночи. Он всегда покидал клуб в одно и то же время, если его присутствие не требовалось. А когда вышел, продолжая пребывать в весьма скверном настроении, на которое наложился дурман бренди, то увидел его.       Да. Это было именно то самое «увидел его», когда время замедляется, а сердце грохочет в груди. К сожалению, не в романтическом плане. Скорее, в несколько ином: когда кулаки моментально начинают чесаться.        Риддл стоял около его машины, смотрел себе под ноги и дымил. За затемнёнными круглыми очками опять было ничего не разглядеть, и, словно издёвка над мысленными сравнениями Гарри, на Томе болтался древний костюм-тройка, а жилет какого-то пёстрого и в то же время грязного цвета был в клетку. На голове сидела ушанка.       Гарри мысленно застонал, чувствуя одновременно и раздражение, и резко наступившее облегчение — чувство, опять плавно перетекающее в раздражение из-за осознания того, что он был по-настоящему счастлив видеть его. А когда Том поднял голову, и он заметил ссадину, особенно выделяющуюся на бледной коже скулы, Гарри машинально сделал шаг к нему. Он ускорился, пока буквально не врезался в шагнувшую навстречу фигуру Риддла, прижав того к капоту. Том раскрыл объятья и улыбнулся, елейным голосом напев:       — Добрый вечер, детка.       — Уже почти утро, — отрешённо заметил Гарри. Дотронувшись до алой отметки, он поинтересовался с показным хладнокровием: — Боевой трофей?       — С дверью поцеловался, — опустил руки Том и похлопал себя по карманам. Затем он достал два билета и с той же неизменной улыбкой спросил: — Пойдёшь со мной в кино?       Гарри не понимал, что ему хочется больше: хорошенько поцеловать Риддла с другой дверью, чтобы оставить симметричную ссадину на второй скуле, или же рассмеяться? Однако мотивы для обоих действий были просто абсурдны: внезапное исчезновение Риддла вызывало у Гарри запоздалую агрессию, а внезапное появление в целости и сохранности (за исключением ссадины) — веселье. Но, вопреки столь вдохновляющим желаниям, Гарри вновь растерялся и с толикой явного скепсиса спросил:       — И на какой же фильм?       Вкусу Риддла он не доверял.