Расколотая судьба.

Звонок будильника врезался в сознание, как ржавый гвоздь. Му Цин не спал. Он лежал, уставившись в потолок, где трещина расходилась лучистой звездой, и слушал, как за стеной капает вода. Кап-кап. Размеренно, как метроном, отсчитывающий секунды до очередного провала. Четыре утра. До первой пары — четыре часа. До работы после пар — семь. До момента, когда можно будет снова упасть в эту же кровать, придавленный свинцовой усталостью, — вечность. Он поднялся. Тело отозвалось тупой, разлитой по костям болью. Кофе на кухне больше не было, оставался только пакетик дешевого растворимого, пахнущего жжеными зернами и отчаянием. Заваренный кипятком из старого, покрытого накипью чайника, он обжег язык. Холод сидел где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, и никакое внешнее тепло его не брало. После, уже в автобусе, пропитанном запахом сырой одежды и утреннего раздражения, он пытался читать конспекты. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую массу. Гражданское право, договоры, обязательства… Мир правил, которые не работали для таких, как он. Мир, где есть право на отдых, на образование, на медицинскую помощь, на финансовую поддержку. Смешно. Его право сейчас — простоять всю дорогу на одной ноге, потому что свободных мест не было, и не расплакаться от бессилия. Университет встретил его ярким светом холодных ламп и гулким эхом пустых коридоров. Слишком рано. Он прошел в читальный зал, где уже сидели такие же призраки с синими кругами под глазами и перегаром бессонницы. Уселся в угол, натянул капюшон и закрыл глаза, не чтобы спать, а чтобы на минуту перестать существовать. Его нашли. Вернее, его нашел Ши Уду. Тень упала на стол. — Ты не брал трубку. Всю ночь. — Я работал. — Твоя мать звонила мне. Искала тебя. Говорит, ты не зашел вчера, деньги оставил под дверью. Где был? Му Цин медленно открыл глаза. Взгляд Ши Уду был тяжелым, усталым, но в нем не было обычной суровой прямоты. Была тревога. Та самая, от которой Му Цину хотелось заорать. — Я опаздывал. Не хотел ее будить. — Она не спала. Ждала. — Прекрати, — голос Му Цина сорвался на шепот, резкий и злой. — Прекрати делать из меня монстра. Я делаю, что могу. Больше я ничего не могу. Понимаешь? Ни-че-го. Ши Уду сел напротив. Поставил перед ним бумажный стаканчик с дымящимся чем-то. —Чай. Твой желудок от кофе уже в агонии. Молчание повисло между ними, густое, липкое. Му Цин взял стаканчик. Горячий. Слишком горячий. Он сжал его в ладонях, пока боль в ладонях не стала отчетливее мыслей. — Эти новенькие, — начал Ши Уду, не глядя на него. — Цинсюань… он как будто знает их. Говорит странные вещи. Про какой-то храм, про Небеса. —Ты снова об этом, — Му Цин выдавил из себя подобие смеха. — Слушай, у меня нет времени на мистику и божеств, ладно? У меня есть долги отца, больная раком мать, работа, которую я ненавижу, и сессия, которую я, возможно, провалю из-за вышеперечисленных проблем. Мне плевать на каких-то утонченных парней, которые выглядят, как с обложки Вог. Пусть они хоть инопланетяне или древние боги - мне от этого не теплее и не сытнее. — Они спрашивали о тебе. Фэн Синь. Особенно он. В груди что-то екнуло. Неприятно, назойливо. Как заноза. Эта нелепая благодарность, та записка… Стыд. Зачем он ему помог? Зачем влез? Теперь будет ждать чего-то. Будет смотреть. А Му Цин ненавидел, когда на него смотрят. Видят его бедность, его изношенную куртку, его вечный голодный блеск в глазах. — И что? — буркнул он, отпивая чай. Обжегся. Снова. —Ничего. Просто… будь осторожен. —Я? — Му Цин фыркнул. — Я всегда осторожен. Пара по уголовному праву прошла в тумане. Преподаватель монотонно бубнил о составах преступлений, а Му Цин думал о том, сколько стоит самый дешевый антибиотик для матери и хватит ли ему на еду до следующей стипендии, думал занять у семьи Ши. Опять. А дадут ли ему вообще стипендию? На перерыве он пытался уединиться в туалете, курил дешевые сигареты, глядя в грязное зеркало на свое отражение. Бледное, исхудавшее лицо. Глаза, в которых поселилась пустота. «Весь в отца». Слова матери жгли сильнее сигареты. Он не хотел быть его отражением. Он хотел быть никем. Просто точкой в пространстве, без прошлого и долгов. Когда он вышел, в коридоре его ждал Фэн Синь. Стоял, прислонившись к стене, в своей, на удивление обычной для «небожителя», темной худи и джинсах. Но даже в этом он выглядел иначе. Слишком прямо. Слишком спокойно. Слишком… нездешним. — Му Цин. — Он кивнул. — Поговорить можно? — Нет, — тот ответил автоматически, пытаясь пройти мимо. — Я знаю, что это не ты списывал. — Фэн Синь не двигался с места, но его тихий голос заставил Му Цина замереть. — Я разобрался. Это был староста вашей группы. Ему нужна была твоя стипендия. Му Цин обернулся. В глазах потемнело. —Зачем ты это сделал? —Справедливость должна быть. —Справедливость? — Му Цин засмеялся, и звук вышел горьким, рваным. — Ты в каком мире живешь? Здесь нет справедливости. Есть выживание. И теперь этот… староста… он мне отомстит. У меня и так проблем выше крыши Фэн Синь смотрел на него. Его взгляд был странным: не жалостливым, а… понимающим? Нет, такого не может быть. Никто не мог понять эту кашу из усталости, страха и злости. — Я помогу. —Не надо. — Му Цин отрезал резко. — Не лезь в мою жизнь. Ты уже навредил. Со своей… справедливостью. Он повернулся и пошел прочь, чувствуя, как взгляд Фэн Синя жжет ему спину. Досада, острая и едкая, подступила к горлу. Зачем? Зачем этот человек, этот выходец из какого-то другого, светлого мира, сует свой нос в его грязное, тесное существование? Чтобы потом, поиграв в благодетеля, уйти? Как все. Остаток дня прошел в автоматическом режиме: пары, быстрый перекус, дорога на работу. На этот раз смена в кафе была особенно адской. Разлитый кофе, хамоватые посетители, вечное «эй, официант», ожоги на руке от кофемашины. Его руки пахли моющим средством и чужими заказами. В десять вечера хозяйка, госпожа Пин, вызвала его в подсобку. — Му Цин, — начала она, не глядя в глаза, перебирая бумаги. — Ты хороший работник. Старательный. Но… — она вздохнула. — Но ты слишком мрачный. Клиенты жалуются. Говорят, ты на них не смотришь, улыбаться не хочешь. Это же сфера услуг. Он молчал, смотря на пятно на полу. —Я вынуждена сократить твои часы. С завтрашнего дня будешь выходить только на вечер, на четыре часа. Удар был тихим и точечным, но от него перехватило дыхание. Четыре часа вместо восьми. Ползарплаты. На лекарства не хватит. На коммуналку — впритык. Есть он не сможет. Только чай и хлеб. — Я… могу стараться больше, — выдавил он, и ненавидел себя за этот унизительный лепет. —Решение принято, — госпожа Пин наконец посмотрела на него. В ее глазах была не злоба, а усталое равнодушие. Мир бизнеса. Эффективность. Улыбка для клиента. Он вышел на улицу. Ночь была черной и беззвездной. Холодный дождь сеял мелкой изморосью. Он не стал ждать автобуса, пошел пешком. Дождь пробирался под куртку, холодными струйками стекал за воротник. Он не ускорял шаг. Пусть мочит. Пусть пропитывает насквозь. Может, так он окончательно растворится в этой сырости, в этом городе, который выжимал из него все соки, не оставляя даже на слезу. Дома было темно. Мать, наверное, уснула, не дождавшись. Он оставил урезанную сумму денег на столе, разделся и упал на кровать в мокрой одежде. Тело дрожало мелкой дрожью. В ушах стоял звон. Завтра. Завтра нужно будет искать еще одну подработку. И учить билеты. И улыбаться, если встретит Фэн Синя или Ши Уду. И делать вид, что все нормально. Что он справляется. Он повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. В горле встал ком. Слез не было. Они закончились давно, как и надежда. Оставалось только движение по инерции. День за днем. Пока не треснешь. Пока не порвется эта тонкая, натянутая струна, что держала его над бездной отчаяния. А она порвется. Он это знал. Так же, как знал, что солнце завтра снова взойдет, безразличное и холодное, на его расколотую, никому не нужную судьбу. Тусклое утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, выцветшим, как повторяющийся кошмар. Му Цин проснулся раньше будильника — от внутренней дрожи, от пульсирующей боли в висках. Тело, мокрое и не просушенное с вечера, отдавало каждому движению одеревеневшим сопротивлением. Он поднялся, и мир накренился. На секунду в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Пришлось ухватиться за спинку стула. «Не сейчас, — прошептал он себе. — Только не сейчас». На кухне ждала записка от матери, написанная дрожащей рукой: «Лекарства кончились. Врач звонил, нужно прийти. Не переживай». Он скомкал бумажку и сунул в карман. Переживать? Это стало его основным состоянием. Фоном. Дыханием. Новая подработка нашлась быстро — слишком быстро. Это был знак. Знак чего-то плохого. Разгрузка фур с овощами на рынке. С пяти до семи утра. Грошовая оплата, но наличными, сразу. Он стоял в предрассветном холоде, принимая из рук водителя тяжелые, забрызганные грязью ящики. Капуста, картошка, лук. Руки быстро покрылись липкой землей и ледяной влагой. Спина горела огнем после третьего ящика. Рядом с ним работали молчаливые, угрюмые мужчины, пахнущие потом, табаком и чем-то кислым. Пахли, как взросление, которого Му Цин не прочь избегать всю жизнь. Именно то взросление, которого он боялся. Но он был своим — таким же изношенным, таким же никому не нужным. После — университет. Он дремал на задней парке, положив голову на холодную столешницу. Сны не приходили. Было лишь проваливание в липкую, беспросветную черноту. Его разбудил толчок в плечо. Староста. Тот самый. Улыбался тонкими, бескровными губами. — Му Цин, — голос был сладким, как сироп. — Зачет по истории государства и права. Ты же подготовился? Надеюсь, твои… трудности не помешают твоей успеваемости. Взгляд был острым, отравленным. Фэн Синь мог разобраться, но исправить последствия — нет. Му Цин молча кивнул, чувствуя, как подступает тошнота. От усталости. От бессилия. Фэн Синь снова появился в поле зрения. Он не подходил, но был всегда где-то рядом. На другой стороне коридора. В читальном зале за соседним столом. Его присутствие было тихим, но неумолимым, как чей-то взгляд в затылок. Му Цин научился не встречаться с ним глазами. Смотреть в пол, в окно, в собственные потрескавшиеся руки. Ши Уду отдалился. Не сразу, но заметно. Его тоже затянула своя жизнь — заботы о младшем брате, семья, свои планы. Их редкие разговоры стали короче, обрывистее, наполненными неловкими паузами. Му Цин чувствовал, как последний мостик к чему-то человеческому, теплому, рушится, рассыпаясь в прах. И он не имел сил его удержать. Для этого нужны были силы — дарить, поддерживать, быть другом. А у него не было даже сил быть собой. Вечерняя смена в кафе превратилась в пытку. Теперь он должен был улыбаться. Изображать легкую, ненавязчивую приветливость. Уголки губ дрожали от напряжения, щеки ныли. «Спасибо, хорошего дня!» — звучало из его уст как предсмертный хрип. Клиенты, счастливые и сытые, порой бросали ему странные взгляды — в этой искривленной гримасе было что-то пугающее. Госпожа Пин качала головой. Лекарства для матери он купил, отдав почти все, что заработал за неделю на разгрузке. Осталось — на проезд. Есть он стал через день. Черный хлеб и кипяток из кулера в университете. Голод стал постоянным спутником — не острым, а тупым, ноющим, разъедающим изнутри. Он худел на глазах, куртка висела на нем как на вешалке. Однажды, возвращаясь затемно с «улыбчивой» смены, он увидел в парке своего отца. Тот сидел на лавочке с бутылкой в бумажном пакете, что-то бубнил себе под нос. Му Цин замер. Он не видел его несколько месяцев. Казалось, тот стал еще меньше, еще жальче, стерся, как монета, которую слишком долго носят в кармане. Отец поднял голову. Их взгляды встретились. В мутных, заплывших глазах отца не было ни раскаяния, ни стыда. Было пустое, почти животное недоумение. Он не узнал сына. Или сделал вид, что не узнал. Просто отвернулся и отхлебнул из горлышка. Му Цин пошел дальше. Внутри что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Не было даже боли. Прощелкал, как последняя шестеренка в сломанном механизме. Он был больше не сыном. Не студентом с перспективами. Не другом. Он был телом, которое перемещалось между точками А и Б, добывая ресурсы для другого, такого же обреченного тела — своей матери. И когда ее не станет… Мысль не имела продолжения. Был лишь белый шум. В ночь перед зачетом, который ему было не сдать, он сидел в своей комнате над конспектами. Буквы не просто плясали — они уплывали, таяли, оставляя после себя лишь ощущение липкого, всепоглощающего страха. Голова была тяжелой, как шар, наполненный свинцом. В горле першило. Он кашлянул в кулак — и увидел на ладони алую, яркую точку. Каплю крови. Он уставился на нее, не веря. Потом медленно, тщательно стер о край стола. Он не пошел в поликлинику. Не было времени. Не было денега. Не было смысла. Наступил день, когда все кончилось. Не катастрофой, не громом с небес, а тихо, как гаснет экран. Он получил «неуд» на зачете. Староста улыбался. Госпожа Пин вызвала его и, не глядя в глаза, вручила расчет. «Извини, Му Цин. Ты слишком… подавленный. Это влияет на атмосферу». Фэн Синь попытался подойти к нему у выхода из университета, но Му Цин просто обошел его, словно того не существовало. Он не видел его. Не видел никого. Дома мать лежала с температурой. Новые лекарства не помогали. Она тихо стонала во сне. Он сел на пол возле ее кровати, прижавшись лбом к прохладной поверхности стула. Тело больше не дрожало. Не хотелось ни есть, ни пить, ни курить. Хотелось только одного — чтобы этот белый, оглушающий шум в голове наконец поглотил все. Чтобы не нужно было больше ничего решать, делать, пытаться. Он поднял глаза и увидел на тумбочке зеркальце матери. Поймал свое отражение. Там, в глубине стекла, смотрел на него незнакомец. С потухшими глазами, в которых не было даже отблеска тоски. Там была ровная, бездонная пустота. Тихая заводь полного безразличия. За окном снова начинался дождь. Мелкий, бесконечный, как этот день, как завтрашний день, как вся оставшаяся жизнь. Му Цин закрыл глаза. И наконец-то перестал ждать. Перестал надеяться. Перестал бояться. Он просто был. Тихий, пустой, холодный осколок в сердце бесконечно большого, равнодушного города. И в этой тотальной, абсолютной тоске было странное, горькое подобие покоя. Конец борьбы. Начало немого, бессловесного падения, которое, возможно, никогда не достигнет дна.