Расколотая судьба.

Ши Уду был зол. Хотя если более подробно описать его состояние: гнев, смешанный с каплей горечи и отвращением, как привкус несвежей воды. Читая книги по китайской истории и мифологии, он постоянно натыкался на пугающие сходства. Повелитель Воды Ши Уду. Имя, дата рождения, характер, сухо описанный в свитках: «…суров, непреклонен, решителен, предан лишь одному…» Даже смерть казалась ему нелепой и обезличенной — лишен головы за злодеяния. За какие? Ни одной конкретики. Лишь туманные намеки на «тьму в сердце» и «предательство самого света». От мысли, что он — перерождение небожителя, его отталкивала не мистичность, а логика отчаяния. Боги не перерождаются. Вознесение — это окончательная смерть, только хуже. Они замораживаются в вечном «сейчас», не старея, не меняясь, не имея шанса стать лучше. А если погибают — рассыпаются в прах забвения, и души их не восстановить. Вечность, лишенная роста, или небытие. И то, и другое казалось проклятием. Он хлопнул книгой. Весь этот бред надо было оставить. Даже если они похожи. Богов нет. Демонов — тем более. Это новый век, новые правила. Нужно было просто дописать доклад по этому странному, навязанному факультативу «Мифологические архетипы в современном обществе» и забыть. Навсегда. — Это что за бред? — Над его плечом раздался хриплый, насмешливый голос. Му Цин заглянул в тетрадь с черновиками. — Бывшие божества и их перерождение? Странные у тебя предпочтения для научной работы. — Уйди, не мешайся. И без тебя тошно, — Ши Уду страдальчески уронил голову на стол, но все же повернулся к нему. Му Цин стоял, держась за спинку стула, будто не было сил просто стоять прямо. Он был серым, как пыль на подоконнике, и таким же хрупким. — Моя тема: «Почему божества — это идиотизм и почему нужно верить в образование». — Там не было такой темы, А-Цин. Серьезно, какая у тебя? — Ши Уду приподнялся, облокотившись на локоть. Его взгляд, привыкший видеть суть, теперь считывал иное: дрожащие кончики пальцев Му Цина, слишком большой капюшон, скрывающий впалые щеки, пустой взгляд, который цеплялся за что угодно, только бы не встретиться с его глазами. — «Как вера помогает людям?» — Му Цин выдавил из себя, отводя взгляд. — Если честно, я не понимаю, что он хочет услышать от меня. Ты сам знаешь мою точку зрения, Уду. Я не хочу даже стараться. Он тяжело опустился на стул рядом, не столько сел, сколько рухнул, и уставился в телефон, листая ленту бездумно, механически. Это было бегство. Последний бастион. Ши Уду почувствовал, как гнев, копившийся на абстрактные судьбы давно умерших богов, нашел себе реальную, живую мишень. Не на Му Цина. На эту всю ситуацию. На его собственную беспомощность. Тихо, почти выдохом, произнес: — Давай я напишу за тебя? Мне несложно. Му Цин замер. Его пальцы перестали листать экран. Он медленно, будто с огромным усилием, поднял на Ши Уду глаза. И в этих глазах, потухших и глубоких, как колодцы, Ши Уду увидел не благодарность, а что-то худшее — унижение. Горячее, животное, ядовитое. — Что? — голос Му Цина был тихим и опасным. — Повтори. — Я напишу за тебя работу, А-Цин. Тебе нужна «пятерка» для стипендии. Я знаю. Я сделаю это. — Ты… — Му Цин встал, и стул с визгом отъехал назад. — Ты решил, что я уже настолько ни на что не способен? Что я даже мысль свою на бумаге изложить не могу? Что я полный отброс, которому нужно кидать кости, как собаке? — Я не это имел в виду! — Ши Уду тоже вскочил, его собственное раздражение прорвалось наружу. — Я вижу, что ты не спишь! Вижу, что ты на работе ищешь еще работу! Вижу, как ты таешь на глазах! Черт возьми, А-Цин, дай мне помочь! Хоть чем-то! — А зачем? — крикнул Му Цин, и его голос, всегда сдержанный, сорвался в надрыв, в хрип. — Чтобы ты чувствовал себя лучше? Чтобы поставить галочку: «друга выручил»? А потом что? Завтра у меня снова не будет денег на лекарства! Завтра мать снова будет стонать от боли! Завтра мне снова скажут, что я слишком «мрачный» и выгонят! Твоя работа ничего не изменит, Уду! Ни-че-го! Она лишь еще раз докажет мне, как я жалок! Он почти рыдал, но слез не было. Только сухие, страшные спазмы в горле. Ши Уду видел, как тот сжимает кулаки так, что белеют костяшки, как его трясет мелкой, неконтролируемой дрожью. — Ты не жалок, — сквозь зубы проговорил Ши Уду, шагнув вперед. — Ты загнан в угол. Это разные вещи. — Какая разница? Результат один! — Му Цин отшатнулся, как от удара. — Я устал, Уду. Я так устал, что мне страшно. Я боюсь не того, что не сдам сессию. Я боюсь, что однажды просто… перестану вставать. И мне будет все равно. И я позволю всему рухнуть. И знаешь что? Это будет облегчением. Тишина повисла между ними, густая, звенящая. Слова Му Цина упали, как камни, в эту тишину. Ши Уду вдруг с абсолютной, леденящей ясностью понял: он прав. Это не театр. Это край пропасти. И его друг стоит на самом краю. Внезапно весь его гнев, все раздражение испарились. Осталось только холодное, железное решение. Как у того Повелителя Воды из легенд, который мог обрушить стены, чтобы защитить то, что важно. — Хорошо, — тихо сказал Ши Уду. — Не принимай мою помощь. Му Цин вздохнул, обреченно закрывая глаза. — Но прими факт, — продолжал Ши Уду, и его голос зазвучал с непривычной, непоколебимой твердостью. — Ты не один. Мне плевать, что ты там думаешь о моих мотивах. Мне плевать, что ты будешь кричать и ненавидеть меня. Ты — мой друг. И я буду стоять здесь. Рядом. Даже если ты перестанешь вставать. Я буду тут. Буду тащить тебя, пинать, заливать в тебя кофе и делать за тебя твои дурацкие работы. Потому что, когда я был в жопе, ты тоже был рядом. Ты молчал, курил и просто был. Этого хватило. Теперь моя очередь. Му Цин открыл глаза. В них было недоверие, шок, паника. Но где-то в самой глубине, под толщей льда отчаяния, дрогнула, едва заметно, какая-то черточка. Не надежда еще. Но… недоумение. Растерянность. Как если бы кто-то вдруг протянул руку в кромешной тьме, где ты уже смирился с одиночеством. — Ты… идиот, — прошептал Му Цин, и голос его сломался. — Да, — согласился Ши Уду просто. — И ты тоже. Поэтому мы друзья. Дай мне твои конспекты. Сейчас. Он протянул руку. Не для пожатия. Требуя. Му Цин смотрел на эту руку. Секунду. Две. Вечность. Потом, медленно, будто каждое движение причиняло боль, он потянулся к своей потрепанной папке, вытащил смятые листки и, не глядя, сунул их Ши Уду. Это была не капитуляция. Это было перемирие. С самим собой. С миром, который требовал от него невозможного. На секунду ему показалось, что камень на груди сдвинулся на миллиметр. Не стало легче. Но стало… возможно дышать. И в этот самый момент дверь распахнулась окончательно. На пороге сиял Ши Цинсюань, а за его плечами стояли двое: тот самый Фэн Синь и еще один юноша, с мягкими чертами лица и странно спокойными, глубокими глазами, в которых, казалось, отражалось что-то очень древнее и очень печальное. — Вот где вы прячетесь! — весело воскликнул Ши Цинсюань. — Знакомьтесь, это Фэн Синь, а это Се Лянь! Они тоже записались на наш факультатив! Се Лянь. Имя прозвучало для Ши Уду как удар гонга в тишине. Его Высочество Наследный Принц СяньЛэ. Он встретился взглядом с новеньким. И в этих спокойных глазах увидел не любопытство новичка, а тихое, бездонное узнавание. И грусть. Такую же, как трещина-звезда на потолке комнаты Му Цина. Древнюю и неизлечимую. Му Цин, все еще бледный, с дрожью в руках, лишь кивнул, отводя взгляд от Фэн Синя. Но тот каменный ком в груди, что только что сдвинулся, теперь казался чуть менее тяжелым. Потому что рядом была рука, пусть и не протянутая, а требовательная. Потому что он, впервые за долгое время, не оттолкнул. Он принял. И в этой крошечной, едва различимой капитуляции таился первый, робкий росток чего-то, что очень давно не решалось назвать своим именем.

Надежда.

После ухода Ши Цинсюаня и новичков комната библиотеки повисла в странной, зыбкой тишине. Му Цин, все еще бледный, но с чуть более осознанным взглядом, молча наблюдал, как Ши Уду, хмурясь, раскладывает перед собой его конспекты, испещренные неровными строчками и полями с гневными каракулями. На столе перед Му Цином стоял стакан с чаем, который незаметно поставил Фэн Синь, уходя — обычный, зеленый, дымящийся. Му Цин не притронулся к нему, но и не отодвинул. Он просто смотрел на пар, тонкой струйкой поднимающийся в воздух. В груди, где еще недавно лежала ледяная глыба, теперь было пусто и призрачно тепло. Не хорошо. Но и не невыносимо. — Ладно, — пробормотал Ши Уду, водя пальцем по тексту. — Тут в целом логика есть, просто нужно структурировать и пару цитат прицепить. К вечеру будет готово. Му Цин кивнул. Слов не было. Но он взял ручку и потянул к себе чистый лист. Может, хоть введение напишет сам. Как раз сейчас, пока это хрупкое, новое чувство — что он не один на тонущем корабле — еще не рассеялось. И в этот миг, когда перо только коснулось бумаги, в кармане его старой куртки дико и неистово завибрировал телефон. Вибрация отдалась в костях, как удар током. Му Цин замер. У него почти никто не звонил. Работа. Мать. Коллекторы. И — больница. Он вытащил аппарат. Незнакомый номер. Городской. Сердце, только что начавшее биться чуть спокойнее, рванулось в горло, застучав в висках тяжелыми ударами. Ши Уду посмотрел на него, увидел мертвенную бледность, с которой не справится ни одна надежда, и нахмурился. Му Цин сглотнул ком, поднес телефон к уху. Голос по ту сторону был профессиональным, ровным, лишенным интонаций. Голос из другого мира, где человеческие жизни — это строки в историях болезни. — Алло. Это Му Цин? Говорит врач онкодиспансера, Сюй. По поводу вашей матери. — Да, — выдавил Му Цин. Голоса не было, только шелест. — Вам необходимо срочно приехать. Состояние резко ухудшилось. Мы сделали все, что могли. Процесс оказался агрессивнее, чем предполагалось. — Пауза. Не для сочувствия. Для того, чтобы информация усвоилась. — Вам нужно быть здесь. Как можно скорее. Му Цин не спросил: «Она умрет?» Он услышал это в каждой паузе, в каждом подобранном слове. Он услышал это в тишине, которая последовала за словами врача. — Я… — он попытался что-то сказать, но язык не слушался. — Сейчас. Я еду. Он опустил руку с телефоном. Экран погас. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже дыхания Ши Уду не было слышно. — А-Цин? — тихо спросил Ши Уду, уже вставая. Му Цин поднял на него глаза. В них не было паники. Не было слез. Не было того надрыва, что был полчаса назад. Там была абсолютная, кристальная пустота. Как после взрыва, когда от звука уже оглох, и мир не закончился, но остался — плоским, беззвучным, лишенным смысла. — Мать, — произнес он ровно, без интонации. — Больница. Нужно ехать. Он встал. Движения были механическими, точными. Сложил свой единственный учебник в сумку. Поставил стакан с чаем в центр стола — аккуратно, чтобы не пролить. Деньги, которые он отложил на следующие лекарства и которые лежали у него в кармане, словно обожгли кожу. Они больше не нужны. — Я с тобой, — сказал Ши Уду, хватая свою куртку. — Нет, — ответил Му Цин, даже не оборачиваясь. Он уже шел к двери. — Останься. Допиши работу. — Какую, к черту, работу?! — голос Ши Уду сорвался. — Ту, что нужна для стипендии, — отозвался Му Цин уже из коридора. Его голос звучал как запись. Логично. Без эмоций. Стипендия все еще нужна. Теперь — только ему одному. Для чего — он не знал. Просто надо было цепляться за действие. За следующий шаг. Он вышел на улицу. Вечерний воздух был холодным и резким. Он не побежал. Он пошел к остановке, высчитывая в уме маршрут: автобус, потом электричка, потом еще автобус. Два с половиной часа. Он успеет. Он должен был успеть. В электричке он сидел у окна и смотрел на мелькающие во тьме огни. В голове не было мыслей. Была только одна фраза, бившаяся, как агонизирующая птица о стекло: «Жива. Должна быть жива. Она же ждала вчера. Она всегда ждала». Но когда он ворвался в полутемную палату, запахнувшуюся запахом антисептика и угасания, он понял. Он опоздал. Не на сегодня. Он опоздал на много месяцев. На годы. На всю свою нищую, затравленную жизнь, которую он не смог сделать достаточно легкой, чтобы в ней было место надежде на выздоровление. Медсестра, дежурившая на посту, только печально покачала головой, увидев его лицо. «Она ушла тихо, около часа назад. Не приходя в сознание. Ей не было больно». Ему дали время. Он вошел в палату. Она лежала, укрытая простыней, маленькая и невесомая, как скелет птицы. Ее лицо, изможденное болезнью, казалось теперь странно спокойным, почти умиротворенным. Все страхи, все боли, все ожидания — закончились. Му Цин подошел и сел на стул у кровати. Он не плакал. Он взял ее холодную, легкую руку и держал. Минуту. Пять. Десять. Он ждал, что должно прийти — горе, отчаяние, вина. Но приходила только все та же пустота, теперь окончательная и бесповоротная и некоторое облегчение, которое провоцировало лишь большую ненависть к себе. Последний человек, ради которого он терпел, боролся, существовал — ушел. Исчез якорь, державший его в этом мире. Теперь он был абсолютно свободен. Свободен падать в любую бездну. Он встал, поправил простыню. Вышел из палаты. Оформил бумаги. Его движения были отточенными, вежливыми. Он благодарил медсестер, говорил с администратором. Мир сузился до протокола смерти. Он вышел из больницы под утро. Небо на востоке только начинало светлеть, грязно-серой полосой. Первый автобус еще не ходил. Он пошел пешком к станции. В кармане лежали те самые деньги — на лекарства, которые не понадобились. Теперь это были просто бумажки. Он сел в пустую электричку на первом рейсе. Глядел в окно, где постепенно проступал уродливый пейзаж промзон и спальных районов. Внутри была тишина. Та самая, которой он так боялся — тишина полного конца. Надежда, тот хрупкий, едва проклюнувшийся росток, что появился после разговора с Ши Уду, была мертва. Ее вырвали с корнем. Теперь не было даже смысла злиться на несправедливость. Не на кого. Не за что. В университет он не пошел. Он доехал до своей остановки, поднялся в пустую, темную квартиру. Включил свет. Везде стояли следы болезни: пузырьки от таблеток, термометр, немытая кружка на тумбочке в ее комнате. Он прошел мимо, не заходя. Зашел в свою комнату, сел на кровать. Телефон лежал в стороне. Там были пропущенные вызовы от Ши Уду. Десятки. Потом пришло сообщение: «А-Цин. Где ты? Отзовись. Работа готова». Му Цин посмотрел на эти слова. Они ничего не значили. «Работа готова». Весь мир, все его усилия, вся борьба — свелись к этим трем словам на экране. К работе, которую за него написали. К стипендии, которая теперь не нужна никому. К будущему, которого нет. Он медленно, очень медленно, потянулся к телефону. Набрал ответ. Одним пальцем, будто каждое движение отнимало последние силы. Он выключил телефон. Упал на кровать, не раздеваясь, лицом в подушку, которая все еще пахла сыростью и безнадежностью вчерашнего вечера. Но теперь даже этот запах был частью ушедшего мира. Надежда разрушилась. Не со взрывом, а с тихим, окончательным выдохом. Остался только вакуум. И в этом вакууме Му Цин наконец-то перестал чувствовать боль. Он просто исчез.