Расколотая судьба.

То, что Се Лянь назвал «учением», напоминало не столько занятия, сколько мягкую, но неумолимую пытку пробуждением. Не было свитков с заклинаниями или тренировок с оружием. Были долгие часы в тихой гостиной, где Му Цин сидел с закрытыми глазами, а Се Лянь говорил. Голосом, в котором текли реки времени, он описывал детали, казалось бы, незначительные: оттенок заката над Небесной столицей, узор на чаше для вина на пиру у Восточного моря, мелодию, которую играли на флейте из яшмы в садах Принца. И каждый раз, когда Му Цин мысленно сопротивлялся, Фэн Синь, сидевший в стороне, как мрачная статуя, бросал одно-два слова — острых, как лезвие, вонзающихся прямо в нерв: «Ты ненавидел этот пир. Считал пустой тратой времени».«Ты разбил ту чашу. Потом три дня писал отчет о расточительстве».«Флейта звучала фальшиво. Ты молчал, но пальцы сжимались в кулаки». И воспоминания, смутные, обрывочные, начинали приходить. Не яркими картинами, а ощущениями, эмоциональными отпечатками. Раздражение от легкомыслия двора. Глубокое, почти болезненное восхищение фигурой Принца, сияющего в центре этого легкомыслия. И всепоглощающее, безумное желание заслужить. Заслужить право стоять ближе. Заслужить одобрительный взгляд. Заслужить… что? Любовь? Нет, нечто большее — признание своей необходимости. Му Цин возвращался в свою квартиру под утро, с головой, гудевшей от чужих голосов и собственных рвущихся наружу призраков. Се Лянь и Фэн Синь не предлагали ему остаться. Они как будто понимали — ему нужно было это падение обратно в реальность, в грязь и холод его нынешней жизни, чтобы ярость не остывала, а закалялась, как сталь в ледяной воде. Но в этом и был парадокс. Чем ярче вспыхивали в нем тени Сюаньчжэня — генерала, аскета, фанатика долга — тем чудовищнее и нелепее казалась его собственная жизнь. Разница между тем, кем он был (или должен был быть), и тем, кем он являлся сейчас, была настолько огромна, что рождала не силу, а новый виток отчаяния. Что он мог сделать? Жалкий студент-неудачник с долгами и пустым холодильником против божества, правившего веками? Настоящий мир не исчез. Он навалился с новой силой. Пришли бумаги из больницы с окончательным счетом. Пришло уведомление из университета о задолженности по оплате общежития (тот крошечный взнос, который он все же не смог покрыть). Пришла смс от хозяйки кафе, госпожи Пин, сухо интересующейся, не передумал ли он насчет увольнения, потому что нашлась «более перспективная кандидатура». Каждая бумажка, каждый символ был плевком в лицо. Напоминанием о том, кем он был в этой жизни — ничтожеством. Ши Уду звонил. Каждый день. Сначала с угрозами, потом с тревогой, потом — с тихим, пугающим спокойствием. Му Цин не брал трубку. Он читал его сообщения: «Принесу еду», «Нужны деньги?», «Выходи, поговорим». Он удалял их, не отвечая. Что он мог сказать? «Извини, я занят, вспоминаю свою божественную жизнь и планирую месть небесному императору»? Это звучало как окончательное сумасшествие. Даже более безумное, чем сама смерть. Но игнорировать Ши Уду было все равно что пытаться игнорировать ураган. Он не уходил. Он стучал в дверь. Он оставлял пакеты с едой у порога. Он сидел на лестничной клетке, курил и ждал. Его упрямство было тихим, монолитным, и оно начинало давить на Му Цина сильнее любых угроз. Однажды вечером, вернувшись с очередной сессии «воспоминаний», где Се Лянь в деталях описал день, когда Принц доверил Сюаньчжэню командование небесной стражей, Му Цин нашел Ши Уду не на лестнице, а в своей квартире. Дверь была приоткрыта. Ши Уду сидел за кухонным столом, разбирая пачку старых счетов. Его лицо было каменным. — Как ты вошел? — тупо спросил Му Цин, застывая в дверях. — Сказал госпоже Ли, что у тебя нервный срыв и ты можешь навредить себе. Дал денег. Она вручила ключ, — отчеканил Ши Уду, не глядя на него. — Тут долг за свет. За газ. За телефон. Отключили... Ты что, вообще не ешь? — Он ткнул пальцем в пустой холодильник, дверца которого была распахнута. Му Цин почувствовал дикий, иррациональный приступ ярости. Это вторжение в последнее крошечное пространство, которое еще оставалось его. В эту клоаку, но его клоаку. — Выйди. Сейчас же. — Нет, — Ши Уду наконец поднял на него глаза. В них не было сочувствия. Была усталость, граничащая с отчаянием, и стальная решимость. — Я вышел однажды, когда ты сказал. И что? Тебя еле живого на мосту нашел этот твой новый приятель, Фэн Синь? Говорил, что «случайно проходил». Верю, как же. — Это не твое дело! — С каких это пор? — Ши Уду встал, и его фигура вдруг показалась огромной, заполняющей всю убогую кухню. — С каких это пор твоя жизнь перестала быть моим делом, А-Цин? Когда твоя мать умерла? Или раньше? Когда ты решил, что должен тащить все один? — Я ВСЕГДА ТАЩИЛ ВСЕ ОДИН! — закричал Му Цин, и голос его сорвался, вырвавшись из горла хриплым, надтреснутым визгом. — Ты был рядом, да! Ты давал деньги в долг, которые я никогда не смогу вернуть! Ты слушал мои жалобы! Но ты не мог остановить боль! Не мог вылечить рак! Не мог отменить долги моего отца! Никто не мог! И сейчас ты не можешь ничего! Ты не можешь отменить того, что я… что я… Он запнулся, не в силах выговорить «бывший бог» или «преданный генерал». Это звучало бы как насмешка. — Что ты? — тихо спросил Ши Уду, делая шаг вперед. — Что с тобой происходит? Кто эти люди? Фэн Синь, тот тихий Се Лянь… они сектанты? Они тебе мозги промыли? Говорят, что все твои беды — это карма, испытание? Обещают просветление за последние деньги? Му Цин засмеялся. Звук был ужасным. — Хуже. Они говорят правду. А правда, Уду, гораздо страшнее любой секты. Она заключает тебя в тюрьму, из которой нет выхода. — Какую правду? — Ши Уду схватил его за плечи. Его пальцы впились в кости почти болезненно. — Скажи мне! Я твой друг! Я заслуживаю знать, что сводит тебя с ума! И в этот момент чтото в Му Цине надломилось. Не от грубой силы, а от этого слова — «друг». От этого упрямого, слепого, абсолютного требования доверия. Оно было таким же невыносимым, как и все остальное. — ХОЧЕШЬ ПРАВДЫ? — заорал он, вырываясь. — ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ? Я НЕ ЧЕЛОВЕК! Вернее, я не только человек! Я — осколок! Тень! Меня предали, оклеветали и вышвырнули в лаву, а теперь я должен влачить жалкое существование в этом аду, пока не вспомню, как ненавидеть того, кто это сделал! Вот моя правда! И эти люди — они такие же! Осколки! Призраки! И мы хотим… — он задыхался, — мы хотим отомстить БОГУ и ДЬЯВОЛУ одновременно! Доволен?! Теперь ты знаешь! Ты веришь в образование? В науку? Ну так назови меня сумасшедшим и уйди! УЙДИ НАКОНЕЦ! Он выпалил это в лицо Ши Уду, ожидая увидеть шок, отвращение, страх. Ожидая, что тот отпрянет, назовет его психом и навсегда захлопнет дверь. Но Ши Уду не отпрянул. Его лицо стало абсолютно непроницаемым. Пальцы на плечах Му Цина не разжались. Он смотрел на него долго, тяжело, изучающе. А потом произнес, медленно и четко: — В книге о Повелителе Воды… говорилось о переделке судьбы Хэ Сюаня. А потом меня убили. А его, брата, низвергли. Я виноват. И я оставил тебя одного сотни лет назад. А потом ты сгорел заживо. Му Цин замер. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. — Что… что ты говоришь? — Я говорю, что последнюю неделю, вместо того чтобы учить тебя писать работы, я изучал все, что мог найти, о тех, в кого мы, по словам Цинсюаня, «похожи». — Ши Уду отпустил его, прошелся по кухне, сжав руки в кулаки. — Я читал полубезумные трактаты, переведенные с древних языков. Верил и не верил. Искал логику, искал ошибки. А потом… я стал смотреть на тебя. На то, как ты изменился. На этих твоих новых «друзей». На пустоту в твоих глазах, которая сменилась не надеждой, а… холодной яростью. И я подумал: а что, если это не бред? Что, если это… воспоминание? Он повернулся к Му Цину. — Ты — Сюаньчжэнь? Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как гильотина. Му Цин молчал. Он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Его горло сжалось. — А ты? — выдохнул он наконец. — Кто ты? Повелитель Воды, который не защитил своего брата и друга? На лице Ши Уду промелькнула настоящая боль. — Не знаю. Я читал… я чувствовал какую-то связь. Но в тех текстах… там нет ответа, почему он так поступил. Только факт: предал и обрек на гибель. — Он снова подошел вплотную. — Если это правда… если я в прошлой жизни сделал тебе так больно… то в этой я буду стоять здесь, пока не исправлю это. Это было слишком. Слишком много. Слишком тяжело. Вся ярость, все отчаяние, вся тяжесть двух жизней обрушилась на Му Цина разом. Он не выдержал. Он выдернулся, оттолкнул Ши Уду и побежал. Не думая, куда. Просто вон из этой квартиры, вон из этого разговора, вон из этой невыносимой реальности, где даже друг оказался частью кошмара. Он выбежал на улицу. Была ночь. Моросил дождь. Он бежал по темным переулкам, не чувствуя земли под ногами. В голове стучало: Предатель. Друг. Повелитель Воды. Сюаньчжэнь. Ничтожество. Генерал. Долги. Небеса. Мама. Предатель. Друг. Он бежал, пока в лёгкие не обдало жаром и ноги не подкосились. Он оказался у того же променада вдоль канала, но в другом, более пустынном месте. Высокий, ржавый забор, за которым шумела темная вода. Забор был с острыми копьями прутьев наверху, но в одном месте, где металл прогнил, зияла дыра. Му Цин остановился, хватая ртом сырой воздух. Он смотрел на черную воду. Тишина в голове стала оглушительной. Все голоса стихли. Осталась только одна, простая до боли и ясная мысль: Не могу. Не могу вспоминать. Не могу ненавидеть. Не могу прощать. Не могу жить в этом разрыве между прошлым величием и нынешним ничтожеством. Не могу смотреть в глаза Ши Уду, который, возможно, и есть источник всей боли. Не могу больше тянуть эту ношу. Ни божественную. Ни человеческую. Он полез через дыру в заборе. Острые края рваного металла крючками зацепили его куртку, порвали кожу на руке. Он не почувствовал боли. Спустился по скользкой бетонной отмели к самой воде. Она была черной, маслянистой, пахла гнилью и техническим маслом. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Тело, скорее всего, не найдут. Или найдут через недели. И закроют дело. Он стоял по колено в ледяной воде, и она забиралась выше, пропитывая джинсы, обжигая кожу холодом. Он смотрел на отдаленные огни города на другом берегу. Они были такими чужими. Такими ненужными. «Прости, мама, — подумал он с какой-то странной отстраненностью. — Я не смог стать тем, кем ты хотела. И не смог стать тем, кем был раньше. Я — ничто». Он сделал глубокий вдох, последний, и приготовился шагнуть вперед, на глубину. — МУ ЦИН! Крик разорвал ночную тишину. Он был хриплым, сорванным, полным такого животного ужаса и ярости, что Му Цин инстинктивно обернулся. Наверху, у дыры в заборе, стоял Ши Уду. Он был без куртки, рубашка на нем порвана, лицо в царапинах. Он, должно быть, бежал за ним следом, споткнулся, падал, но догнал. — Стой! — закричал Ши Уду, и его голос больше не был твердым. Он срывался на визг. — Стой, твою мать! Не смей! Му Цин покачал головой. Он не сказал ни слова. Просто повернулся обратно к воде. Раздался страшный грохот, скрежет металла. Му Цин снова обернулся. Ши Уду не стал искать обход. Он вцепился руками в острые края дыры в заборе и рванул на себя со всей силой. Ржавый металл заскрежетал, прогнулся. Ши Уду рвал его голыми руками, не обращая внимания на то, что острые кромки режут ему ладони в кровь. Он дрался с забором, как дикий зверь, с рыком, со слезами бешенства на лице. — Я НЕ ДАМ! — орал он, раздирая себе руки. — Я НЕ ДАМ ТЕБЕ УЙТИ! НИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ! НИ В ПРЕДЫДУЩЕЙ! НИКОГДА! Оторвав и отшвырнув огромный, рваный лист металла, он протиснулся в образовавшийся проем, не обращая внимания на кровавые полосы на своей одежде и руках. Он скатился по бетонному откосу и вбежал в воду, с размаху хватая Му Цина. Это не было объятием. Это была атака. Ши Уду сбил его с ног, и они оба рухнули в ледяную воду. Му Цин захлебнулся, пытаясь вырваться, но Ши Уду был сильнее, яростнее. Он тащил его, не к берегу, а просто прочь от глубины, волоча по дну, по камням и битому стеклу. — Пусти! — захлебывался Му Цин, барахтаясь. — Оставь меня! — НИ-КОГ-ДА! — рычал Ши Уду прямо ему в ухо, и его слезы смешивались с дождевой водой и водой канала. — Умрешь — я за тобой последую! В следующую жизнь приду и снова буду торчать у тебя как кость в горле! Ты слышишь? Я буду вечно! Я твое проклятие, твой долг, твой друг, твой повелитель воды, твой чертов сосед по парте! Я всё! Но я не дам тебе сдаться! Они выкатились на грязный берег. Му Цин лежал на спине, давясь кашлем, из его рта текла грязная вода. Ши Уду стоял на коленях рядом, тоже кашляя, кровь с его рук капала на землю. Он тяжело дышал, и в его груди выл ветер отчаяния и бессилия. — Зачем… — прохрипел Му Цин, глядя в черное небо. — Зачем тебе это? Я же… я же ничто. Я тебе ничего не дал. Только проблемы. Ши Уду наклонился над ним. Его лицо, искаженное гримасой боли и гнева, было самым человечным, самым настоящим, что Му Цин видел за последнее время. — Ты слушаешь меня сейчас, и слушаешь внимательно, — прошипел Ши Уду, хватая его за мокрую майку. — Я не знаю, кто я был. Повелитель Воды, дерьмо — не важно! Я знаю, кто я сейчас! Я — Ши Уду! А ты — Му Цин! Тот, кто делился со мной последней сигаретой, когда у меня не было денег! Тот, кто молча сидел со мной в больнице, когда у Цинсюаня была операция! Тот, кто никогда не говорил «спасибо», но всегда возвращал долг, даже последними крохами! Ты — мой друг! И если в прошлой жизни я оставил тебя, то в этой я буду стоять за тебя насмерть! Понял? НАСМЕРТЬ! Он тряхнул его, будто пытаясь встряхнуть душу. — Хочешь мстить богам? Отлично! Я помогу! Буду таскать твои мечи, чинить доспехи, варить зелья в котелке! Хочешь сжечь небеса? Я принесу бензин и взрывчатку! Но ты не сделаешь этого один! Потому что я не позволю! Никогда больше! Му Цин смотрел в его безумные, полные слез и ярости глаза. И что-то внутри — та самая ледяная глыба, тот щит, которым он пытался защититься от всего мира, — дала трещину. Не маленькую. Огромную, с грохотом. Сквозь нее хлынуло не тепло, а шквал. Все эмоции, которые он годами держал взаперти, все слезы, которые не плакал над матерью, над собой, над своей сломанной жизнью. Он не зарыдал. Он завыл. Дико, по-звериному, хрипло, захлебываясь слезами и грязной водой. Он бил кулаками по мокрой земле, по ногам Ши Уду, который просто схватил его и прижал к себе, крепко, до хруста, не обращая внимания на его удары, на свою кровь, на ледяную воду. — Ненавижу! — выл Му Цин в его грудь. — Ненавижу все! Ненавижу его! Ненавижу тебя! Ненавижу себя! Зачем? ЗАЧЕМ? — Знаю, — хрипел Ши Уду, держа его. — Знаю. Ненавидь. Но живешь. Живешь, сволочь. Потому что я так сказал. Потому что мы еще не закончили. Они сидели так непозволительно долго — два промокших, окровавленных, рыдающих истерзанных человека на грязном берегу канала под мелким, бесконечным дождем. И мир вокруг не рухнул. И небеса не разверзлись. Было только холодно, больно и невыносимо стыдно. И… как ни парадоксально, — реально. Когда рыдания Му Цина сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе тишиной, Ши Уду отстранился. Он выглядел так, будто прошел через мясорубку. — Вставать можешь? — спросил он хрипло. Му Цин кивнул. Он поднялся, его колени подкашивались. Ши Уду встал, пошатнулся, но удержался. Он осмотрел свои изрезанные в клочья ладони и сплюнул. — В больницу надо. Прививку от столбняка. И тебе тоже. — Я… не могу, — пробормотал Му Цин, глядя на свои дрожащие руки. — Можешь, — отрезал Ши Уду. Он снял свою порванную рубашку, разорвал ее на полосы и начал, скрипя зубами от боли, перевязывать свои ладони. — Будешь идти, или понесу на себе. Они побрели обратно, к городу, к огням, к людям. Двое призраков, выбравшихся из темной воды. Один — с пустотой, которая начала заполняться чем-то новым, страшным и тяжелым — принятием. Другой — с руками, истекающими кровью, но с чувством выполненного долга, которое было древнее, чем он сам понимал. По дороге, уже почти у дома, Му Цин тихо сказал: — Спасибо. — Не за что, — буркнул Ши Уду, глядя прямо перед собой. — В следующий раз, если полезешь в воду, сними сначала куртку. Дорогая же, жалко.