Genesis

« — Я не сразу… Смог принять то, что выжил. И… Надо просто… Надо идти вперёд, искать, за что сражаться. Я знаю, это не то, что ты хочешь сейчас услышать, но… — Поклянись мне.» Кавеха увозили всё дальше — каталка мерно покачивалась, колёса тихо шуршали по кафельному полу, и Хайтам провожал её взглядом, пока фигура Кавеха не исчезла за поворотом длинного освещённого коридора. Белый халат, край одеяла, безжизненно свисающая рука — это все, чем был Кавех в данный момент, и Хайтам соврал бы, если бы сказал, что теперь все его волнения улеглись глубого в сердце. Тигнари стоял чуть поодаль, негромко переговариваясь с молчаливым мужчиной в чёрной униформе — Сайно, — которого Хайтам уже видел мельком, когда они забирали Коллеи — тогда этот человек не произнёс ни слова, сейчас же он говорил короткими, рублеными фразами, и Тигнари отвечал ему так же — тихо, почти неслышно для постороннего уха. Хайтам не вслушивался — часть его мыслей была там, за поворотом, где сейчас Кавеху вводили в новую палату, ещё часть широко идущеми шагами двигалась в сторону далекого будущего. Вскоре Сайно ушёл, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, постепенно затихая, и когда они смолкли совсем, Тигнари повернулся к Хайтаму, готовясь начать с ним разговор. — Теперь, когда все первостепенные вопросы улажены… — произнес он, делая короткие паузы, — Насчёт девочки. С ней будут работать: забор крови, биопсия тканей, возможно, люмбальная пункция — нужно оценить распространение иммунного ответа на уровне центральной нервной системы. Образцы костного мозга, генетическое картирование, прочее — все, что даст нам понять, почему её организм не реагирует на грибок, как остальные. Он выдержал длинную паузу глядя куда-то поверх плеча Хайтама, и тот поборол желание обернуться и посмотреть в ту же сторону. — На поздних этапах — интродукция ослабленного штамма возбудителя, конечно строго контролируемая и в условиях полной изоляции, чтобы увидеть, как иммунная система реагирует на непосредственную угрозу. Это рискованно, но без этого невозможно дозавершить протокол лечения для инфицированных на ранних стадиях. — Вы уже делали нечто подобное? Тигнари посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на усталость, но он быстро справился с собой — его длинные волосы, собранные в строгий пучок несколькими часами ранее, сейчас забавно торчали у ушей и на макушке, весь его внешний вид намекал на бесконтрольный тродоголизм и чрезмерную ответственность. — Раньше проектом руководил другой человек — Дотторе. У него были свои методы и свои приоритеты, иммунные не доживали до того момента, когда их материал можно было использовать для создания стабильной формулы и у нас на руках были только полугодовые результаты — ещё ранее для создания лекарства требовалось извлечь и изучить мозговую ткань. Но теперь, когда Дотторе здесь нет, упокой Господь его душу, наши протоколы изменились. — Что именно изменилось? — спросил Хайтам прямо. — Коллеи, так вы ее зовёте? Коллеи теперь не обязательно умирать, по крайней мере, не от наших рук и не в процессе исследований. Объект С слишком ценен, чтобы рисковать им ради сиюминутных результатов, а мы будем работать медленно и аккуратно. С теми же методами, что сегодня спасли твоего… — он не договорил, только неопределенно мотнул рукой в сторону коридора, куда увезли Кавеха, — Твоего друга. — Ты когда-нибудь задумывался, с чего всё это началось? — спросил Хайтам, когда все исчерпывающие ответы на вопросы были получены. В коридоре снова стало тихо, только вентиляция гудела где-то под потолком, и этот мерный гул отдавался в груди неприятной вибрацией. — Все задают этот вопрос рано или поздно, — сказал Тигнари, прислоняясь плечом к холодной стене. — Те, кто доживает до того момента, когда есть время действительно об этом подумать. — И что ты знаешь? — Немного. И вместе с тем гораздо больше чем другие. — Тигнари провёл рукой по лицу. — В двухтысячных начали фиксировать первые случаи мутации Ophiocordyceps unilateralis. Это грибок, который в норме поражает только насекомых — в основном муравьёв. Он прорастает через их экзоскелет, заставляет подниматься на возвышенности, вцепляться в листья и замирать. А потом из головы вырастает плодовое тело. — Я знаю, как работает грибок, — сухо перебил Хайтам. — Проблема была в температуре, — ответил Тигнари, будто не замечая чужого недовольства, — Человеческое тело слишком горячее для этого грибка. На протяжении тысячелетий он не мог выжить внутри нас, но климат менялся, планета нагревалась, и грибок в конце концов адаптировался. Впервые его обнаружили в урожае. Кто-то привёз заражённые продукты, они попали на склады, на фабрики, в пищевые цепочки, и к тому моменту, когда FDA начало расследование, было уже поздно. — А Федра? — спросил Хайтам. — Они знали? До того, как всё рухнуло? — Ещё до первого официального отчёта. Тогда мы все думали, что сможем сдержать распространение. Тогда, возможно, нам не суждено было победить. То, что случилось с нами позже... Не думаю, что мне стоит говорить об этом, мое положение здесь не самое надежное. Проще сказать, что мы просто отложили неизбежное. Но пока есть шанс — я буду за него бороться. Как и ты, иначе мы бы не стояли здесь, не так ли?

***

Кавех открыл глаза не сразу. Сначала был только мутный, тёплый полумрак, в котором не было ни формы, ни цвета. Потом — тяжесть во всём теле, такая, будто его накрыли одеялами из свинца, и каждая кость ныла, отзывалась тупой, разлитой болью, у которой не было единого центра — она была везде. В плечах, в груди, в том месте, где рваная рана пульсировала глухим, ровным ритмом; дышалось тяжело, с хрипом, словно лёгкие набили ватой. Кавех чувствовал себя так, словно переболел тяжёлой простудой, как в детстве, когда температура переваливала за сорок, сознание уплывало, а тело становилось чужим, неподъёмным, и казалось, что ты никогда больше не сможешь нормально дышать, двигаться или существовать. Он медленно сфокусировал взгляд. Рядом, на той же кровати, лежал Хайтам. Он не спал — смотрел внимательно и неотрывно на Кавеха, иногда быстро смаргивая с глаз марево усталости. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, в глазах затаилось напряжение,. Кавех смотрел на него в ответ, и этот взгляд был единственным, что имело значение. Только Хайтам. Его глаза, его лицо, его дыхание — Кавеху нравилось спокойное дыхание Хайтама — Кавех любил его дыхание — это была такая глупая и правдивая мысль. Кавех попытался пошевелить пальцами. Получилось не сразу — конечности казались чужими, налитыми свинцом, и каждое движение требовало невероятных усилий. Он хотел сказать что-то, но горло пересохло, язык прилип к нёбу, и вместо слов вырвался только хриплый, сдавленный выдох. Хайтам не шелохнулся. Кавех смотрел на Хайтама и не мог отвести взгляд. Голова всё ещё была тяжёлой, мысли текли медленно, липко, как смола, но одна из них, самая яркая, пробивалась сквозь вязкую дремоту. Он вдруг подумал о том дне, когда они встретились. Кавех помнил это лицо — конечно он его помнил, он был влюблен в это лицо с самого начала и до бесконечности — напряжённое, сосредоточенное, с хищным блеском в глазах. Оно было красивым, как лезвие ножа, от которого ты не смог бы оторвать завороженного взгляда. Хайтам не растерял этой красоты. С годами она изменилась, стала глубже, жёстче, но не исчезла. Губы, сжатые в тонкую линию, скулы, выступающие резче, чем раньше, глаза — тёмные, непроницаемые, в которых иногда, в редкие минуты безмолвных размышлений, вспыхивало что-то тёплое, почти уязвимое. Кавех смотрел на него сейчас и вдруг ему показалось, что в этом лице есть что-то чужое и незнакомое. Словно он видит Хайтама впервые. Словно всего этого — и комнаты, и кровати, и его самого — не существует на самом деле, что все это сон — призрачный, неправильный сон, в котором было место и боли, и облегчению, и этому странному, щемящему чувству, от которого перехватывало дыхание. Кавех закрыл глаза, и в темноте перед ним всё ещё стояло лицо Хайтама — он не знал, хочет ли проснуться. Кавех медленно перевёл взгляд с лица Хайтама на окружающее пространство. Это была больничная палата — почти эскапичная — стены были выкрашены в невзрачный бледно-зелёный цвет, свет был приглушён — где-то за потолком, в недрах старой проводки, гудела одна-единственная лампа, отбрасывая тусклые, белые тени на тумбочку и штатив с капельницами. У дальней стены виднелось окно. Оно было зашторено — плотной, бледно-серой тканью, которая почти не пропускала свет. Сквозь щель, там, где штора не сходилась до конца, пробивалась тонкая полоска дневного света — единственное напоминание о том, что снаружи ещё существовал мир и солнце. Кавех лежал на полутораспальной кровати с простынями, пахнущими дезинфекцией, с одеялом, слишком тонким для этой весны — они с Хайтам едва ли помещались там вместе и Кавех думал о том, как Хайтаму, должно быть неуютно маститься рядом. Тело Кавеха было опутано трубками и проводами — они тянулись от рук, от груди, откуда-то из-под одеяла, теряясь в темноте за кроватью. Он хотел было подтянуться к Хайтаму. Просто чуть-чуть — чтобы стать ближе, коснуться его руки, почувствовать, что он не спит, что всё это реально. Он напряг мышцы, попытался приподняться — и в тот же миг резкая, острая боль пронзила руку. Жгуты капельниц, впившиеся в вену, дёрнулись, напоминая о себе. Кавех замер, чувствуя, как боль растекается по запястью и предплечью, как холодный раствор внутри трубок напоминает, что он прикован к этому месту. Он выдохнул — тяжело, с хрипом — и снова перевёл взгляд на Хайтама. Тот не шелохнулся, только продолжал смотреть. Кавех открыл рот, чтобы спросить, что за чертовщина здесь происходит, но голос его отказал — сорвался на хрип, превратившись в беззвучный, сухой кашель, который только сильнее разбередил горло. — Тише, — Хайтам подался вперёд, не касаясь, но всем телом показывая, что он здесь и что он слушает, — Не нужно сейчас говорить. Он помолчал, подбирая слова, и продолжил, и голос его был ровным, почти бесстрастным, но Кавех знал его достаточно хорошо, чтобы услышать полутон. — Тебя накачали препаратами, которые даже не прошли полноценных клинических испытаний. Сыворотка на основе синтезированных моноклональных антител и экспериментальных иммуномодуляторов. В протоколе значилось, что они могут подавлять репликацию грибка на ранних стадиях, но побочные эффекты… — он замолчал, чтобы прокашляться, — Организм отреагировал так, как никто не прогнозировал. Температура, озноб, острая фаза воспаления, временное угнетение дыхательного центра. Тебя едва не подключили к ИВЛ. Сказали, что если бы не молодость и хорошая физическая форма… — Хайтам не договорил, только сжал челюсть. — Сейчас главное — восстанавливаться. Лекарства медленно выводятся, иммунная система перегружена. Тебе нужно пить, есть и спать. И не пытаться говорить, пока голосовые связки не придут в норму. Хайтам замолчал, и в тишине палаты стало слышно, как тихо гудит капельница и как за тонкой стеной кто-то осторожно переступает по коридору. — Ты жив. Это — главное. Остальное мы можем обсудить потом. Кавех медленно кивнул, послушно принимая сказанное, и уткнулся носом в подушку. Веки отяжелели, сознание снова начало плыть, утягивая в тёплую, вязкую дремоту. Но где-то на самом краю, в той части, что ещё цеплялась за реальность, вспыхнуло что-то тревожное. Он вскинул голову, и даже это простое движение далось с трудом — голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он открыл рот, и из горла вырвался хрип — чужой, нечеловеческий, почти звериный. — Лекарства?.. Что происходит… Где… Где Коллеи? Каждое слово давалось через боль и сопротивление, это был ужасный, царапающий звук, который не имел ничего общего с его обычным голосом. Кавех смотрел на Хайтама — и видел, как тот молчит. Он просто глядел на Кавеха в ответ, не отводя взгляда, и в его лице не было ни жестокости, ни обмана — но там, в самой глубине зрачков, ревело что-то тяжёлое, неподъёмное, что он не хочел — или не мог — произнести вслух. Кавеха накрыло паникой. Сознание, ещё минуту назад готовое отключиться, вспыхнуло с новой силой, и он забился на кровати, пытаясь вырваться из-под одеяла, которое вдруг показалось тяжёлым, как бетонная плита. Он дёрнулся к катетерам — к этим ненавистным трубкам, впившимся в руки и пропалившим ему все вены, к штативу, который качался от резких движений. Его пальцы скользнули по пластику, но тело не слушалось — мышцы отказывали, руки тряслись, сил хватало только на жалкие, судорожные движения, которые ни к чему не вели. Он был слаб, настолько, что даже не мог откинуть одеяло. Хайтам перехватил его запястья — не грубо, но твёрдо, прижимая обратно к постели. Его пальцы были холодными, но держали крепко — ровно настолько, чтобы Кавех не мог дёргаться и не повредил сам себе. Кавех дышал тяжело, хрипло, паника пульсировала в висках, и он смотрел на Хайтама снизу вверх, пытаясь прочитать ответ на вопрос, который тот так старательно избегал. Кавех заплакал. Слёзы потекли сами собой от этого страшного, давящего молчания, в которое Хайтам закутался, словно в броню. Он мотал головой из стороны в сторону, трогая подушку мокрыми щеками, и этот жест был таким детским, таким отчаянным, что у Хайтама свело скулы. Кавех не был глуп. Он знал — Хайтам уходит от ответа. Не потому, что не хочет говорить, а потому, что правда слишком тяжела. Он заплакал сильнее, когда понял это окончательно. Всхлипы вырывались из груди, сдавленные, хриплые, и каждый из них отдавался болью в горле. Он пытался что-то сказать, но слова тонули в спазмах. Хайтам приблизился, на краткий миг накрывая его тело своим. Его пальцы легли на регулятор капельницы — маленькое колёсико, отвечающее за скорость подачи раствора. Он подкрутил его совсем чуть-чуть, на пол-оборота. Кавех, ещё секунду назад беспокойно метавшийся по кровати, дёргающийся, всхлипывающий, вдруг почувствовал, как что-то меняется. Препарат потёк быстрее, и вместе с ним в вены хлынула тяжёлая, вязкая прохлада. Она разливалась от запястий к локтям, от локтей к плечам, от плеч к груди, заставляя мышцы расслабляться, а дыхание — выравниваться. Его тело, ещё пару минут назад напряжённое, как струна, обмякло. Глаза, мокрые от слёз, наполовину прикрылись, ресницы слиплись, и он моргал медленно, тяжело, будто каждое движение век требовало невероятных усилий. Паника отступила, оставив после себя только пустоту и эту странную, вынужденную умиротворённость. Кавех видел Хайтама сквозь слёзы, сквозь пелену, которая застилала взгляд, — и видел, как тот вновь ложится на прежнее место. Кавех хотел сказать что-то ещё, но язык не слушался. Веки опустились, и он провалился в темноту. Хайтам, убедившись, что Кавех наконец успокоился — дыхание выровнялось, веки сомкнулись, слёзы высохли на щеках, — нервно потёр пальцем следы от собачьих зубов на собственной руке. Кожу под бинтами саднило, и это было почти приятно — отвлекало от того, что творилось в голове. Он ближе придвинулся, почти касаясь плечом плеча Кавеха, и замер, глядя в стену напротив. В этой неестественной, вынужденной тишине, обрывки воспоминаний полезли наружу, как гной из раны. Он вспомнил, как они приехали. Как он передал Коллеи — нет, не так. Как он, не глядя на девочку, просто отстранил её от себя, продолжаю удерживать тело крепкой рукой, когда подошёл тот странный, спокойный парень, голос которого он слышал ранее, и представился именем Тигнари. Как Мехрак, почувствовав неладное, сначала зарычал, а потом залаял — громко, отчаянно, так, что у Хайтама заложило уши. Как Коллеи заплакала, закричала, рванулась к нему, вырываясь из рук незнакомца и Хайтама, как Мехрак вгрызся ему в руку, впился зубами в предплечье, рвал ткань куртки, кожу, мышцы — в попытке отвлечь его, заставить обратить внимание, защитить ту, кого он, пёс, считал своей. Хайтам тогда даже не отшатнулся. Просто стоял, глядя, как маленькую, отчаянно бьющуюся фигурку уводят к машине, как Мехрака оттаскивают двое других мужчин, как дверца хлопает, забирая с собой крики. Всё это не важно, думал он тогда. Всё это не важно, думал он гораздо позже. Где-то там, за стенами этого медицинского корпуса — лаборатории, изолятора, исследовательского центра, названия не имели значения — лежала без сознания Коллеи. Или не лежала, что, в целом, не удивило бы Хайтама — он не знал и не хотел знать. Хайтам не спрашивал о ней у навестившего их в очередном обходе Тигнари, и предпочитал делать вид, что никакой Коллеи не существует вовсе, он не знал, кто она и не знал, в какую сторону будут выворачивать ее тело, чтобы провести все те опыты, которые им необходимо провести. — Почти лето, — тихо сказал Хайтам, — Мы перезимовали. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Теперь нам пора искать что-то новое. Нам пора двигаться дальше. Он повернул голову, и его взгляд упал на лицо Кавеха — он было таким завораживающим, что Хайтам не удержался — легко коснулся сальной челки и потер бледный лоб. — Я слышал про Южное побережье. — Хайтам говорил медленно, будто сам ещё не до конца решил, верит ли в то, что говорит, — Учёные здесь считают, что там заражённых гораздо меньше. Климат другой, грибнице кардицепса тяжелее распространяться. Люди… — он запнулся, — люди живут там спокойно. Он замолчал, и в тишине палаты слышалось только тихое гудение аппаратуры и далёкий, едва уловимый шум за окном. — Мы сможем перебраться туда, я договорюсь с Тигнари. Не сейчас, конечно. Когда встанешь на ноги и окрепнешь — через месяц, через два, не важно. Но нам нужно снова уходить. И может быть, даже если в конце концов ты меня возненавидишь, если ты не захочешь меня видеть или знать — если это будет поводом перестать любить меня, я все равно буду любить тебя. Я отвезу тебя в безопасное место, Кави, я обещаю. Кавеху снилось, что они едут по шоссе — почти как на идеальной обложке американского касмополитена, почти как в американской мечте. Дорога была ровной, серой, уходящей в бесконечность, а за окнами машины раздавался рассвет — не тот, бледный и неуверенный, к которому он привык, а яркий, золотисто-розовый, обещающий тепло прибрежного ветра. Он сидел на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку, и смеялся — легко, свободно, как не смеялся уже очень давно. Ему было хорошо и спокойно. Хайтам вёл машину. Обе руки его лежали на руле, но одна, та, что ближе к Кавеху, время от времени спускалась вниз, касалась колена, переплеталась пальцами с его рукой. Кавех сжимал их в ответ — чувствовал тепло, сухость ладоней, знакомые мозоли на подушечках пальцев. Это было так просто. Так правильно, будто иначе и быть не могло. Ветер гулял по салону, трепал волосы, и Кавех, подставив лицо солнцу, жмурился от удовольствия. А когда открывал глаза — видел, как вода переливалась на солнце и игриво искрилась. Кавех чувствовал её запах — соль и водоросли. Море казалось бесконечным — оно простиралось до самого горизонта и облизывало прибрежные скалы хлесткими волнами.