Genesis

Кавех бесшумно открыл дверь в комнату Коллеи. Сквозь щель в шторах пробивался бледный, ещё не успевший набрать пыл утренний свет. В этом молочном полумраке девочка казалась совсем маленькой — съёжившаяся под тяжёлым одеялом, растрёпанная, с лицом, наполовину утонувшим в подушке. Мехрак, дремавший на полу у её кровати, поднял голову, лениво вильнул хвостом — раз, другой — и снова уронил морду на лапы. Он не залаял, только проводил Кавеха внимательным, понимающим взглядом, не ожидая призыва к раннему завтраку или шумных игр — вскоре он уснул своим собачьи сном, влажно выдыхая через нос. Кавех присел на край кровати, осторожно, почти невесомо потряс Коллеи за плечо. — Солнышко, просыпайся, — его голос был тихим и мягким. Коллеи заворочалась, что-то невнятно пробормотала, зарываясь лицом в подушку еще глубже. Кавех улыбнулся — он провёл ладонью по её голове, пальцы затесались в спутанных утренних прядях волос — прелесть волос Коллеги была в детском, воздушном пушке, который так приятно ощущался под пальцами. Когда-нибудь, — с печатью думал Кавех, — она вырастет и этот кудрявый пушок пропадет, разрешит ли тогда она и дальше расчёсывать свои волосы и нежно целовать себя в сонную макушку? — Вставай, зайчик. Я заберу тебя сегодня с собой. Коллеи приоткрыла один глаз — сонный, мутный, ничего не понимающий, — и тут же закрыла его снова. Кавех тихо рассмеялся, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Он помнил себя в её возрасте — в детстве он был таким же тяжёлым на подъём, таким же не желающим расставаться с теплом постели. Но время не терпело. Утро не собиралось дожидаться, пока девочка выспится. Кавех приподнял её, усадил к себе на колени, спиной к своей груди. Коллеи обмякла, доверчиво откинувшись на него, и снова зевнула — широко, даже не пытаясь прикрыть рот. Кавех взял расчёску с тумбочки — простую, деревянную, с редкими зубьями, которую Хайтам вырезал для них с Коллеи из соснового сруба — и принялся аккуратно и планомерно распутывать её волосы. Они были непослушными, путались в пальцах, цеплялись за расчёску, пахли сном и чем-то детским, тёплым, неуловимым, отчего у Кавеха сжималось сердце. Он работал медленно, терпеливо, разбирая узел за узлом, стараясь не дёрнуть, не причинить боли. Заплетая её волосы, он думал о том, как быстро Коллеи растёт. Ещё недавно Кавех мог укутать её в свою куртку по колени а теперь она доходила ей почти до середины бедра. И каждый раз, когда он заплетал эти косички — такие тонкие, что две вместе едва составляли одну взрослую прядь, — он чувствовал, как время ускользает сквозь пальцы. Он хотел запомнить это. Каждое движение, каждое прикосновение, каждый вздох. Потому что однажды она вырастет, и эти утренние ритуалы останутся только в его памяти. Коллеи сидела смирно, только иногда ёрзала, когда расчёска цеплялась за особенно упрямые узлы, и Кавех тихо приговаривал: «Терпи, терпи, красота требует жертв». Он разделил волосы на две пряди — не идеально ровно, но девочке было всё равно, — и начал заплетать косички. Пальцы его двигались привычно, почти автоматически, но мысли были далеко. Он думал о том, что когда-то его мать точно так же заплетала ему волосы, стоило Кавеху только захотеть их отращивать и держать в приемлемом виде. — Что происходит? — спросила Коллеи севшим, сонным голосом, когда вторая косичка была почти готова. — Забираю тебя с собой, — ответил Кавех, продолжая плести, — На охоту. И заодно кое-что покажу. Она повернула голову, пытаясь заглянуть ему в лицо, но он легонько вернул её на место. — Не вертись, а то косички кривые будут. — Что показать? — спросила она, и в её голосе уже не было сонной тяжести — только любопытство. — Ты знаешь, что весной лоси сбрасывают рога? — Кавех закончил вторую косичку, закрепил её тонкой, едва заметной резинкой и удовлетворённо кивнул. — Старые отваливаются, новые начинают расти. Мы пойдём к солонцу — я его ещё осенью заметил, там постоянно кто-то бродит. Может, повезёт, и мы найдём сброшенный рог. Или увидим, как лось кормится на рассвете. Он развернул девочку к себе лицом, провёл пальцем по её щеке, сгоняя остатки сна. Косички получились неровными, с редкими торчащими петухами, но он знал — Коллеи было всё равно, девочка любила любые прически, какие бы ей ни заплетал Кавех — возможно ее успокаивал сам процесс, может быть ей нравилось чувствовать заботу — мягкие поглаживания и легкий массаж, может быть ей хотелось бы выглядеть красивой и милой, — по крайней мере этого хотелось Кавеху, когда он ворошил свои пряди, и он искренне считал, что их с Коллеи интересы схожи. — Правда? — Коллеи уже проснулась окончательно, её глаза блестели. — Правда. — Кавех подхватил её под мышки, поставил на пол. — Только условие: будем сидеть тихо, как мышки. Договорились? Она серьёзно кивнула, и Кавех, глядя на неё — с косичками, которые он только что заплёл, с курткой, наспех натянутой на ночную рубашку, — почувствовал себя довольным и счастливым. Кавех протянул Коллеи руку, она вложила в его ладонь свою — маленькую, ещё детскую, и он мягко ее пожал. — Пошли, — сказал Кавех, поднимаясь, — Рассвет нас не подождёт. Кавех прошлёпал босыми ногами на кухню. Половицы холодными толчками встречали его ступни, и он шёл быстро, недовольно дуясь. Коллеи, тоже босая, следовала за ним, стараясь ступать туда же, куда ступал он — шлёпала след в след. — Что мы берём? — спросила она шёпотом. — Мясо и воду. Тепло одеться — уже оделись, остался только походный ланч. Он вытащил потрёпанный холщовый мешок, смахнул с него невидимую пыль и начал складывать внутрь припасы. Всё это он делал наспех, пальцы путались в завязках мешка, и Кавех чертыхался шёпотом, пока Коллеи, стоя рядом, терла озябшие плечи. Стоило кавеху обернуться, чтобы взять с полки флягу, он увидел Хайтама. Тот стоял у двери, прислонившись к стене, и смотрел на них едва приоткрытыми, но уже внимательными глазами. Чайник в его руках сверках отполированным боком и Хайтам машинально постукивал по нему, мыслями находясь в другой части кухни — его голова была занята растрёпанным Кавехом, роющемся в шкафу, и Коллеи, которая с серьёзным лицом придерживала мешок. — Чего не спишь? — спросил Кавех, задерживаясь взглядом на Хайтаме. — Тяжело спать, когда некто Кавех с таким топотом бродит по дому, решил выпить чай и подождать вашего ухода. Кавех усмехнулся и подошёл к Хайтаму. Тот не шелохнулся, только проводил его взглядом. Кавех привстал на цыпочки, чиркнул пальцами по щеке Хайтама — коротко, почти невесомо, щекотно царапая короткую утреннюю щетину. Хайтам дёрнул головой, хмурясь, но не отстранился. Кавех улыбнулся шире и игриво ущипнул его за бок — туда, где футболка выбивалась из штанов и открывала полоску тёплой, со сна, кожи. — Уходите уже, — сказал Хайтам, и в его голосе не было недовольства, только усталая, привычная нежность, которую он прятал за сухостью тона. — Уходим, — ответил Кавех, подхватывая у Коллеи мешок и вновь протягивая руку девочке. — Завтрак в шкафу. Хайтам кивнул, и Кавех с Коллеи вышли, растворяясь в предрассветных сумерках за дверью. Хайтам остался стоять у плиты, прислушиваясь к тихому шороху шагов в отдалении, и думал о том, что где-то там, в лесу, Кавех будет бродить по кустовым зарослям и дышать в один такт с лесом; в наступившей тишине Хайтам почувствовал, как тепло от прикосновения его жениха всё ещё любовно держится на щеке. Хайтам остался на кухне один. Он налил себе кружку чая и присел за стол, глядя на пустую стену напротив. Возвращаться в спальню не хотелось — кровать без Кавеха казалась слишком большой и пустой. В доме было тихо, только половицы иногда поскрипывали сами по себе и где-то за стеной возился Мехрак. Пёс спустился на первый этаж, как только закрылась дверь. Он потоптался у порога, понюхал вторые ботинки Коллеи, и, убедившись, что его не берут с собой, с тяжёлым вздохом забрался на диван. Там он устроился с таким видом, будто был главным хранителем домашнего очага на время отсутствия хозяев и оставался в доме за главного. С дивана открывался отличный обзор на кухню, и Мехрак, положив морду на лапы, принялся наблюдать за Хайтамом с ленивым, снисходительным интересом. Хайтам допил кружку, поставил её в раковину и, вопреки своему желанию завалиться обратно в постель и досмотреть прерванный сон, принялся хлопотать по дому. Сначала он занялся камином — выгреб золу, подкинул сухих поленьев, поправил заслонку — сам камин после первых волн весеннего тепла разгорали редко, но все равно старались поддерживать его чистоту. После Хайтам вышел в прихожую. На крючке у двери висела старая соломенная шляпа — Кавех притащил её неизвестно откуда ещё месяц назад и повесил перед входной дверью, переодически дополняя ей свой образ для работы в огороде. Хайтам снял её, покрутил в руках, надел. Шляпа была широкополой, с выцветшей лентой, и сидела на нём непривычно, даже смешно. Мехрак уставился на него с дивана, склонив голову набок, будто спрашивал: «Ты это серьёзно?». Хайтам не собирался ему отвечать из принципа. Он взял лейку, налил в неё воды из бочки, которую Кавех наполнил ещё вчера, и вышел на улицу. Кавех посадил здесь что-то довольно давно, — Хайтам не особенно вникал что именно это было. Теперь из земли уже показались маленькие, хрупкие ростки — томаты, кажется. Во всяком случае, Кавех говорил что-то про томаты, когда Хайтам мимоходом спрашивал его в последний раз. Работа на участке не терпела простоя, а сам урожай требовал постоянного присутствия и наблюдения — Хайтам присел на корточки, поправил сползающую шляпу и принялся поливать ростки. Вода лилась медленно, впитываясь в тёплую, рыхлую землю, он смотрел на эти крошечные зелёные стебли и думал о том, как странно устроена жизнь. Несколько дней назад он вышел на крыльцо и увидел Кавеха — тот стоял посреди участка, склонившись над грядками, и что-то тихо говорил, обращаясь то ли к земле, то ли к своим проросшим семенам. — Что ты бормочешь здесь, стоя в одиночестве? — спросил Хайтам, прислонившись к дверному косяку. Кавех выпрямился, отряхнул колени и ответил с такой серьёзностью, будто объяснял что-то само собой разумеющееся: — С растениями нужно разговаривать. Чтобы лучше росли — про это есть масса научных исследований. Что ж, по крайней мере Хайтам уже обещал себе любить Кавнха несмотря ни на что и он был человеком слова. Теперь, стоя на коленях перед грядками, с соломенной шляпой на голове и лейкой в руках, он думал о том же и мягко улыбался, прибывая в на удивление приподнятом настроении. Мехрак, устав наблюдать из окна, выбрался на крыльцо, потянулся, зевнул и улёгся на ступеньках, греясь на солнце. Хайтам полил последний ряд, поставил лейку и выпрямился. Ростки помидоров — маленькие и хрупкие — тянулись к свету, и он подумал, что, может быть, Кавех был прав. Он снял шляпу, провёл рукой по волосам и посмотрел на лес — туда, где скрылись Кавех и Коллеи, и почувствовал, что дом без них кажется пустым, даже если солнце светит ярко и у Хайтама есть масса домашних обязанностей в их отсутствие. Хайтам опустился на ступеньку крыльца, рядом с Мехраком. Пёс тут же положил голову ему на колени, и Хайтам начал чесать его за ухом — там, где шерсть была особенно мягкой, почти бархатной. Мехрак зажмурился от удовольствия, издал тихий, счастливый вздох и замер, только хвост его время от времени лениво бил по доскам. Солнце уже поднялось выше, и его лучи грели лицо, обещая тёплый, по-настоящему весенний день. Где-то в лесу перекликались птицы, с карниза капало, и в этой тихой, убаюкивающей тишине мысли Хайтама сами собой потянулись в прошлое. Его мама выросла в маленькой пригородной деревне. У его бабушки и дедушки, кажется, было какое-то хозяйство — то ли пара грядок с зеленью, то ли кролики. Но фермерами их вряд ли можно было назвать. У них был обычный дом с верандой, яблоня во дворе, старая, с которой каждую осень падали твёрдые, кисловатые плоды, и качели, на которых мама качалась, когда была совсем маленькой. Хайтам никогда их не видел. Бабушка умерла задолго до его рождения, дедушка — через пару лет после, и мама почти не говорила о них. Только иногда, в редкие, короткие минуты откровенности, рассказывала, что там, в этой деревне, было тихо и спокойно. Что по вечерам они сидели на крыльце, смотрели на звёзды и слушали сверчков. И что когда Хайтам родился, она хотела показать ему это место, но так и не собралась. «Слишком далеко», — говорила она. «Может, в следующем году». Следующий год никогда не наступал. Он погладил Мехрака по голове, пёс довольно вздохнул, и Хайтам подумал, что, может быть, когда-нибудь, когда всё наладится, они смогут съездить туда и посмотреть, осталось ли что-нибудь от этого места. И он покажет Кавеху яблоню, которая, возможно, ещё жива. И они ничего не скажут, просто постоят, глядя на старый дом, и почувствуют то, что чувствовала она, когда была жива. Тишина весеннего утра раскалывается надвое. Крик пронзает воздух — такой резкий, такой животный, что Хайтам не узнает его сразу. Он не понимает, чей это голос, только чувствует, как всё внутри обрывается и рушится куда-то вниз — летит в бездну. Крик повторяется и Хайтам понимает — это кричит Коллеи. Она кричит так, словно ее режут наживую, так, словно ее разбирают по частям — она кричит болезненно и страшно. Она зовет его — Хайтама — понимает он, пытаясь пробиться мыслями через накатывающий приливными волнами ужас. Снова и снова, имя разрывает утро на куски, и он уже не слышит птиц, не слышит шорох веток, не чувствует солнца на лице — только этот крик, который бьёт по вискам, по сердцу, по каждому нерву. Он вскакивает так резко, что Мехрак, тревожно притаившийся у него на коленях, с глухим стуком падает на доски крыльца, взвизгивает, но Хайтам не замечает этого. Его тело движется раньше, чем мозг успевает осознать, что происходит. Он бежит — через кухню, через коридор, сбивая косяки плечами, не чувствуя боли. Ноги скользят по половицам, сердце колотится где-то в горле, и единственное, что он слышит, единственное, что имеет значение — этот крик. Он вылетает на крыльцо, едва не споткнувшись о порог, и замирает. Он ожидает увидеть всё, что угодно — кровь, раны, заражённых. Кого-то, кто причинил ей боль. Но он видит только Коллеи, одиноко стоящую на тропе, всю в грязи, с растрёпанными косичками, которые Кавех заплёл всего несколько часов назад. Её лицо белое, как бумага, глаза — огромные, полные ужаса. Из ладони, которую она прижимает к груди, сочится кровь, капает на землю, на её куртку — тёмными, тяжёлыми каплями. Главная трагедия в её лице и в том, как она смотрит на Хайтама. В том, как её голос срывается, когда она снова зовёт его. — Хайтам… Кровь стучит в ушах. Хайтам не слышит ни ветра, ни собственного дыхания — только этот пульс, который растекается по телу тяжестью свинца. Он не чувствует ног, не чувствует рук, не чувствует, как холодный пот стекает по спине. Только смотрит на неё, на пустой лес за ней, на её окровавленную ладонь — и где-то глубоко внутри повторно рождается холодный, липкий ужас. — Где Кавех? — спрашивает он, и его голос звучит чужим, не своим. Коллеи смотрит на него — её губы дрожат. Она открывает рот, но не может произнести ни слова. Только качает головой, и это движение страшнее любого ответа. Потому что оно означает: «Я не знаю». Или: «Его нет». Или: «Он там, там, в лесу, где-то, и я не смогла ему помочь…». Хайтам хватает её за плечи — почти грубо, пальцы впиваются в ткань куртки, и он не чувствует, как сильно сжимает, не видит, как она морщится от боли. — Веди, — рявкает он, — Покажи, где он. Он не спрашивает, жив ли Кавех. Он боится услышать ответ. Боится, что она поведёт его к телу, боится, что ей некуда вести, но она — слава Богу — кивает — судорожно, быстро, хлюпает носом, смаргивая слёзы, разворачивается и бежит заплетающимися, неуверенными шагами, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, и Хайтам следует за ней. Мехрак, который всё это время был рядом, срывается с места, обгоняет их, кружит, принюхивается к земле, и его хвост опущен, уши прижаты — он чувствует, что что-то не так, задолго до того, как они это увидят. Они уходят глубже в лес. Тропа, по которой Кавех и Коллеи шли утром, теперь кажется чужой — ветки хлещут по лицу, ноги вязнут в мокрой, рыхлой земле, но Хайтам не замечает ничего. Он думает о том, что если она ведёт его к пустоте — если Кавех исчез, если его нет, если она осталась одна, а Хайтам не сможет его найти, — то он не знает, что будет делать. Не знает, как вернётся в этот дом. Они пересекают ручей. Коллеи поскальзывается на мокрых камнях, падает, поднимается, не оглядываясь, и Хайтам видит, что раны на ее ладонях вновь вскрываются и наливаются кровью ещё сильнее. Мехрак вдруг замирает, вскидывает голову, прислушивается и срывается с места — скрывается в зарослях, и Хайтам, не сбавляя шага, следует за ним. Лес становится гуще, темнее, и сквозь кроны почти не пробивается свет. Хайтам чувствует запах влажной земли, прелой листвы, и что-то ещё — металлический привкус во рту, от которого начинает мутить. Он не знает, сколько они бегут. Он видит Кавеха издалека. Сначала — пятно одежды у ствола векового дерева — тёмное и недвижимое. Следом — очертания тела, скорченного, неестественно сгорбленного. Потом — другие тела вокруг — в кровавой, влажной траве, среди сломанных веток, лежат заражённые. Их головы разворочены, лица стёрты, и Хайтам не смотрит на них. Он не может. Глаза Кавнха открыты и устремлены куда-то вверх, на облака, которые всё так же медленно плывут по весеннему небу, и Хайтам не знает, видит ли он их. Слышит ли он шаги, крик Коллеи, которая осталась позади, за спиной. Он не знает, жив ли Кавех вообще. Эта мысль пробивает его лёгкие, словно пуля, дыхание срывается, перехватывает горло. Не сбавляя хода, не глядя под ноги он огибает тела. Хайтам чувствует запах, от которого подкатывает тошнота, но он не останавливается. Он падает на колени перед Кавехом, и земля под ним влажная, липкая, и он не знает, от чего — от крови или от талой воды, Хайтам смотрит на Кавеха, и мир вокруг перестаёт существовать — он — бледный, неестественно бледный, Хайтам протягивает руку, но не знает, к чему прикоснуться в первую очередь. Всё тело Кавеха покрыто следами зубов. Где-то борозды поверхностные, только содранная кожа, кровоточащие царапины. Где-то — глубокие, рваные раны, из которых всё ещё сочится тёмная, густая кровь. Его куртка разорвана, и Хайтам видит, как поднимается его грудь — медленно и с придыханием. Тошнота подкатывает к горлу, и Хайтам давит её, сглатывает, не позволяя желчи подняться выше по горлу. Хайтам смотрит на него. Не может оторвать глаз. Кавех лежит на сырой, тёмной земле, его лицо белое, как полотно, губы шевелятся, но звук приходит не сразу — хриплый, смазанный, почти неуловимый. — Хайтам… — голос его срывается, и Хайтам наклоняется ниже, ближе, почти касаясь ухом его губ, чтобы расслышать. — Ты должен меня убить. Сердце пропускает удар. Хайтам замирает, не веря. Смотрит на Кавеха — в его глаза, мутные, полные слёз, полные боли, полные какого-то страшного отчаяния, которого он никогда в нём не видел. — Ты слышишь? — шепчет Кавех, и его голос ломается. — Убей меня. Хайтам пытается качать головой, но сил нет — его веки дрожат, а губы кривятся в страдальческой гримасе. — Пожалуйста, — снова просит Кавех шепотом. — Не дай мне превратиться в это. Не смотри на меня так. Не дай мне стать этим. Если ты этого не сделаешь — я сам убью себя. Кавех плачет, и Хайтам никогда не видел его таким. Он видел его раненым, больным, напуганным, но никогда — настолько сломленным. Никогда — готовым сдаться. Разум Хайтама холодеет. Всё внутри превращается в лёд — мысли, чувства, сама кровь в жилах, кажется, застывает. И тогда он делает единственное, что приходит в голову — протягивает руку, кладёт ладонь на затылок Кавеха, гладит его по влажным, спутанным волосам, словно прощаясь, а потом — бьёт наотмашь, и тело Кавеха обмякает. Глаза закрываются, дыхание становится ровнее, хотя и остаётся прерывистым. Кавех сейчас словно бы весит почти ничего — Хайтам берёт его на руки, прижимает к груди, чувствует, как бьётся сердце Кавеха — слабо и неровно, и думает о том, что скорее готов умереть здесь, в этом лесу, вместе с ним. Разложиться на части в сыром углу, посмертно срастись с ним кардицепсом, сгнить в одной могиле, стать единым целым с землёй и корнями — все лучше, чем выполнить его просьбу. Он скорее перережет себе горло, чем поднимет руку на Кавеха. Даже если Кавех просит, даже если Кавех умоляет, даже если Кавех считает, что это единственный выход. — Ты сошёл с ума, — шепчет Хайтам, и ветер уносит его слова в пустоту. — Если предлагаешь мне такое. Коллеи стоит в стороне, прижав руки ко рту, её лицо залито слезами, но она не плачет — только смотрит. Мехрак кружит рядом, обнюхивает воздух, и Хайтам аккуратно продвигается вперкд, бредёт обратно к дому. Пока Хайтам идёт, прижимая к груди бесчувственное тело Кавеха, внутри него разрастается что-то тёмное, липкое и невыносимое. Он не смотрит на Коллеи, не хочет на неё смотреть. Потому что каждый раз, когда его взгляд падает на её маленькую фигурку, плетущуюся сзади, в груди поднимается такая волна ярости, что у него темнеет в глазах. Она цела. Она цела, а Кавех — нет. Она идёт, спотыкаясь, хлюпает носом, вытирает слёзы рукавом, и на её лице — ужас, и Хайтам знает, что она испугана, что она ребёнок, что она не виновата, но это ничего не меняет. Внутри него бушует пламя, и он ненавидит её. Ненавидит так сильно, что пальцы, сжимающие тело Кавеха, начинают дрожать. Ненавидит за то, что она жива, а он — разорванный, истекающий кровью, почти мёртвый. Ненавидит за то, что Кавех едва не умер, защищая её — ребёнка, которого он подобрал в лесу, которого полюбил, как родного, и за которого отдал бы свою жизнь, не задумываясь. Это самоотверженно, это прекрасно, это так свойственно его Кавеху и вместе с тем — это так глупо, так бессмысленно, так несправедливо, что у Хайтама перехватывает дыхание. Хайтам знает, что это неправильно — винить девочку, но знание не гасит ненависть. Она горит, чадит, разъедает изнутри, и Хайтам сжимает челюсти так сильно, что зубы скрипят. Коллеи идёт позади. Он слышит её шаги — шаркающие, неровные, иногда она спотыкается, иногда останавливается, чтобы перевести дыхание. Хайтам ловит себя на мысли, что надеется: она потеряется в этих зарослях, в этой чащобе. Пусть останется здесь. Пусть блуждает между деревьев, пока не стемнеет, пока страх не скуёт её по рукам и ногам, пока она не сядет под каким-нибудь деревом и не заплачет, осознав, что никто не придёт, пусть исчезнет, пусть станет частью леса. Хайтам знает, что это гнусно, знает, что Кавех никогда бы ему этого не простил. Но сейчас, когда он чувствует, как кровь Кавеха пропитывает его одежду, как его дыхание становится всё слабее, когда онпонимает, что, возможно, у них осталось всего несколько часов вместе — ему всё равно. Дома их ждёт кровать. Итак — это идеальное место для смерти. Можно запереться в спальне, задвинуть шторы, лечь рядом и ждать. Несколько дней — и всё закончится. Они могли бы просто лежать, прижавшись друг к другу, слушать, как затихает дыхание, и знать, что никто из них не останется один. Никто не будет хоронить другого. Хайтам почти верит в это, позволяет этим мыслям заполнить его целиком, вытеснив всё остальное. А потом он оборачивается. Коллеи идёт позади, ссутулившись, волосы её растрёпаны, лицо в грязи и слезах. Она маленькая, испуганная, она — просто ребёнок, который не просил, чтобы его спасали. Ребёнок, который не виноват в том, что случилось. Но в глазах Хайтама сейчас нет ничего, кроме холодной, расчётливой темноты. Его взгляд скользит по её лицу, по её рукам, по её ногам — взгляд его быстрый, оценивающий и хищный. Коллеи вздрагивает, встречаясь с ним взглядом. Она не понимает, что видит, но что-то в его лице заставляет её замедлить шаг, инстинктивно отступить, прижаться к дереву. Хайтам отворачивается. Он продолжает идти, прижимая Кавеха к груди, и больше не оглядывается. Хайтам вносит тело Кавеха в спальню. Дверь открывается с глухим скрипом, и он переступает порог, осторожно, будто Кавех может рассыпаться от любого резкого движения. Он укладывает его на кровать — сейчас Кавех лежит на ней один, и она кажется слишком большой. Хайтам не позволяет себе думать. Он действует механически, отстранённо, словно наблюдает за собой со стороны. Сначала он обрабатывает все раны Кавеха до единой, после обводит комнату взглядом, высматривая всё, что может причинить вред. Ножи? Ножей в спальне нет. Винтовка? Винтовка в другой комнате. Ремни, шнурки, верёвки? Он убирает подальше все, до чего могут дотянуться руки Кавеха, уносит часть вещей на кухню, возвращаясь с отрезом прочной, мягкой ткани. Он привязывает руки Кавеха к изголовью кровати. Не слишком туго — чтобы не перетирать кожу, не оставлять синяки, но достаточно крепко, чтобы Кавех не смог освободиться, если очнётся и захочет причинить себе вред. Хайтам затягивает узлы, проверяет, не скользят ли, поправляет, затягивает снова. Его пальцы не дрожат, лицо ничего не выражает. Он знает, что Кавех будет в ярости, возможно, он возненавидит Хайтама за это, возненавидит его за вещи иного порядка, которые Хайтам мысленно обдумывает в своей голове. Хайтам не рассчитывает на понимание, он не заслуживает понимания — он запирает человека, которого любит, в комнате, связывает его по рукам и ногам и эгоистично для самого себя думает о том, как его спасти или как умереть вместе с ним. Он поправляет верёвки, взбивает подушку под головой Кавеха, и повыше натягивает одеяло, которое сбилось в комок у его ног. Коллеи стоит за дверью. Хайтам чувствует её присутствие — слышит её дыхание, всхлипы и неуверенное пошаркивание. Он выходит в коридор, закрывает дверь, и наконец-то поворачивается к ней лицом. — Иди в гостиную, — говорит он, и голос его звучит плоско и безжизненно. — Не подходи к двери. Я сделаю все сам. Коллеи открывает рот, чтобы что-то сказать, возможно воспротивиться, но Хайтам уже разворачивается, и она остаётся одна, прижавшись спиной к стене. Она долго стоит так, потом медленно, неслышно спускается вниз, на первый этаж. Садится на диван, поджимает ноги, обхватывает колени руками. Мехрак подходит к ней, кладёт голову на колени, но она не гладит его. Хайтам возвращается в спальню. Садится на стул у кровати, смотрит на Кавеха. Его лицо спокойно, руки сложены на коленях. «На самом деле всё проще, чем могло бы быть», — думает он. Он наклоняется, снова поправляет одеяло — Кавеху должно быть тепло и уютно, даже если ему сейчас все равно. Потом медленно, почти невесомо, касается губами его лба — словно прощается с покойным. Поцелуй выходит долгим, застывшим, и в нем сплошная беспросветная тоска. Хайтам отстраняется, сидит ещё несколько минут, после поднимается и подходит к комоду - открывает ящик, где Кавех хранит свои вещи — старые письма, выцветшие фотографии, бесполезный хлам, который он почему-то бережёт. Хайтам перебирает содержимое, не глядя, машинально, пока его пальцы не натыкаются на что-то твёрдое и угловатое — он вытаскивает кнопочный телефон и долго зажимает кнопку, ожидая включения экрана. Итак — вот чем закончится эта история, думает Хайтам, — он сидит на стуле у кровати, сжимая в пальцах холодный корпус старого телефона, и смотрит на Кавеха. На его ссадины и кровоподтёки, которые уже начали синеть — Кавех будет жив и здоров при любом раскладе, потому, что Хайтам, не может позволить ему умереть. Кавех любим жизнью — думает Хайтам, и в этой мысли нет ни капли иронии. Он притягивает к себе всех живых существ, как огонь притягивает мотыльков. Альберт, Коллеи, даже Мехрак — все они тянутся к нему, греются в его свете, и Хайтам — первый среди них. Может быть, думает он, самая уродливая и жестокая форма насилия, какая только может случиться с человеком — это показать ему боль, потери, ужас того, что он не должен был никогда видеть. Кавех создан для того, чтобы любить и быть любимым. Кавех будет жив, повторяет он себе, как мантру. Кавех будет жив. Потому что я не дам ему умереть. Потому что если он умрёт, то и я умру. Он наклоняется, берёт тонкую, холодную руку Кавеха, сжимает её в своих ладонях. Пальцы Кавеха неподвижны, безжизненны, но они всё ещё теплее, чем руки Хайтама. Хайтам пересаживается на краю кровати, Кавех лежит рядом — повязки на его теле уже начали пропитываться кровью, и в воздухе висит тяжёлый, металлический запах. Прежде чем нажать вызов, он проверяет экран. Значок уровня сигнала всё ещё виден, связь ловит плохо, и Хайтам не уверен, что звонок сработает из их дома. Он глубоко выдыхает, заставляя сердце биться ровнее, и нажимает вызов. Трубку берут практически сразу — после первого же гудка, будто на том конце только и ждали этого звонка. — Говорите, — раздаётся в динамике спокойный, молодой голос — он кажется Хайтаму в некоторой степени благонадёжным, по крайней мере именно от этого голоса зависит их дальнейшая судьба. — Меня зовут Хайтам, и рядом со мной сейчас находится бъект С — ваш носитель естественного иммунитета. Вне условий лаборатории объект все также живет без внешних проявлений инфекции. Устойчивость подтверждена многократным контактом с инфицированным материалом. Он замолкает на секунду, давая собеседнику время осознать услышанное. — Но прежде чем я назову координаты или предоставлю доступ, мы должны обсудить условия. — Какие условия? — Голос на том конце становится острее, словно прислушивается внимательнее. — Мой человек ранен, — Хайтам смотрит на бледное лицо Кавеха, на его запавшие веки, на ровное дыхание, он нервно облизывает иссохшие губы, прежде чем продолжить, — Множественные укусы инфицированного. Глубокие, рваные раны. Локализация — плечо, предплечье, грудная клетка, ноги, кровопотеря значительная. Состояние нестабильное, прошло чуть больше двух часов. Раны обработаны, но системная реакция уже запущена, — Хайтам делает паузу, собираясь с мыслями, и продолжает, теперь уже медленнее, чеканя каждое слово, — Он получит лечение, немедленное вмешательство по прибытии вашей группы. Если у вас есть протокол, способный замедлить или остановить распространение инфекции — вы примените его на нём в приоритетном порядке. — Мы не можем гарантировать… — Я просто предлагаю вам сделку, — Он сжимает телефон так сильно, что пальцы белеют, — Вы получаете доступ к носителю. Кровь, ткани, биопсия, всё, что угодно, можете забрать его к себе. В обмен на это мой человек получает шанс на лечение, как только ваша группа доберётся до нас. На том конце молчат. Хайтам слышит только собственное дыхание и глухие удары сердца. — Вы понимаете, чего требуете? — наконец произносит собеседник. — Сыворотка не прошла полноценных испытаний. Побочные эффекты непредсказуемы. Отторжение, аутоиммунная реакция, неврологические осложнения… — Я понимаю, — перебивает Хайтам. — И мне всё равно. Без вашего вмешательства он умрёт в любом случае, что бы я не делал, или, что хуже — превратится в заражённого и умрет в мучениях. С вашим лечением у него по крайней мере есть шанс, это лучше, чем вообще ничего. Вы получите Объект С. Если вы согласитесь — я назову координаты, подготовлю носителя к забору материала. Если нет — местоположение имунна вы не узнаете. — Вы не в том положении, чтобы диктовать условия. — Я именно в том положении, — Хайтам говорит ровно, без тени сомнения. — Потому что прежде чем ваша группа доберётся до нас, я могу сделать с объектом все, что угодно — у меня нет к нему никакой особенной привязанности. — Вы блефуете. — Проверьте, — коротко отвечает Хайтам. Тишина длится несколько секунд. Хайтам слышит, как на том конце шелестят бумаги, как кто-то тихо переговаривается в стороне. Он ждёт. Секунды тянутся как часы и Хацтаму кажется — именно сейчас его голова на плахе и нед ней занесён топор. — Диктуйте координаты, — наконец произносит голос. — Группа выезжает в течение часа. Ваш человек получит приоритетное лечение. Хайтам называет город, конкретную улицу и номер дома — он удивляется тому, насколько эти данные вообще могут быть полезны, — описывает подъездные пути, места, где можно оставить транспорт, не привлекая внимание, говорит о заражённых в округе, о том, где безопаснее пройти. Заканчивает и сбрасывает вызов, не прощаясь. Хайтам поправляет одеяло, плотнее укутывая плечи Кавеха, гладит его по голове, по спутанным, влажным волосам, по нежной коже щеки. — Ты слышал? — тихо спрашивает он, хотя знает, что Кавех не в состоянии ответить. — Они приедут. Он садится прямо, сложив руки на коленях, и смотрит на дверь. За ней — где-то там, затерянная в этажах дома — гостиная, в которой сидит Коллеи. Хайтам не чувствует угрызений совести, у него нет на это времени и он почти не жалеет о том, что собирается сделать. Все дело в том, что Кавех готов пожертвовать собой ради всего мира, а Хайтам готов пожертвовать миром ради Кавеха.