Глава 8
17 февраля 2023 г., 13:00
Тимотео тяжело поерзал в кресле, но более удобного положения так и не нашел. Пожевал губу, пока набивал трубку, после, наконец, занял рот делом и успокоился, положив руки перед собой. Он молчал, всегда молчал, если ситуация была откровенно говеной и он собирался решать её чужими силами. В данном случае, силами Занзаса и Варии. Скайрини, как почтительному сыну, полагалось спросить «что происходит?» или «что я могу сделать, старик?». Но Занзас, излишне хорошо знакомый с причиной своего визита в кабинет Дона, тоже собирался молчать до последнего: прошли времена, когда он готов был из шкуры вылезти и вывернуться ради семьи просто потому, что она была семьей, и времена, когда он был инициативным из злого интереса: заметит ли отец его упорство и старание хоть однажды? Но теперь он был взрослым человеком, который разочаровался в жизни, пытался качать права и несколько лет после этого был недееспособным вообще, так что когда Тимотео, уже с некоторым раздражением, постучал перстнями на руке по столу, Занзас только удобнее развалился в кресле и прикрыл глаза.
— Удивительно, насколько ты равнодушен к участи собственного брата, — наконец, начал Тимотео, и Занзас едва удержал в себе громкий язвительный смешок. «Брат» в их редкие слава Мадонне встречи что-то не спешил демонстрировать семейную любовь. Он, скорее, всеми силами демонстрировал непреодолимое различие между ним, родным, и Занзасом — приемным, больше остальных не гнушался использовать статус и ресурс семьи для удовлетворения своих мелких потребностей и в итоге доигрался. Занзас бы не стал его убивать (он, может, просто не остановил бы в один прекрасный момент Леви), но и подчиняться этому мудаку после смерти Тимотео тоже не стал бы. Забрал бы своих людей, восстановил бы бизнес-связи с теми, кто готов был сотрудничать с его Вонголой, а не жалкой пародией на величие предков, и тогда совершенно ясно бы стало, кто готов играть по правилам, а кто — мочить всех без разбора и идти по головам ради выгоды. Но ладно бы еще выгоды — это Занзас мог понять и даже оценить. Но брательник залез на девчонку Мукуро — небезызвестного в их кругах — из чистой прихоти. Похоти.
Занзас, когда узнал о произошедшем (в красочных подробностях, потому что рассказывал Бельфегор), еще пару дней не мог отогнать от себя видение Федерико, такого, каким Мукуро его оставил. Бездоказательно, естественно, все вообще походило на несчастный случай, если бы в какой-то больнице не лежала еще раз выпотрошенная и заново сшитая Хроме Докуро.
Тимотео медленно, с подступающим старческим маразмом в голосе вещал о семье, преданности и поддержании достоинства, пока Занзас лениво размышлял о брате, окончательно утопившем достоинство семьи, о семейственности, которую Тимотео не иначе как подзабыл, официально когда-то не признав Занзаса сыном, и о Мукуро, который несмотря на редкостную говнистость вызывал сочувствие даже у Занзаса — этот засранец умел влезть глубоко в душу, так что его косые разноцветные глаза мерещились по поводу и без, и у окружающих он — шантажом, знанием правды или видом полной невинности — вызывал желание помочь и поддержать. Помочь снять фильм. Помочь убрать ублюдка, тронувшего семью. Помочь вырезать целую организацию — всех до единого — с их бабами, детьми, собаками и подопытными крысами. Это внушало уважение и в тоже время заставляло брезгливо кривиться: мусор он мусор и есть. Даже если мусором его сделали чужие жестокость и равнодушие.
— Не понимаю, почему я должен убеждать тебя в необходимости вендетты, — повышая голос, выдал Тимотео, гневно раздувая ноздри.
Занзас лающе рассмеялся и, наконец, сел ровно:
— Не понимаю, почему ты думаешь, что сможешь меня убедить, — оскалившись, парировал он. — Фред был мусором тем еще. Он снасиловал и изуродовал девчонку, получил по заслугам. Ему ты первый в голову пулю должен был пустить, как бешеной собаке, если на то пошло.
Дон вздохнул так, словно он древний бог, которому осточертело, что дети его беспредельничают, но он все равно их любит.
— Может, ты и прав, — покивал он. — Но Мукуро переходит границы. И инцидент, к сожалению, внес раскол в семью, выявив крыс и предателей.
Занзас напрягся: это было нешуточным делом, особенно если Тимотео использовал такую объемную преамбулу.
— Иемицу, наш японский друг, собирается использовать свое право наследника по крови, — медленно, чтобы у Занзаса было время все досконально осознать, сообщил Дон. Упоминание о кровном родстве было болезненным, но Занзас только дернул плечом — он вроде как успешно обуздал в себе это дерьмо. — А его сынок якшается с Мукуро.
Повисла пауза, в которой Скайрини имел возможность додумать, что Савада, скользкий вечно по-идиотски улыбающийся идиот, может быть замешан и в покушение (успешное) на наследника семьи, и в нынешний проект Мукуро, и в будущем планирует прибрать семью к рукам — а у него были все шансы и достаточно влияния.
Занзас сжал зубы: ему было по большей части плевать на Вонгольское наследие, от которого ему в любом случае достались бы только ошметки, но одно дело справедливо отжать старых готовых к сотрудничеству партнеров у Федерико, и совершенно другое — позволить Иемицу хапнуть больше, чем Занзас был готов ему отдать.
— Я понял, — буркнул он и хлопнул дверью, на ходу набирая Скуало — следовало разобраться с бельмом на глазу, пока оно опухолью не сожрало мозг.
***
Тсунаёши вздрогнул, когда ММ рявкнула на него особенно громко и сжался, чувствуя стыд, неуверенность и почти болезненное желание сбежать. Но он стоял, молчал и продолжал слушать, как ММ, истощив свои запасы японских ругательств, перешла на родные французские. Дверь в подсобку распахнулась, Савада чуть не упал, когда Гокудера за шиворот выкинул его на улицу под моросящий дождь, и наступила относительная тишина, в которой Ланчия невозмутимо помог Тсуне подняться на ноги, дотащил до белого газебо и втиснул в руки крышку термоса с горячим черным кофе: — Я сам заваривал, — буркнул он, когда Тсуна попятился от чашки, и парню стало даже немного стыдно. Кофе обжег губы, разлился во рту горечью, приклеился к небу и застрял в горле. — Допивай, пойдешь поможешь с массовкой. И каждому, кто дернет, по возможности помогай, раз пришел, — рук нет. Савада робко кивнул, поставил чашку на столик и поспешил встать, чтобы занять уже трясущиеся руки волосами. Его приставили к Айрис Херберн, не очень приятной характером шикарно выглядящей женщине с копной тугих черных кудряшек, у которой был штат молчаливых огромных подчиненных, которые таскали за ней сумки и выполняли несложные распоряжения, и Тсуна сначала удивился, что все они остались с ней, пока не начал подозревать принуждение, граничащее с полным контролем сознания её подчиненных — такими недалекими, примитивными и покорными они были. — Будешь собирать прически массовке, сладкий, — протянула Айрис, неприятно сжав наманикюренными ногтями Тсунино плечо. Савада машинально потер его и нерешительно приблизился к креслу, за которым уже сидела какая-то актриса. В соседнем находился молодой нескладный парень, которому Айрис рисовала на лице следы насилия. — Нужно что-нибудь небрежное, представь, что эти люди только что вылезли из перевернутого поезда, — покровительственно сообщила Тсуне Херберн, но это было не обязательно: Савада примерно представлял тот кусок сценария, который должны были снимать с подобным антуражем и массовкой, так что уже сосредоточенно погрузился в работу, когда резкий голос Айрис снова вторгся в его мыслительный процесс: — Странно, что твоя наседка ММ вообще тебя пустила, — насмешливо заметила женщина. — И ведь не побоялась явиться сюда после всего того, что сделала, притащилась легка на помине. Или они с Подрывником наконец сошлись и она теперь боится, что у неё его здесь отожмут, а, сладкий? Или, может, это ты все-таки её «причесываешь» на ваших приватных мастер-классах? — Что вы им-меете в в-виду? — прошептал Тсуна, чтобы только как-то остановить поток бессвязного бреда, от которого откровенно кружилась голова. — Ох, сладкий, тебе, наверное, эта шалава совсем голову заморочила, да? — наигранно сочувствующе покачала головой Айрис и согнала с места «готового» актера, принимаясь за следующего. — Не говорите так об ММ-сан, — тверже потребовал Тсуна, чувствуя, как валится у него из рук расческа. — Хм, как знаешь, — легко согласилась Херберн, улыбаясь со скрытым превосходством. — Сейчас о ней конечно лишнего слова не скажи, еще сожрут! Что-то никто не вспоминает, как она сидела в желтом доме еще пару лет назад, или того, почему она туда попала, сладкий. Айрис как ни в чем не бывало закончила последнего своего клиента, потрепала Тсунаёши по голове, отчего он чуть не хлопнулся в обморок, и, покачивая бедрами, удалилась.***
Гокудера, закрыв за собой дверь, толкнул ММ в грудь, отбрасывая к стене, и тут же подскочил, не оставляя пространства для маневра: — Потише, Марсельяно, — прошипел он, бешено сверкая глазами. — Уже забыла, как на вкус транквилизаторы? Женщина дернулась, превращаясь на мгновение в затравленную испуганную девушку, сжавшуюся в единую точку: она заметалась взглядом вокруг в поисках выхода, но быстро взяла себя в руки, так что когда Гокудера встряхнул её за плечи, неласково приложив затылком о стену, возмутилась: — Ублюдок! — Совершенно точно не в законном браке родился, — согласился Хаято, склоняя голову на бок. — Зачем ты здесь? Тебе надо было позаниматься с пацаном, научить его стричь, сдать Коню готовым парикмахером. Мне надо было показать ему мир, в котором, возможно, его навыки будут востребованы, если он захочет. С хрена ли ты поперлась сюда? — Не твое дело, — угрюмо огрызнулась ММ, отворачиваясь, но Гокудера неожиданно грохнул ладонью возле её лица и заорал прямо в распахнувшиеся в секундном испуге глаза: — Нет, блядь, мое! Слушай, ты, Мукуро лезет в петлю, и я совершенно точно знаю, нахера я здесь, и знаю, что успею выскочить из этого поезда, когда он полетит в ад. И пацана твоего сдерну, хотя о нем и без меня есть кому подумать — целый список нянек его караулит. А ты куда несешься? Еще разок сесть не терпится? Только сейчас, знаешь, ты не в психушку к манке и валерьянке отправишься, а на нары, а может, если повезет меньше, сразу на дно какого-нибудь залива, дура, — последнее слово Гокудера почти сплюнул. ММ, по мере его тирады постепенно заводилась все больше и больше, сужая глаза и сжимая губы в тонкую полоску: — Тебя там не было, придурок, — прошипела она. — Или ты бы знал, что Мукуро вообще тяжело в чем-то отказать. Он ведь ангел небесный, не захочешь — а бросишься помогать. И ты на это попался, и Тсуна, вон, приперся — Рокудо ловко с Хроме провернул и подгадал же, — ММ горестно скривилась, но потом её лицо ожесточенно затвердело: — Ты просто не знаешь, на что способен Рокудо, Гокудера. Он проберется к тебе под кожу, врастет в тебя, как опухоль, станет твоей неотъемлемой частью. От этого нельзя вылечиться, понимаешь? От Рокудо нельзя вылечиться. И я вот не смогла, — закончила ММ шепотом, лихорадочно блестя глазами. — Марсельяно, — также тихо ответил Гокудера, сжав лицо ММ в ладонях. — Мари, у него нет власти над тобой. Не давай ему её. — Поздновато ты мне это говоришь, — фыркнула ММ, отстраняясь. — Но спасибо.***
Тсунаёши едва дождался момента, когда его уход не выглядел бы как дезертирство и смену намерений — а наступил этот момент, когда на заброшенный парк уже опустились густые сумерки. Он чертовски устал, съемки шли туго, артисты были злыми и мнительными. Мукуро с Хроме и вовсе не выходили со съемочной площадки, полностью поглощенные процессом, ближняя команда Мукуро тоже была там, вероятно, включая ММ и Гокудеру. Это с одной стороны напрягало Тсунаёши, не привыкшего к самостоятельности, с другой — после туманных намеков Айрис он чувствовал себя не то обманутым, не то подвешенным в невесомости без всяких ориентиров. Вопросы роились в его голове, сталкивались между собой, и некому было на них ответить. Или было? Тсуна вышел на прямую дорогу к Намимори, никак не освещенную, и прибавил шага — на всякий случай. Мимо промчалась машина, взвизгнула тормозами, а потом водитель, наверное, ожесточенно дал задний ход, затормозив прямо рядом с Тсуной. Лицо Реборна, показавшегося в окне, не предвещало ничего хорошего, и Савада безмолвно залез внутрь, прижав к животу объемную сумку. Развернулся Реборн так, словно вел не машину по пригородной дороге, а сидел в вагончиках на американских горках. — У тебя минута, чтобы объяснить мне, нахера ты поперся в заведомо опасное место, — отрывисто приказал Реборн, не отводя взгляда от дороги. Шляпа скрывала большую часть его лица, но Тсунаёши почему-то был уверен, что мужчина только разыгрывает крайнюю степень бешенства — и от этого большая часть его тревоги мгновенно улеглась. — Потому что я посчитал правильным помочь? — неуверенно предположил он, на всякий случай все-таки вжимая голову в плечи. — Нет, ты как последний дурак клюнул на брошенную Мукуро приманку и завяз, вот что ты сделал, — выплюнул Реборн, сворачивая куда-то в сторону от Намимори. — Реборн-сан, а куда… — Подальше от результатов твоего идиотизма, — отрезал Реборн. — Поживешь пока у Каваллоне, сдашь свой экзамен и сосредоточишься на мечте, пока взрослые расхлебают заваренную кашу. Тсуна угрюмо нахмурился и уткнулся лбом в стекло, провожая убегающие за горизонт столбы фонарей и дома. Реборн скосил на него глаза и удовлетворено улыбнулся, не став говорить, насколько он гордится и доволен и самостоятельностью парня, и его упорством, даже если последствия были не самыми приятными. Но на то они и были, взрослые, чтобы предохранять детей от последствий и при этом не мешать им взрослеть. — Реборн-сан, — негромко позвал Тсуна, когда мужчина уже почти уверился в том, что парень уснул. — Вы… можете рассказать мне, что происходит? — Где именно? — хмыкнул Реборн, не собираясь выкладывать парню информацию на блюдечке. — ММ-сан, — неожиданно начал Тсунаёши со своей преподавательницы, невольно попав в самый корень, — она же знакома с Мукуро-саном, а сегодня… ну, — Савада замялся, но Реборн молча с интересом ждал продолжения. — Херберн-сан… она сказала, что ММ-сан была в сумасшедшем доме? — Неплохо, — кивнул Реборн, тормозя возле придорожного кафе с заправкой. — Поговорим об этом за кофе, глупый Тсуна. Савада сидел за столиком, комкая салфетку, пока Реборн не вернулся с кофе и молочным коктейлем, в стакан с которым парень мгновенно вцепился, чтобы занять руки. — Как тебе Мукуро? — спросил Реборн, устраиваясь за столиком удобнее, вдыхая аромат горячего черного кофе и морщась. — Не знаю, — пожал плечами Тсунаёши, неловко отводя взгляд и вспоминая. — У него очень красивые волосы, как ночь со звездами. Мне очень нравилось их касаться, хоть и было поначалу страшновато… — Тсуна прервал себя, сообразив, что это не совсем то, что нужно Реборну. — Нравилось работать с ними. Мукуро-сан был очень мягким и добрым ко всем. Не повышал голос, заботился… и после отравления хорошо поступил. Мужчина хмыкнул, сделал маленький глоток и оглядел Тсуну из-под прикрытых век. — Я имею в виду, кажется, что Мукуро-сан делает что-то очень важное, и не просто из прихоти. И Хроме-сан — мне ее очень жаль, и в то же время это невероятно круто, что она так преодолела себя и продолжила работу. Я бы так никогда не смог. — Тем не менее, ты именно это и сделал, и даже по схожим причинам. А Мукуро… всегда улыбчивый, всегда самый добрый, всегда занят как минимум спасением мира и преобразованием его в лучшее место — парень знает, как подать себя. Его команда — это преданные ему лично шавки, которые по его зову, как видишь, готовы пойти против могущественного противника, преступить закон, если надо, умереть. Правильно, что он пугал тебя, тебе следовало бы бояться, учитывая, что все, о чем он накатал сценарий в своем проекте — слегка искаженная его больным воображением и жаждой справедливого возмездия правда. — Тсуна побледнел и округлил глаза от ужаса, Реборн, заметив такую реакцию, невесело усмехнулся и кивнул: — незаконные эксперименты, в ходе которых в Мукуро, предположительно, открылась такая чудовищная способность к анализу окружающего его мира и манипуляции им… или, может, это врожденное — теперь уже не скажешь. Потом молодой Рокудо, спланировав гениальный план побега, убедил свою команду в его безупречности и в том, что это их единственный шанс на нормальную жизнь, конечно, они пошли за ним — прямо как ты, глупый Тсуна. А потом Марсельяно, их знакомая девчушка, взяла на себя вину за разрушение особняка, густо населенного людьми. Одна взятка сделала ее невменяемой, а не малолетней преступницей, другая выпустила из дурки. Родители, которым шум был ни к чему, позволили дочери заняться чем-то безобидным, в надежде, что она больше не станет взрывать людей, так Марсельяно и попала в крупный шоу-бизнес без особой гласности о своем прошлом. — Но в сценарии… — Конечно, в сценарии Мукуро доблестно преодолел невообразимые трудности и неописуемые опасности и справился с мировым злом сам, — язвительно усмехнулся Реборн. — И не по его вине ММ гнила в лечебнице в комнате с мягкими стенами. Не по его вине его ненаглядная Хроме оказалась прикована к постели с капельницами, через которые в ее организм поступали кровь, воздух и питательная смесь. — Но разве Хроме? — Тсунаёши казалось, что волосы у него на затылке шевелятся от того, что он только что узнал. — Хроме — ловкая приманка для наследника одной влиятельной семьи. И рассчитано все было ювелирно: как раз чтобы снятый фильм можно было подать наиболее аппетитно для общественности и для прессы, закрыть личные счета и еще разок свалить все на кого-нибудь подходящего. — На… на кого? — повинуясь внутренней необходимости задать этот вопрос, спросил Тсуна, чувствуя, как онемели от холода пальцы, словно намертво приклеенные к стакану. — На тебя, — криво усмехнулся Реборн.
