Дочь Феанора

Махтан опасался не зря. Беда не заставила себя ждать. Уже совсем скоро не только в сверкающем Тирионе померкли последние улыбки, но и весь Эльдамар покрылся тенью. Тенью зависти, лжи и недоверия. Как от упавших углей множатся языки огня на сухой траве, так же стремительно вспыхивали новые раздоры. Это пламя выжигало сердца Нолдоли, затмевало их разум, затеняло правду о том, что злая воля вторглась в размеренную жизнь. Мало кто задумывался об этом, но и они молчали. День за днем страх овладевал даже самыми стойкими. В то время Менеланна не покидала покоев своей матери. Там, через запертое окно, до нее доносились обрывки гневных слов, что заставляли ее содрогаться. Она пыталась сильнее закрыть уши и глаза, дабы не уловить сути сказанного и не видеть, как делами ее любимых рушится все, во что она верила с малых лет, чему ее учили, и чему учила она сама. Ее душа пребывала в сомнениях. Ей отчаянно хотелось забыть происходящее, вырваться из пут воцарившегося кошмара и вернуть беззаботные дни детства. Но как бы она не хотела этого, не в ее силах было что-то изменить и вернуть былое. Впрочем, оглядываясь назад, Менеланна теперь не решилась бы назвать свое детство счастливым. Она слишком рано стала замечать взаимную неприязнь сыновей Финвэ, их постоянное желание быть во всем правыми, неумение слушать других и уступить им. Была ли она счастлива в окружении всех братьев и сестер? Не ей ли приходилось выслушивать их бесчисленные капризные желания и усмирять их ворчание? Был ли в ее жизни хоть маленький настоящий лучик добра, который помог бы ей пережить случившееся? Во что можно было верить, когда все начинало казаться обманом? На что ей надеяться, если... Мысль ее была прервана воцарившимся шумом снаружи. Через миг ее уже окружили дрожащие от ужаса слуги матери. Цепляясь за нее руками, они срывающимися голосами наперебой говорили о том, отчего сердце юной девы холодело и пропускало удар за ударом. Они говорили, как Нолдоран собрал свой народ на большой совет. Какие слова бросил пришедший туда Финвион в лицо Нолофинвэ. Как брат обнажил меч против брата. И еще едва различимым шепотом они сказали, что Валар прознали о случившемся и гнев их силен. Ныне собирают они всех причастных к этому делу к вратам Валмара, дабы каждый мог не только сказать свое слово, но и понести за него ответ. Бедные! Им было так страшно! Они робко просили ее вмешаться, как прежде усмирить Пламенного Духа, уговорить его просить о прощении и милости. Они верили, что он услышит свою дочь. Им казалось, что она сможет вновь призвать остальных к порядку, но не могли разглядеть, что вместо лица привычно доброй и ласковой госпожи – непроницаемая маска скорби. Мысли, что до этого метались подобно теням на стене, теперь обрели некую осмысленность. Не было в них ни утешения, ни радости, ни возможности дать надежду ее приближенным. Они не понимали, что Менеланна, дочь Феанора, больше не в силах бороться с враждой. Но она приняла выбор, который требовала от нее честь, хоть здравый смысл кричал об обратном. Будто во сне идя к Валмару Многозвонному, она знала слова, что скажет, и уже корила себя за них. Подобно тени Менеланна вступила в блистательный город и слилась с толпой. Она молча слушала собравшихся, молча приняла приговор об изгнании, не проронила ни звука, когда совсем рядом от нее прошел Феанор, подобный темному облаку, не увидев ее. И семеро братьев не заметили сестру, скрытую за высокими спинами. «Не следует вам видеть, родные мои, думала она, как я сейчас низко паду. Не стоит тебе, отец, слышать то, что у меня накопилось в душе. За одни только эти мысли мне не найти прощения. Но почему ты заставляешь меня пойти на это?» И тогда Феанориэль вышла вперед, и подняла глаза к Манвэ Сулимо, и с поклоном молвила так: - И без меня было сказано достаточно. Меж тем, я прошу дать слово и мне. Хоть и не по нраву оно вам будет, но сегодня такой день, когда уважение и доверие потеряно и сказанное мною просто канет в общей пучине. Молча взглянул на нее Вала и Намо протянул к ней руку в знак позволения. - Да будет так, - сказал он. – Но ты ведь знаешь – этого не забудут. - Я готова к этому. Меня вынуждают пойти на то, чего я опасалась всегда, - поджала Феанориэль тонкие губы. – Меня заставляют выбирать меж тех, кто одинаково мне дорог. Пусть так. Но даже на миг не сомневайтесь, что и теперь, и в любой другой день у меня есть только один путь. Вам не понять, насколько прочны те невидимые нити, что навеки привязали меня и моих братьев к отцу нашему. Мы последуем за ним до конца и признаем его правоту в любом деле. Таков Первый Дом! Мы – едины. Мы можем положиться друг на друга. Нам известны и благородство, и честь, и почтение. Но мы не станем молчать. Я не стану. Я могу сейчас стать несносной и несдержанной, - она повернулась к ликам Валар, - но я – дочь своего отца, который мне дороже остальных. Я не оставлю его в трудный час, а потому скажу так. Принятое решение справедливым никак не назовешь. Мы совершили достаточно всего: и маленьких оплошностей, и невыразимо больших провинностей. Мы все. Так почему наказан один только мой отец? Почему он должен нести ответ за дела остальных? Вы слышали его слова, но они произносились и другими. Где наказание для них? Где должный суд, равный тому, что вы устроили моему отцу? Я не могу полностью оправдать его за гордый нрав, но такова природа каждого нолдо. Чем он мог оскорбить вас?.. Или он прав в том, что вы считаете нас своими рабами? Неужели я должна поверить и в это? Значит, это и есть ваша справедливость? – повторила Менеланна, став лицом к лицу с безмолвной толпой. – Вы настолько уверены в своей правоте, но готовы ли вы понести ответ, если допустите промах? Послушать вас - значит признать, что лишь Первый Дом виновен в случившемся. Но в чем наша вина? Уж не в том ли, что мы требуем того, что нам принадлежит по праву рождения и по праву крови? Не в том ли, что мы защищаем то, что создано нашим усердным трудом? Если наказывают за это, мне странно, почему мы не были наказаны еще раньше? Но ты, Нолдоран, - повернулась она к Финвэ, - почему ты молчишь? Почему ты безмолвствуешь, когда очерняют имя твоего сына? Или ты, подобно прочим, согласен с тем, что отец мой – единственный источник этой смуты? Не ты ли говорил мне, что нужно по справедливости относиться ко всем? Быть может, тебе стоит начать с себя? Вплотную приблизившись к королю, она с вызовом обратила на него взгляд полный и гнева, и боли, и обиды. Понимая, что ему и без того больно, ей приходилось стать теперь жестокой, с еще большей силой раздирая рану в его душе. - Ты виноват перед всеми нами, Нолдоран! Ничего бы не было, если бы ты ценил то, что у тебя уже есть, а не гнался за призрачным счастьем. Я старалась понять твой выбор, я приняла то, что тебе мало было любви одного сына. Я с уважением и почтением относилась к госпоже Индис и ее сыновьям. Скажи же – ты счастлив с ними? Ты рад, что благодаря второй супруге у тебя так много наследников, которые теперь сражаются за твое внимание уже не только на словах? Принесла ли вторая любовь тебе желанный покой? Ты так слепо поверил в то, что лишь твой старший сын несет раздор. Ты так слеп, что не видишь, как другие два дома виноваты не меньше. Почему, Нолдоран? Почему ты не замечаешь их горделивых взглядов? Тебе, видно, приятно осознавать, что они полны добродетели. Но так ли это? Я долго наблюдала, слушала, и, наконец, поняла, сколь сильна в Нолофинвэ зависть. Второй Дом давно исходит желчью оттого, что не за ними первенство, что не им отдано больше почтения и уважения. Они с присущим им своеволием и упрямством скорее не принимают того, что им дано. Впрочем, - Менеланна едко усмехнулась, глядя на семью Аракано и пряча за смехом рвущийся изнутри плач, - в некотором смысле их можно считать первыми. Первыми по матери. Но вам и этого мало, так ведь? А ты, мой добрый господин Арафинвэ? - она повернулась к младшему из сыновей Финвэ. – Ты старался поддерживать равновесие в нашем роде. Может так статься, что ты окажешься самый благоразумным из всех нас, но можно ли сказать то же и о твоих детях? Ты никогда не стал бы сквернословить, но тогда кто научил их так говорить? Род Феанора может считаться бунтарями, но в нашем доме никто – слышите? – никто и никогда не назовет друзей слугами! В отличие от твоих приближенных. А их желание власти? Откуда оно? Не мой отец первым заговорил о собственных владениях и собственном народе, подчиняющимся лишь его воле. Ты не знал? Так спроси их. Особенно ее, Артанис. Ты будешь весьма удивлен! Ты виноват, Нолдоран, - Менеланна вновь обратилась к Финвэ. – Ты не смог предотвратить беду, и лишь потому, что пожелал большего. Но твоя вина не так глубока, как изначальное предательство, из-за которого все и началось. Я говорю сейчас о той женщине, не называя ее имени, поскольку оно мне… омерзительно, как и она сама. Я... я ненавижу ее, - вдруг тихо сказала Феанориэль, пытаясь понять то, что вымолвили ее уста. – Ненавижу?.. Не знала, что могу ненавидеть... Я могла понять все из твоих рассказов, Нолдоран, но при малейшем упоминании о матери моего отца, я испытывала это чувство. Я никогда не смогу найти оправдания матери, покинувшей своего ребенка. Что он мог ей сделать? Почему она не осталась с ним? В чем повинно дитя? Я ненавижу ее всем сердцем и даже рада, что она скрывается от нас. Увидь я ее, мне не удалось бы себя сдержать. Опустив голову, она отвернулась, чтобы не видеть побледневшего лица Финвэ, словно вся кровь отхлынула от него, чтобы не замечать мрачных лиц тех, с кем еще недавно вела мирные беседы. Но выбор был сделан, а слово сказано. И ей оставалось только одно. - Так оставайся с ними, Нолдоран! - звенящим голосом выговорила Менеланна. – Оставайся с теми, с кем ты счастлив. Мой отец уходит, и мои братья следуют за ним. Дому Феанора больше нечего делать здесь. Поступай по совести, как ты учил нас! И дай мне... Внезапный сердечный возглас прервал ее речь. «Не оставляй меня!» Лучше бы его не было, лучше бы она молчала... Менеланна краем глаза заметила огненные волосы матери. - Я поступаю так, как от меня требует долг! – был резким ее ответ. – В Первом Доме чтят своих отцов. Но почему ты, моя матушка, уподобляешься той, первой? Я давно вижу, как ты отдаляешься от нас. Ты нас покинула, а не мы тебя. Я спрошу тебя: пойдешь ли ты сейчас следом за нами? Разделишь ли ты с нами это изгнание? Нерданель низко опустила голову и закрыла лицо руками, испугавшись внезапного злого блеска в глазах Менеланны. - Ты говорила, что не можешь переносить нрав Финвиона, но я вижу другое. Ты просто отвернулась от него, как и Мириэль. Неужели ты хочешь, чтобы я стала такой же? В его жизни было место разочарованию и потере. Отрекшаяся мать! Предавшая жена! Я не хочу стать дочерью-отступницей. Я последую за ним до конца! Оставайся здесь, если хочешь. Но тогда, - с горечью сказала Менеланна, - я возвращаю тебе то имя, которым ты меня нарекла при рождении. Я не желаю называться им, и пусть отныне все забудут о нем! И не жди моего возвращения. Когда истечет срок изгнания, я не вернусь к тем, кто отвернулся от моего рода. Я все сказала! Вновь поклонившись Валар, дочь Феанора посмотрела на них и внезапно, будто потеряв все силы, упала на землю и впервые в жизни заплакала. Слезы, что долго накапливались в ней, рвались наружу, сотрясая ее тело в рыдании. Но никто не торопился подойти к ней и утешить. В силу принятого ею решения и сказанных слов, она сделалась чужой для собственного народа. А потому она тихо вскрикнула от неожиданности, когда сильные руки бережно подняли ее и увели подальше от нарастающего гула толпы. Но из-за пелены, застилающей взор, она не сразу поняла, кто был настолько безумен или благороден, что приблизился к ней. А когда ей удалось разглядеть его, ее изумлению не было предела. То был Эонвэ, вестник Манвэ. - Мой господин! – испуганно пролепетала она, распахнув глаза. - Тихо, тихо, - раздался его ровный голос. – Перестань, не плач. Не все так плохо, как ты можешь подумать. Не все потеряно. Ну же, не нужно плакать! - Мой господин, почему? Почему ты стал помогать мне? - Ты удивительная, - он внимательно посмотрел на нее. – И странная. Ты такая гордая и сильная, что не сразу замечаешь обыкновенной заботы. Неужели тебе ее так мало доставалось, что та стала почти чем-то чудным? Я не мог позволить юной, пылкой деве остаться наедине с ее печалью и тревогой. Перестань лить слезы! - Но то, что произошло, терзает меня! Просто это несправедливо. Мы виноваты, я знаю, но и остальные – тоже. Это изгнание... оно несправедливо! – воскликнула Менеланна. Тут же осекшись, она жалобно спросила: - Я сказала слишком много? - Пожалуй, ты просто повторяла за Феанором, - ответил Эонвэ. – Конечно, и от себя добавила немало. Но ты просила о слове, ты его получила и была услышана. Знай же, что Великие будут внимательно следить за теми, кого ты назвала. Теперь нам всем есть о чем подумать. - О, Эру, что я наделала?! – всхлипнула Менеланна, заламывая руки. – Зачем я дала волю гневу? Зачем позволила тем речам сорваться с языка? Я ведь никогда не хотела такого! Я всегда была верна сердцем Великим. Мне никогда не получить прощение за этот день. Меня никто не простит! - Нет, девочка, - участливо сказал майа, растирая ее слезы по щекам, - прощение может получить каждый, если искренне будет искать его. И Валар знают о твоей преданности. Пусть все придут в себя от потрясений. А пока – мужайся! Будь храброй. Все наладится. Нужно верить!.. Иди к отцу. Ты действительно нужна ему. Торопись! - Спасибо тебе. Она сказала это вслух, или подумала, или хотела подумать. Обхватив себя за плечи, неровной походкой Феанориэль направилась туда, где были ее отец и братья, добровольно разделяя с ними изгнание, но всей душой желавшей все исправить.