Глава двадцать шестая
4 июля 2026 г., 20:13
Я бодро иду по поместью. Тишины нет с самого утра: слуги сновали, пытаясь подготовиться к совместному с Аннет завтраку. Мне предстоит вновь общаться с принцессой. Честно говоря, меня не впечатлили ни её решимость, ни сопровождение из вампиров и охотников. Скорее, если мягко выражаться, появлялись только вопросы: почему тот рог, что она носила с собой, будто священный Грааль, не развалился, как подобает всему вампирскому телу? Это ипостась ныне покойной Луизы, и даже теперь она всё ещё часть её тела.
Я спросил у Анны про веру в Бога, думая, что сохранность артефактов ипостаси может быть завязана на вере либо её отсутствии вовсе. Ипостаси часто печальным образом связаны с религией, но сколько ни проверяй, подобраться к теме почти невозможно, находясь настолько отдалённым от церкви и её покровителей. А может, сохранность рога зависела от того, кто убил его носителя? Если ведьма, убила вампира, пока тот находился под действием ипостаси, то артефакт сохраняется, возможно, сохраняя внутри себя хоть что-то. Точно! Может быть, там осталась какая-то информация о самой Луизе. Как вампир она весьма неоднозначна… она носила в себе множество тайн. Она почти не пила крови, находясь на довольно низкой ступени иерархии вампиров, и приобрести ипостась на таком уровне… что-то она утаивала. И теперь это что-то либо принесли любезно чистейший и принцесса, либо осталось под завалами.
— Славного утра, господин, — меня отвлёк голос молодой горничной. Она работает недавно, но старается на славу, под ногами не путается. — Прошу простить, что обращаюсь без разрешения, но меня попросила само её Высочество.
— Ты служишь не принцессе, а мне, — горничная вмиг покраснела, вероятно от стыда, и нервно закусила губу. Хотела было уже что-то сказать, но я перебил её: — Что Аннет просила передать?
— Ам-м… Её Высочество сообщила, что хочет съездить в город, чтобы убедиться, что её никто по-прежнему не ищет.
— Занятно. Что ж, прощаю твоё невежество. Ступай куда следует и не отвлекай без разрешения. Не забывай, по чьей милости здесь живёшь.
Анна мне не верит — это ожидаемо, но всё же пришла за помощью, даже советуется о том, что будет делать. Как интересно выходит: принцесса действует по правилам графа, того, кто гораздо ниже её по статусу. Мне симпатизирует мысль, что такие почтенные дамы понимают: те, кто ниже, помогают другим быть выше. Все на одной высоте быть не могут, такова реальность. Но, заключая выгодные сделки и союзы, мы помогаем друг другу не свалиться с достигнутой высоты.
Я замедлил шаг недалеко от столовой. Там, в гордом одиночестве, всё ещё в разорванной одежде, сидела Елизавета Штицхен, пришедшая с Анной. Она не говорит, но слушает. Даже сейчас она замерла, перестав постукивать пальцем по столешнице. Медленно повернулась, и строгий взгляд прошёлся по мне. На мгновение я почувствовал себя перед строгим преподавателем точных наук. Леди коротко мне кивнула и повернулась обратно, глядя, как работают мои подданные. Мне предстоит долго разбираться в том, что из себя представляет каждый из прибывших в мой дом гостей.
— Ариан, доброго утра. Могу присоединиться? — Прозвучал спокойный голос спутника принцессы. Всегда спокойный, внимательный мужчина. Жаль, что не чета королевской особе.
— Ох, господин Гарс, буду рад вашей компании, — я позволил себе вежливую улыбку, сделав вид, что как раз жаждал побеседовать с ним. Решил поинтересоваться: — Вас устраивают покои выделенные моими поддаными? Ничего не смущает ли?
Если говорить откровенно, то устраивает ли господина выделенная комната, волновало меня столько же, сколько и судьба случайных прохожих. Я предпочитаю вежливость, однако с утра я совсем не настроен на светские беседы с существами, чей срок жизни способен исчисляться тысячелетиями. Слишком много интриг.
— Нет-нет, всё прекрасно. Ваши подданные крайне любезны, всё на высшем уровне. Ариан, подскажите, не тяжела ли ноша управлять столькими людьми? Одних горничных я насчитал, пожалуй, человек тридцать.
— О, Гарс, боюсь, точного ответа не дам. Но поверьте, вы сами убедитесь, что каждый мой человек — часть единого целого, все знают своё дело. А остальное, боюсь, не Вашего ума дело — сколько человек у себя я держу. Слуги здесь только по своему желанию и вольны уйти, когда заблагорассудится.
— Я не сомневаюсь, Вы добрый человек. Видно, что Вы не жадны на кров. Воистину, показатель великодушия, — мы прошли мимо открытой площадки, которая выходила на сад. Там стояли две служанки. Они шептались о своём, но, заприметив меня, выпрямились, сделав вид, что поправляют что-то. — Позвольте выразить вам пиетет. Вы достойны звания выше графа. Можно было бы и податься в королевскую свиту, вы не думаете? Могли бы стать сенешалем, например.
— Я не тот, кто прислуживает, даже королям. Надеюсь, Вы не это имели в виду.
— О, конечно нет. — Гарс склонил голову в почтительном жесте, который мог быть и искренним, если не тот блеск в глазах. — Я глубоко уважаю ваш дом и правила и старательно их чту. Расскажите, пожалуйста, если не будет слишком тягостно: что же вы всё-таки ждёте от принцессы? Неужели вы и впрямь думаете, что такая молодая девочка способна на… революцию?
— Были женщины, ведущие за собой воинов и в более юном возрасте. Это далеко не показатель, и тем более пол. Анна сама способна за себя решить, не так ли? Хотя ваша забота крайне мила, думаю, её Высочество оценила такое отношение.
Я пришёл к невесёлому выводу: наша беседа до ужаса походит на дружескую — те же улыбки, та же спокойная жестикуляция. Но именно этот мужчина утомлял меня более всех прочих. Мне казалось, что Гарс Эннес предаётся комеражу — этому сладостному и бесплодному переливу слов. Казалось. Ибо я ошибался. Позже, перебирая в памяти его неторопливые фразы, я с холодным изумлением понял: он говорил по делу. Каждое его слово имело вес, смысл, цель. Просто я его не слышал. Я был слишком занят собственным раздражением, слишком поглощён светской формой, чтобы разглядеть содержание. И покуда Эннес продолжал неторопливо мне что-то излагать, не ожидая ответа, я планировал завтрак, послеполуденные прогулки, расписывал свой день с педантичностью человека, который попросту не заинтересован. Я спланировал почти весь свой день.
— Что вы скажете, Ариан? — Вопрос прервал мои размышления. Я коротко вздохнул и натянул вежливую улыбку, дабы скрыть очевидное раздражение.
— О Гарс, я право дело поражён вашим ходом мыслей. Так внимательно слушал, что даже сказать нечего, — по лицу Гарса я заметил некоторую сконфуженность, словно он ожидал от меня какого-то конкретного ответа либо же просто понял, что его не слушали.
Сам Гарс вежливо мне медленно кивнул. Он ничего более не сказал, но взгляд недовольно блеснул. Мы продолжили прогулку, и я успел заметить для себя странную вещь: когда Эннес молчит, он менее похож на мещанина. В нём, когда он закрывает рот, проступает нечто такое, что я прежде не замечал за пустотой его монологов. Или, быть может, я просто не желал замечать. Есть в нём нечто цепляющее — как церковный реквием: торжественное, немного жуткое, сбивающее с привычного ритма. Я тогда подумал: не был ли это комераж лишь в моей голове? Не говорил ли он на самом деле о том, что имело значение, пока я, убаюканный собственной усталостью, перебирал в уме завтрашние яства? Не отрицаю, что сейчас я попросту вымотан предстоящими делами, что стоит вести.
— Гарс, Вы, несомненно, интересный собеседник, — мы остановились в самом проходе. — Но знаете, меня всегда интересовало: что думает существо, способное чувствовать, а не только существовать, когда видит, что тот, к кому оно привязано, глупо умирает, скажем так, от собственной любви?
Гарс не ответил сразу. В этом молчании было нечто большее, чем простая заминка, оно напоминало мне паузу перед финальным аккордом в кафедральном соборе, когда воздух еще вибрирует от последней ноты, но тишина уже готова поглотить её, превратив в нечто сакральное. Его аметистовые глаза, обычно такие внимательные и живые, на мгновение остекленели, будто он заглянул в собственную бездну и не нашёл там ничего, кроме эха собственных же вопросов. Я наблюдал за этой внутренней борьбой с неподдельным интересом, ибо в такие моменты истинная природа человека или существа, что не важно,раскрывается с той же беспощадной ясностью, с какой утренний свет обнажает все изъяны в мраморной облицовке фасада.
Он перевёл дыхание, и этот жест был столь красноречив, что я мог бы описать его как целую исповедь, если бы верил в них. Правая рука Гарса, до этого безвольно висела вдоль тела, едва заметно дрогнула, пальцы слегка сжались, будто он пытался удержать что-то неосязаемое, возможно, ту самую мысль, которую я только что посеял в его сознании. Его ответ, когда он наконец подал голос, был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая чистота, словно в родниковой воде.
— Ариан, я прожил достаточно долго, чтобы понять: любовь никогда не бывает глупой, — он сделал паузу, и в этой паузе я уловил нотку той самой усталости, что отличает столетних от молодых, только что обращенных, которые ещё верят в простые ответы. — Кто умирает от любви, умирает не потому, что любовь была глупа, а потому, что она выбрана вместо чего-то менее важного. И выбор этот, поверьте мне, вполне осознанный.
Я позволил себе короткую усмешку, не столько от насмешки, сколько от искреннего восхищения его способностью так витиевато обходить прямые вопросы. В этом он напоминал мне старых дипломатов, с которыми я имел честь вести переговоры в бытность свою молодым наследником — все они умели говорить много и по делу, но при этом не сказать ровным счётом ничего определённого. Мы стояли в проходе, и косой свет из высокого стрельчатого окна падал на его фигуру, придавая чертам лица ту самую благородную бледность, которую так ценят художники, но которая на деле всего лишь свидетельство долгой жизни, проведённой в половину с человечеством и вполовину вне его.
— Вы говорите об осознанном выборе, Гарс, — произнёс я, чуть склонив голову в жесте внимания, который, впрочем, был не более чем дежурной любезностью. — Но позвольте мне заметить следующее: осознанный выбор предполагает наличие всех вводных данных. А скажите мне, много ли у вас данных о том, чем закончится путь принцессы? Видите ли вы её финал так же ясно, как видите сейчас этот коридор, или же вы просто делаете ставку на то, что будет удачное стечение обстоятельств, сыгравших на руку?
Он не ответил на это сразу, и я заметил, как его взгляд на мгновение скользнул в сторону, туда, где за полуоткрытой дверью виднелся край стола, за которым сидела Аннет. Этот взгляд был красноречивее любых слов, он был тем самым признанием, которое люди так тщательно прячут за маской безразличия, но которое всегда выдает их с головой в самый неподходящий момент. В этом взгляде читалось то чувство, которое я наблюдал у сотен мужчин на протяжении своей жизни. И не важно, люди они были или вампиры, дворяне или простолюдины — все они смотрели одинаково. Особенно когда речь заходила о том, что они готовы потерять.
— Видите ли, господин Белхевн, — начал он, и я отметил, как он перешёл на официальное обращение, что само по себе было красноречивым маневром, попыткой восстановить дистанцию, которая была разрешена им же, — я не играю в партии, даже если они кажутся мне удачными. Я следую за теми, кто, как мне кажется, заслуживает этого. И если цена моей верности это увидеть, как тот, кого я ценю, уходит в небытие… — он замолчал, и в этом молчании смысла слышалось больше, чем в любых словах, — что ж, это плата, которую я готов внести. Я привык платить по счетам, даже если они выставлены не мне.
Я с интересом слушал его и думал о том, что в этом ответе было ровно столько же искренности, сколько и дипломатической уловки. Это, в свою очередь, означало, что он умеет держать удар и не теряет лица даже в неудобных ситуациях — качества, которые я ценил в людях, особенно в тех, кто обладал информацией, но не афишировал её. Мы продолжили путь по коридору, и наши шаги отдавались глухим эхом от высоких сводов, создавая тот ритмичный фон, что так располагает к неспешной беседе.
— Знаете, Гарс, есть одна старая поговорка, которую я услышал в бытность свою наследником, — сказал я, останавливаясь у витражного окна, где солнечный свет преломлялся в красных и синих стеклах, отбрасывая на пол причудливые узоры, напоминающие то ли геральдические символы древних домов, то ли карту созвездий, составленную безумным астрологом. — В одном из южных королевств местные мудрецы говорили: «Тот, кто идёт за факелом, привыкает к свету. И когда факел гаснет — он даже не видит собственных рук, чтобы зажечь его снова». Вы идёте за факелом, который зовут Анной Клейторн, но подумали ли вы о том, что, когда факел погаснет — а он погаснет неизбежно, потому что все факелы гаснут, даже самые яркие, — вы останетесь в темноте, и ваши глаза, привыкшие к свету, не увидят уже ничего, кроме этой самой темноты?
Гарс смотрел на меня долго, и в его взгляде было то самое выражение, которое я привык видеть у людей, только что осознавших, что их собеседник видит их насквозь, но не спешит использовать это знание против них, а скорее демонстрирует его как факт, не требующий ни подтверждения, ни опровержения. Это выражение было одновременно и уязвимым, и гордым, и я не мог не оценить эту двойственность, ибо она свидетельствовала о глубине его натуры. Сейчас мне начинало даже приносить удовольствие вести беседу, поскольку редко встретишь того, кто может видеть дальше собственного носа.
— Вы говорите о свете и тьме как о разных вещах, Ариан. — Голос его звучал ровно, без той учтивой певучести, что свойственна светским беседам. — Я живу в этом мире триста лет. За это время я понял одну вещь: свет и тьма — это одно и то же. Просто в одном вы видите, куда идёте, а в другом — что оставляете за спиной.
Он умолк, и я вдруг осознал, что в этих словах не было ни пафоса, ни бравады. Была лишь та спокойная уверенность, которая приходит только после долгих лет размышлений о собственной смертности, о том, что вечность — это не дар, а бремя, которое нужно уметь нести с достоинством. Он не пытался меня переубедить. Он просто сообщал мне факт, как сообщают о погоде или о времени отлива. — Но если позволите, я бы предпочёл остаться тем, кто идёт рядом с факелом, а не позади него. Темнота, знаете ли, имеет свойство искажать расстояния, и я не уверен, что, оставшись позади, я вообще смогу когда-нибудь найти дорогу обратно.
Я кивнул, давая понять, что услышал его, и мы продолжили путь. Впереди уже виднелся выход в сад, где утренний свет, ещё не набравший своей дневной силы, мягко окутывал зелень и каменные дорожки, придавая всему вид старинной гравюры из тех, что украшают страницы книг, посвящённых благородным домам и их истории. Слуги, попадавшиеся нам на пути, почтительно кланялись, но я видел их любопытствующие взгляды, устремлённые на моего спутника, и понимал, что весть о появлении в поместье такой необычной компании уже разнеслась по всем закоулкам, обрастая домыслами и слухами, как грязь обрастает подол платья во время осенней прогулки.
— Тогда, Гарс, я скажу вам то, что говорят всем, кто принимает подобные решения. — Я выдержал паузу, наслаждаясь моментом, когда слова ещё не сказаны, но уже витают в воздухе, предвкушая своё рождение. — Ваш выбор — ваше бремя. Вы сами понесли его, когда приняли его, и никто не сможет снять его с ваших плеч, кроме вас. И запомните: даже самая сильная вера гаснет, если её не подпитывать молитвами. А чем вы питаете свою веру в принцессу? Энтузиазмом? Надеждой? Или же теми самыми иллюзиями, которые рано или поздно развеются, оставляя вас наедине с пустотой? Я спрашиваю об этом не из праздного любопытства, а потому, что видел слишком много тех, кто сгорел дотла, защищая то, во что, кроме них, уже не верил.
Он ничего не ответил на это, но я видел, как его пальцы, сжатые в кулак, медленно разжались, и он глубоко вздохнул, будто наконец принимая то, что я сказал, или, возможно, отвергая это, но в любом случае — обдумывая. И этого было достаточно. Большего мне и не требовалось.
Я проводил его взглядом, когда он направился к выходу в сад, и заметил, как его фигура на фоне яркой зелени и белых цветущих кустарников выглядит почти инородной — слишком тёмной, слишком сосредоточенной для такого безмятежного утра. Но это была его природа, и я не собирался её осуждать, ибо моя собственная была не менее темной и сосредоточенной, просто я предпочитал маскировать это за слоями вежливости и светской беседы.
Когда он скрылся за поворотом, я подошёл к ближайшей скамье и сел, чувствуя, как утренний ветер касается моего лица, принося с собой запах сырой земли и цветов, разбавленный отдаленным ароматом конюшни, что всегда витал в этом саду, напоминая о том, что даже самое прекрасное поместье остается местом, где живут и работают люди, а не только гуляют призраки былой роскоши.
Я размышлял о том, что сказал Гарсу, и о том, что он не сказал мне, и эти размышления были подобны старой, хорошо знакомой мелодии, которую можно слушать бесконечно, каждый раз находя в ней новые ноты, новые оттенки смысла, недоступные непосвященному уху. Гарс останется тенью, пока тени достаточно. Он не нападает, не угрожает, не требует. Он просто стоит рядом, и этого хватает, чтобы я чувствовал его присутствие даже тогда, когда он молчит. Мелисса не преувеличивала. Она говорила о нём как о том, кто может стать мечом в нужный момент. И я начинаю верить, что она была права. Анна ещё не решилась, но если она поднимет знамя — я не знаю, останется ли Гарс тенью или встанет рядом с ней. И тогда я должен буду выбрать: настаивать на своём плане и рискнуть его гневом — или отступить и потерять влияние. Пока я могу позволить себе быть лишь добродушным графом, который заботится о её безопасности. Но это только пока обстоятельства не требуют иного. Один неверный шаг и моя голова полетит первой, не хотелось бы такое допустить.
Я поднялся и направился к завтраку, понимая, что сегодняшний день принесет мне еще немало таких разговоров и что каждый из них будет оставлять после себя легкий, но ощутимый осадок, как после дегустации старого вина, вкус которого остаётся на языке ещё долго после того, как бокал уже опустел.
В малой гостиной, где меня ожидала принцесса для приватной беседы, уже горели свечи — привычка, оставшаяся от отца, который утверждал, что полумрак располагает ко лжи, а свет, напротив, только провоцирует на правду, ибо освещает не только лицо, но и душу. Я вошёл, предвкушая разговор, который должен был расставить точки над теми вопросами, что мучили меня с момента появления этой необычной компании на пороге моего поместья.
Однако увиденное заставило меня замереть в дверном проёме — и эта заминка, уверен, не ускользнула от внимательных глаз присутствующих. Все они без исключения принадлежали к тем, кто привык замечать малейшие отклонения в поведении собеседников. Анна сидела за столом. Её вид был столь преображён, что я невольно залюбовался: это превращение говорило громче любых слов о серьёзности намерений. Платье, предоставленное мной из гардероба покойной тётушки, сидело на ней безупречно — сапфировый бархат, высокий ворот, расшитый серебром, рукава до запястий, где их обрамляла нежная кружевная отделка, делающая руки почти прозрачными в свете свечей. Волосы убраны в строгую причёску, открывающую изящную шею, и эта строгость, контрастирующая с мягкостью платья, создавала образ, который я привык видеть на портретах королевских особ: взгляд поверх голов, величие, за которым остаётся мир.
Гарс сидел неподалёку, через стул от принцессы, и вид его, спокойно помешивающего чай в изящной фарфоровой чашке, был исполнен той самой лёгкой небрежности, которую я привык называть искусством присутствия без вторжения. Он не смотрел на меня, но я чувствовал, что каждое мое движение находится под его пристальным контролем, и это знание одновременно раздражало и забавляло меня, ибо я понимал, что мы оба ведём одну и ту же партию, но доску каждый видит с разных сторон. Амелия и Энтони расположились поодаль, их присутствие было скорее данью формальности, нежели необходимостью, но я не сомневался, что их комментарии, когда они решат их высказать, будут не менее точны, чем у Гарса, пусть и менее изящны по форме.
— Ваше Высочество, — начал я, проходя к своему креслу, стоящему во главе стола, и позволяя себе короткий поклон, который был, впрочем, не столько данью уважения, сколько подтверждением правил игры, которые мы оба признавали, — Вы выглядите совершенно иначе, нежели в день вашего прибытия. Должен признать, этот образ куда более соответствует Вашему истинному положению, и я рад, что Вы сочли нужным принять мое скромное преподношение.
Анна подняла на меня взгляд, и в этом взгляде не было ни смущения, ни той настороженности, что я замечал в ней прежде — только уверенность, которая, впрочем, не была показной, ибо принцесса, как мне казалось, не умела притворяться в вопросах, касающихся её собственного достоинства.
— Благодарю вас, господин Белхевен, — ответила она, и голос её звучал ровно, без той дрожи, что выдавала бы внутреннюю неуверенность, — я понимаю, что мой внешний вид – первое, что видят люди. Поведи их оборванка – за мной останутся только те, кто был готов идти и до этого. Однако, как вы, вероятно, знаете, даже самая искусная маскировка бессмысленна без ясного понимания цели, ради которой она предпринимается. Сначала я хочу увидеть город без прикрас. Простой дочкой богатого торговца, которую знакомый граф повел в большой театр.
Я сел в своё кресло, чувствуя, как мягкая обивка принимает мою спину, и позволил себе короткую паузу, давая её словам осесть в воздухе, прежде чем продолжить. Эта пауза была частью ритуала, который я соблюдал неукоснительно, ибо в переговорах, как и в любом другом искусстве, важно давать собеседнику время осознать собственные слова, чтобы затем противопоставить им нечто более весомое.
— Вы совершенно правы, Ваше Высочество, — сказал я, беря со стола чашку с чаем, которую слуга предусмотрительно поставил перед моим приходом, и наслаждаясь ароматом, что поднимался от неё, смешиваясь с запахом воска и старого дерева, — цель всегда должна быть ясна, иначе даже самое прекрасное платье окажется лишь дорогим саваном. Позвольте мне изложить вам свою точку зрения на предстоящий выезд.
Я сделал глоток, давая себе мгновение собраться с мыслями, хотя на самом деле все они уже были собраны и разложены по полочкам ещё до того, как я переступил порог этой комнаты. Мои размышления о роге Луизы, о её тайнах и о том, что принцесса могла принести с собой из того разрушенного поместья, не давали мне покоя, и я жаждал проверить свои догадки, но не напрямую, а через тот самый танец дипломатии, в котором каждый вопрос был одновременно и ответом, и уловкой.
— Столица, Ваше Высочество, — продолжил я, ставя чашку обратно на стол и позволяя своим пальцам на мгновение задержаться на её фарфоровой поверхности, — это не просто город, где находится Ваш трон. Это живой организм, который дышит, меняется и реагирует на каждое движение в своей среде. Если Вы хотите убедиться, что Вас не ищут, этого недостаточно, чтобы просто показаться на улицах и исчезнуть. Вам нужно стать частью этой жизни, пусть и на короткое время. Видите ли, прибывшая из неоткуда и также ушедшая в никуда дочка купца вызывает куда больше подозрений, чем Вы думаете. Чтобы соответствовать легенде — нужно думать шире, и коли вы заговорили о театре, Вы станете играть свой спектакль. Предположим, что Вы Роксана, что давным давно обменивалась любовными письмами с неким молодым мужчиной и приехала повидаться с ним.
Анна слушала меня внимательно, и я видел, как её пальцы, лежащие на столе, слегка сжимаются, когда я говорю о легенде, и это движение было красноречивее любых слов, ибо выдавало в ней ту самую борьбу, что происходит в душе каждого человека, вынужденного жить во лжи, даже если эта ложь служит спасению. Она перевела взгляд на Гарса, и тот едва заметно кивнул, подтверждая, по всей видимости, те мысли, что уже посетили её разум, и я отметил про себя, как легко они находят общий язык без лишних слов.
— Роль Роксаны из провинции, Ваше Высочество, — ответил я, — той, что приехала в столицу, чтобы уладить дела, оставшиеся после покойного отца, и заодно вместе со своим избранником насладиться театральным сезоном, который, как говорят, в этом году обещает быть особенно интересным. Это не требует от Вас излишней смелости, но требует той самой неприятности, которая позволяет человеку быть видимым, но незаметным для тех, кто ищет его по приметам. Рог, — я сделал акцент на этом слове, наблюдая за её реакцией, — как я понимаю, Вы оставили при себе? Было бы разумным решением оставить при отъезде, ибо подобные артефакты привлекают внимание, которого нам сейчас не нужно.
Анна не ответила сразу, и я заметил, как её взгляд на мгновение задержался на руках, лежащих на коленях,она обдумывала, подобные перевоплощения не под стать королевской крови. Однако прежде чем она успела ответить, в разговор вмешался Гарс, и голос его прозвучал мягко, но с той самой ноткой, которая напоминала о том, что он не просто гость в моём доме, а защитник принцессы, и его мнение имеет значение.
— Рог в безопасности, Ариан, — сказал он, подняв на меня взгляд, — мы сочли благоразумным оставить его под присмотром Елизаветы, которая, как Вы знаете, умеет обращаться с вещами, требующими особого обращения. В столице он будет не столько полезен, сколько опасен, и я полагаю, что даже принцесса согласна с этим решением.
Анна коротко кивнула, подтверждая его слова, и в этом жесте я увидел не столько согласие, сколько доверие, которое она питала к своему спутнику, и это доверие было тем самым фундаментом, на котором строились все их действия, даже если сами они не всегда осознавали его важность. Я позволил себе мысленно отметить эту деталь, ибо она говорила о том, что принцесса, несмотря на свою осторожность, готова прислушиваться к мнению тех, кого считает достойными доверия, и это качество, несомненно, могло стать как ее силой, так и слабостью в зависимости от того, в чьих руках окажется это доверие.
— Прекрасно, — сказал я, откидываясь на спинку кресла и позволяя себе тот самый жест расслабленности, который должен был показать, что я принимаю их решение без дальнейших возражений, — в таком случае, нам остается лишь обсудить детали вашего пребывания в столице. Я рекомендую остановиться в моём городском доме, который находится в той части города, где любопытные взгляды не столь проницательны, а слухи распространяются медленнее, ибо там живут те, кто привык хранить тайны. Завтра утром я распоряжусь подготовить экипаж, и к вечеру мы будем на месте.
Энтони, до этого молчавший и лишь изредка поглядывавший на нас с тем выражением, которое я привык называть «внимательное безразличие», вдруг подал голос, и его слова прозвучали с той самой лёгкой иронией, что отличала его от остальных спутников принцессы, делая его одновременно и наименее предсказуемым, и наиболее опасным из всех.
— А скажите, любезный граф, — начал он, и я заметил, как его пальцы постукивают по краю стола, выдавая внутреннее волнение, тщательно скрываемое за маской беззаботности, — в вашем городском доме найдется место для нас, простых смертных, или мы должны искать ночлег в ближайшей таверне, чтобы не смущать ваших слуг своим присутствием?
Я позволил себе улыбнуться, ибо понял, что этот вопрос был не столько просьбой, сколько проверкой моей готовности идти на уступки, и в этом он был похож на все прочие испытания, которые эта компания так искусно устраивала мне с момента своего прибытия.
— Для вас, господин Энтони, я всегда найду место, — ответил я, делая особый акцент на его имени, которое я узнал из донесений, собранных ещё до встречи, ибо я был тем, кто привык готовиться к визитам заранее, даже если они казались случайными, — ибо я понимаю, что Ваша роль в этой экспедиции не менее важна, чем роль самой принцессы, пусть Вы и предпочитаете скрывать это за маской легкомыслия.
Он не ответил, но его глаза блеснули тем самым огоньком, который я привык видеть у людей, застигнутых врасплох, но не желающих этого показывать, и я мысленно поставил себе галочку, подтверждающую, что нашёл ту самую точку, где его броня даёт трещину.
Когда обсуждение подошло к концу, я поднялся и предложил принцессе завершить вечер прогулкой, ибо вечерний воздух, как известно, располагает к размышлениям, а завтрашний день обещает быть долгим и требовательным. Она согласилась, и мы вышли в коридор, где уже ждали слуги с плащами, ибо вечер, даже летний, в этих краях был обманчив и мог принести с собой сырость, проникающую в самые уязвимые места, как проникают сомнения в душу тех, кто не уверен в своём выборе.
— Какова ваша причина столь яростно биться? Неужели лишь в навязчивом чувстве справедливости? — Я не стал ходить вокруг да около, Аннет та, кто так же не станет уходить от ответов, именно поэтому мне доставляет удовольствие вести диалог именно с ней.
— Я не стану раскрывать слишком многого. Достаточно знать лишь первоначальную причину: я против своего замужества с господином Марком Мандевели, сколь мне известно, его семья ещё давно замечена в узурпаторстве.
Я не перебивал. Я понимал, что в соседнем королевстве, с которым мы когда-то воевали, идут странные дела, но не настолько. Любопытно. Я слышал это имя в других отчетах, но никто не связывал его с ней. Теперь многое вставало на свои места.
Аннет говорила об этом легко, словно о планах на свободное время. Но руки принцессы не отпускали подол платья, пальцы теребили ткань — и это движение выдавало больше, чем её голос. Когда она произнесла имя Марка, пальцы на мгновение замерли.
— Однако пока его влияние столь высоко, я не могу физически ничего с этим поделать. Мне нужно подорвать его авторитет, точнее — авторитет его отца. Но находясь с таким смехотворно коротким сроком в своём путешествии, боюсь, это не первая и не последняя цель, которую мне предстоит преследовать.
Я позволил себе короткую паузу.
— Вы говорите о подрыве авторитета, Ваше Высочество, как о чём-то очевидном. Но чтобы подорвать чужой авторитет, нужно сначала создать свой. У вас есть план, как это сделать? Или вы надеетесь, что он появится по дороге?
***
Мы прибыли в столицу уже на следующее утро. Весь прошедший день мы провели в обсуждении нашей легенды. Всё было довольно очевидно: Эннесы возвращаются домой, Елизавета отправляется к себе, чтобы узнать, что происходит в ее поместье, и заодно забрать родственницу Гарса — ибо там, как она позже сказала, уже находиться небезопасно. Я узнал случайно, что Анна уже окрасила руки в крови. Два охотника на вампиров, убитые почти в самом центре города, — это то, что может помешать абсолютно всему, что мы начинаем строить. Я не сразу поверил. Не потому, что сомневался в ней, а потому, что не ожидал, что она начнёт так рано. Она говорила о стратегии, о планах, а сама уже действовала. Теперь я должен был пересчитать не только свои шаги, но и её. Уверен: стоит дать время, и расстановка станет очевидным ходом для всех. Гарс, когда услышал свою роль, не улыбнулся — он вообще редко улыбался. Но я заметил, как на мгновение его взгляд скользнул в сторону Анны, и в этом взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Он принял роль так, будто ждал её. И потому вопросов он не задавал — только по делу, и то, что касалось действий самой Роксаны. Аннет не спросила, откуда я знаю о охотниках. Она вообще ничего не сказала. Только подняла на меня взгляд, и я понял — она не будет оправдываться. Она сделала то, что считала нужным, и готова была нести за это ответственность. Это был ответ, который я не ждал и который изменил мое отношение
