История, где все ее герои в конце умрут

Я не знала, что тишина бывает такой плотной. Она вдавливает в землю, и каждый выдох приходится делать через силу. Мы шли уже часы, а может, минуты. Время потеряло форму, растеклось, как смола. Чувствовалась каждая секунда отдельно, и каждая длиннее предыдущей. Лес закончился; я не помнила момента, когда деревья расступились. Поняла, что вокруг поле, серое от утренней дымки, и трава под ногами больше не хрустит пеплом, а стелется зелёным ковром. В воздухе витал запах свежести, птицы редко, но громко пели. Людей здесь не было десятилетия, если не больше, — настолько это место выглядело райским. Мои пальцы всё ещё сжимали рог. Я не выпускала его по непонятной причине; внутри всё кричало, чтобы я сохранила рог. Впереди шёл Гарс. Я видела его прямую спину, но плечи были чуть опущены, как у человека после великой трагедии. Он не оборачивался. Может, чувствовал, что я смотрю. Может, боялся того, что увидит, если обернётся. Сзади, шагах в десяти, Энтони переговаривался с Лизой. Я слышала обрывки слов, скорее интонации: его голос был рваным, срывался на хрип. Её голос — тихим, ровным, Лиза словно собиралась на чаепитие. Она не рассказывала, как выбралась. Лиза пришла тогда спустя час, шла тяжело, каждый шаг отдавался болью, даже если она показывала, что всё в порядке. Я бросила взгляд в её сторону и увидела: лицо расцарапано, на скуле запекшаяся кровь, строгий пиджак разорван у плеча. Она выглядела как кошка, которую швырнуло взрывной волной: живая, но помятая, и гордая настолько, что не давала себе показать, насколько ей больно. Но она не говорила. Ни слова о доме, который рухнул на голову. Ни слова о том, как выбралась. Только шла, чуть прихрамывая, и держалась ровно, будто ничего не случилось. Я отвернулась. Спросить — значит признать, что я не знаю, что делать. А я не знала, ничего не знала. Где мы? Куда идём? Кто остался? Кого больше нет? Кого больше нет. Мысль ударила под дых, и я на секунду перестала дышать. В глазах потемнело, трава под ногами качнулась, стала чужой, будто я смотрела на неё сквозь мутное стекло. Я замерла, чувствуя, как тело становится чужим, как руки… эти руки, сжимающие рог, принадлежат не мне, а другому, кто оказался здесь, в этом поле, в этой пустоте. Это не мои руки. Это не моя кровь на рукаве. Это не я стою посреди этого безумия. Я моргнула. Раз. Два. Мир не вернулся. Он остался там, за стеклом: плоским, серым, не имеющим ко мне никакого отношения. — Анна. Голос Гарса прозвучал глухо, будто из-под воды. Я подняла глаза. Когда успел обернуться? Когда подошёл? Он смотрел с тем выражением, которое я уже научилась узнавать: сосредоточенным, чуть тревожным, но ещё не известным — тем, за что я так отчаянно цепляюсь. — Ты слышишь меня? Я хотела кивнуть, но вместо этого отвернулась. Он только протянул руку, медленно, давая время отстраниться, если захочу. Я смотрела на протянутую ладонь. Пальцы длинные, аккуратные. Рука, которая держала меня, когда я разваливалась на части. Рука, которая, вероятно, выполняла роль, потому что так надо, потому что я принцесса, потому что я сосуд с редкой кровью, потому что я пешка на чужой шахматной доске. На доске матери. Я не протянула в ответ руку. Отступила на шаг, сама не зная зачем, и увидела, как выражение его лица на мгновение переменилось: не обида, скорее некоторая досада. — Думаем теперь, куда идти, — сказал Гарс, опуская руку. Голос не изменился, но появилась та твердость, которой раньше не было. Или я раньше не замечала. — Здесь мы не останемся. — Ты прав, — слова выходили ровными, холодными, как утренний воздух. — Что предлагаешь? Он помолчал, глядя мне за плечо, туда, где Энтони и Лиза замерли в ожидании, а Амелия смотрела на восход солнца. Потом сказал тихо, будто не хотел, чтобы слова разлетались дальше, чем нужно: — Я знаю одного графа, Лорда-Хранителя Королевского порта. Он может помочь, но не за «спасибо» — он ищет выгоду в каждой сделке. Считаю, стоит сначала познакомиться с графом, затем уже принимать решения о союзе. Он станет нужной фигурой, без опаски, что он сдаст нас. И, Анна, прочти позже документы. Я забыла о бумагах. Энтони вынес из дома Луизы папки, тетради, свёртки. Это было при нём, прижато к груди, как драгоценность — единственная, что у него осталась. Я не спрашивала, что там. Боялась узнать. Слова повисли в воздухе. Я перебирала их, как чётки, пытаясь нащупать смысл. Что будет после? Что потребует граф? Почему я ничего не знала, живя в замке? Если он владеет этим титулом, то обязан вести доклады, приходить на советы, но узнала я о нём только сейчас, как будто случайно увидела чужой призрак. Я оборвала мысль. Стоит помнить только о том, что он будет нашей опорой, если станет помогать, но он знает себе цену… Цену. Я усмехнулась. В этом мире всё имело цену. Моя кровь, моя свобода, моё имя. Даже Меллиса заплатила за мою жизнь своей, и я осталась стоять на этой цене. — И ты предлагаешь идти к нему? — Я чувствовала внутри холод, и голос звучал безэмоционально. — Другого пути я не вижу, — ответил Гарс. — У нас нет убежища. Нет союзников. А у него — земли, порт, влияние, информация. И поскольку мы на его землях, то… — Он знает, что происходит страшное, — закончила я. Гарс кивнул. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то застывает, превращаясь в лёд. Не холод, скорее оцепенение, когда тело перестаёт дрожать, потому что дрожь кончилась и осталась только пустота. Принцесса, подумала я. Принцесса не плачет. Принцесса не оглядывается. Я сжала рог сильнее. Края впились в ладонь, но боли не было. Только странное облегчение, будто что-то острое удерживает меня здесь. — Поняла, — сказала я. Голос не дрогнул. — Идём к нему. Гарс повернулся, чтобы отдать распоряжения остальным. Я смотрела ему в спину и думала: почему он не спросил, хочу ли я сама решить? Почему говорит за меня, очерчивает путь, выбирает направление? Потому что я не способна выбрать сама? Или потому что привык решать за всех, зная, как правильно? А может, он не верит, что я справлюсь. Мысль пришла неожиданно и вонзилась под рёбра острее клинка. Я смотрела, как Гарс говорит с Энтони, как Лиза что-то переспрашивает, как они сверяют направление, спорят о сроках, — и вдруг увидела их команду. Они — те, кто принимает решения. А я — то, ради чего эти решения принимаются. Я буду чужой, я буду принцессой, я буду кем угодно, но не частью этого. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, Гарс смотрел на меня. Во взгляде вампира читалось желание поговорить, но я отвела взгляд. Думаю, не до этого, хотя я сама хочу поговорить, понять хотя бы крупицу происходящего, хотя бы свои чувства. — Мы выдвигаемся через четверть часа. Энтони знает дорогу к графству. Если идти без остановок, через три дня будем на месте. — Три дня, — повторила я. Слова звучали как приговор. Три дня в этом поле, в этом холоде, с этим рогом в руке и с пустотой внутри. — Я буду рядом, — добавил Гарс так, чтобы слышала только я. Я посмотрела на него. На лицо, в котором не было ни тени той теплоты, что я запомнила, когда целовала его. Или она была, но я больше не умела видеть? Или я сама выстроила стену, и теперь его движения кажутся расчётом, а молчание — болезненным равнодушием? — Ты всегда рядом, Гарс, — сказала я. Это прозвучало мягче, чем я хотела. Он не ответил, хотел прикоснуться, но отошёл к Энтони, который уже разворачивал карту на траве, прижимая края камнями. Я осталась одна посреди поля, послушно ждущая, когда укажут, куда идти. Принцесса. Я повторяла это про себя, как заклинание. Принцесса не спрашивает, нужна ли она. Принцесса не сомневается, любят ли её. Принцесса не видит в чужих руках ничего, кроме инструментов. Я посмотрела на рог. Потом на свои пальцы: они бледные, стиснутые так, что костяшки побелели. Разжала медленно, по одному, чувствуя прилив тепла, как начинают дрожать кончики — противно и предательски. Я замерзла. И теперь думаю, что больше не согреюсь. В пути я держалась отдельно. Не отстраняясь так, чтобы они видели, что я иду, что не отстаю, что не сломалась. Но между мной и ними оставалось пространство, которого раньше не было. Я слышала их голоса: Гарс говорил с Энтони о дороге, о графстве Белхевн, о том, что известно о нём по слухам. Лиза вставляла редкие замечания — коротко, по делу, без единого лишнего слова. Амелия молчала. Я не видела её лица, только спину, ссутуленную; она напоминала теперь старуху. Я смотрела на них и не понимала, что чувствую. Ты часть этого, сказала я себе. Ты не посторонняя. Они рисковали тобой, но не ради тебя. Или ради? Мысли путались. Я ловила себя на том, что смотрю на Гарса дольше, чем нужно, и каждый раз отвожу взгляд, когда он поворачивается. Он оглядывался, проверяя, иду ли я, всё ли в порядке. Я кивала, и этого было достаточно. Но внутри нарастало то, чему я не давала названия. Почему ты обнял меня тогда? Почему, когда я целовала, не оттолкнул? Почему смотришь так, будто я единственная, кто значим, а потом отступаешь, как только я протягиваю руку? Я не знала ответов. И боялась их узнать. Потому что если окажется, что он меня любит, — что тогда? Что я дам тому, кто живёт веками, когда моя собственная жизнь измеряется днями, которые я выторговываю у судьбы? А если окажется, что нет? Что это вежливость, долг, привычка защищать слабого? Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Я сжала их, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, снова разжала. Ты боишься, Анна. Ты боишься спросить, потому что любой ответ окажется неправильным. Может, время всё менять? Я подняла голову. Гарс шёл впереди, чуть сбросив шаг, чтобы не отрываться от меня. Я видела его профиль: жёсткий, сосредоточенный, но в уголках губ застыло что-то, что я раньше принимала за мягкость. Может, то была усталость. Может, я всюду искала то, чего нет. — Гарс, — мой голос вышел хриплым, возможно, чересчур тихим. Он обернулся мгновенно. В его глазах не было удивления, только внимательность, которая заставляла чувствовать себя то ли под защитой, то ли под прицелом. Но мне нравилось. — Да? Я шла рядом, не глядя на него. Слова давались с трудом, как будто я переступала через саму себя. — Ты заговорил об Ариане первым. Как ты понял, что именно он может помочь? Он помолчал, подбирая ответ. Я чувствовала его взгляд на своём лице: осторожный, изучающий и, неужели, нежный? — Такие, как он, преследуют только что-то одно. Это куда приятнее, чем напускная доброта, за которую платишь чужими судьбами. Да и узнать пора, чего это он не посещает дворец. — Получается, он непредсказуемая фигура, но полезная. — Похоже на то. Во всяком случае, нам нужна цель. Пока она есть, значит, мы дышим, а значит — живы. Я кивнула. Мы шли молча. Впереди уже проступали очертания дороги — старой, заросшей, но ещё различимой. Энтони ускорил шаг, показывая, что знает, куда свернуть; иногда Энтони по-глупому махал руками, ругался на заросли крапивы, щипающие его за ноги. Казалось, что он живее меня. — У тебя есть такие люди, которым доверяешь не по долгу? Гарс замедлился. Я почувствовала, как он смотрит пристально, изнуряюще, и внутри всё сжалось в ожидании. Я чувствовала, как мне становилось жарко. Я хотела поднять взгляд, но продолжала смотреть вперёд. — Есть, — сказал он наконец. Он не продолжил. Внутри что-то сворачивалось в комок. Я сделала вид, что не заметила паузы, что не ждала другого ответа, что мне всё равно. Мне не всё равно. — Ясно, — сказала я. — Это важно. Иметь того, кто рядом, даже когда внутри пустота. Слово вырвалось само. Я почувствовала, как Гарс напрягся рядом, но не остановилась, не обернулась. Шла дальше, глядя прямо перед собой, на дорогу, которая вела туда, где нас никто не ждал. — Анна. Я не ответила. — Анна, — повторил он тише. — Ты… — Я знаю, — перебила я. Слишком быстро. Слишком гладко. — Я просто устала. Не обращай внимания. Он замолчал. Я чувствовала его взгляд на своём затылке ещё долго — тяжёлый, сожалеющий. Но он не настаивал. Может, потому что понял, что я не готова слушать. Может, потому что понял, что я готова, но не то, что он хочет сказать. А что ты хочешь сказать, Гарс? Что я тебе нужна как принцесса? Как редкая кровь? Как та, кто не даёт тебе застыть в вечности окончательно? Я не спросила. Я боялась услышать правду. И ещё больше боялась, что правды не окажется вовсе — только молчание, в котором построишь такой ответ, какой захочешь. Мы шли. Небо светлело, разгоняя утреннюю дымку. Впереди Энтони показывал Лизе что-то на карте, Амелия подошла ближе, чтобы рассмотреть. Гарс был рядом — на расстоянии вытянутой руки, но не ближе. Я смотрела на дорогу и думала о том, что три дня — это много. Три дня, чтобы научиться не ждать. Три дня, чтобы забыть, как это — верить, что чьи-то руки держат тебя не ради выгоды. Три дня, чтобы стать принцессой по-настоящему. Я не знала, получится ли. Но выбора у меня не было.

***

Я родился не таким, как другие. Не в муках, не в крови, не в крике матери, которая не понимает, что произошло. Я просто был. И с детства знал, что я другой. Моя мать смотрела на меня и не понимала. Я не плакал, как другие дети. Не боялся темноты. Не дрожал от холода. Я был... спокойным. Слишком спокойным. Она говорила, что в моих глазах была тишина, которую она не умела читать, — как у озера, в которое смотришь и не видишь дна. Она привыкла. Не сразу. Сначала осторожно, на расстоянии, как привыкают к тому, что не укладывается в понимание. Она училась читать меня по движениям, по дыханию, по тому, как я смотрю на мир. И однажды, когда я был совсем маленьким, она улыбнулась мне. Не той улыбкой, которой улыбаются младенцам, не зная, что те понимают. А той, которой улыбаются тому, кого принимают без вопросов. Я запомнил эту улыбку. Это первое воспоминание о том, что значит быть понятым. И поэтому я так ценю тишину, в которой можно быть рядом без объяснений. Без попыток стать тем, кем ты не являешься. Я любил свою мать и был ей благодарен до последнего её вздоха. Отец относился ко мне иначе. Он, как и мать, был человеком. И он знал, что я — нет. Он не боялся меня, но и не понимал. Он смотрел на меня как на загадку, которую не разгадать, достаточно принять. Он принимал. И за это я непомерно благодарен. Боюсь представить, что со мной стало, не люби меня мои родители. Я помню детство от и до и вспоминаю с теплом свои юные года. Я никогда не знал тяжести обращения. Не чувствовал, как яд раздирает плоть, перестраивает кровь, сжигает человеческое. Я родился тем, кто есть. И это, наверное, сделало меня тем, кто умеет ждать. Потому что время для меня не было врагом. Оно было. Как дорога. Как этот день, который мы шли к графству Белхевн. Графство встретило нас тишиной. Не той, что давит, а той, что ждёт. Дорога привела к воротам из кованого железа, за которыми угадывался парк: старый, ухоженный, с деревьями, которые помнили больше, чем любой из нас. Нас встретили слуги без лишних слов, без вопросов. Провели через парк, мимо фонтанов, которые не работали, мимо статуй, смотрящих в одну точку, как будто ждали чего-то. Ариан Белхевн ждал нас в библиотеке. Я ожидал увидеть молодого графа. Он стоял спиной к нам. Его фигура была статной, выверенной, как у человека, который привык, что на него смотрят. Одежда дорогая, но без излишеств: тёмный сюртук, белая рубашка, никаких украшений, только перстень на мизинце. Когда он обернулся, я увидел правильное, как у древней статуи, лицо. Глаза смотрели внимательно, но без любопытства. Он оценивал. Как оценивают партию в шахматы. — Анна Клейторн, — голос был спокоен, с той лёгкой напыщенностью, которая выдаёт человека, привыкшего, что его слушают. — Я ждал вас. Анна шагнула вперёд. Её лицо было спокойным, руки опущены, плечи расправлены. Она смотрела на Ариана так, как смотрят на равного. — Ваше сиятельство, дорога долгой была, — сказала она. Голос её был ровным, холодным, без той дрожи, что я слышал в первые дни. — Вы знаете, что случилось? Ариан усмехнулся. Коротко, без насмешки, скорее подтверждение. — Знаю достаточно. Луиза мертва. Хотя я, по правде говоря, удивлён. Она крайне сильная женщина, но нарвалась в конечном итоге на что-то более великое, чем она. Меллиса Эриан… — он сделал паузу, и в этой паузе я услышал то, что он не сказал, — тоже мертва. А вы, принцесса, ищете убежище. — Я ищу союзника, — поправила Анна. — Убежище найдётся и в лесу. Ариан смотрел на неё долго. Я стоял чуть позади, но чувствовал, как он оценивает её не как женщину, не как принцессу, а как фигуру. Её выдержку, её голос, её глаза, которые она не отводила. Мне казалось, что нужно вмешаться, однако быстро пришёл к выводу, что мой голос в этом споре будет неуместен. Мне честно было даже интересно, как будет разговаривать Анна; я жаждал увидеть в ней тот стержень, который был в ней всё это время. — Союзника, — повторил он. — Хорошо. Тогда давайте говорить начистоту. Я помогу вам. Укрытие, защита, информация, связи — всё, что нужно, чтобы выжить и вернуться. Но за это я попрошу кое-что взамен. Он ждал. Анна не отвела взгляд. — Что именно? Ариан прошёл к столу, жестом приглашая нас сесть. Я остался стоять чуть позади Анны, там, откуда видел и её, и Ариана. Её поза была прямой, руки на столе, пальцы сплетены. Она смотрела на графа так, будто уже знала, что он скажет. — Вы отсутствуете в королевстве уже месяц, — начал Ариан, садясь напротив. — За это время ваша мать не покидала дворца ни разу. Да и если говорить начистоту, этого не происходило последний год. Советы не собираются. Отчёты, которые я отправлял, остались без ответа. Городская элита, дворянство, купечество — все, кто заинтересован в том, чтобы страна развивалась, а не гнила, — они ждут. — Чего ждут? — спросила Анна. — Перемен, Ваше Высочество. Гретта Клейторн была прекрасной королевой: холодной, но справедливой. Нынче дела поменялись. Такое не простительно в политике. Я видел, как Анна сжала пальцы, но лицо не изменилось. — Моя мать... — Ваша мать, — перебил Ариан, и в его голосе впервые прозвучала резкость, — больше не управляет страной. Она прячется. В покоях, за страхами, за виной. Сейчас она женщина, которая потеряла всё и боится потерять ещё больше. И знаете, я её уважал. Если брать то, что было десять лет назад, — просто феноменально, такой острый ум! Королева умела держать власть на таком равновесии, что я просто поражаюсь, как этот баланс нарушился за такой смехотворный срок. — И что вы предлагаете? — Анна сощурила глаза, как она делала, когда взвешивает все варианты событий. Ариан откинулся на спинку кресла. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то, что я не мог прочитать. Азарт? Уверенность? Или то, что бывает у людей, которые ждали и наконец дождались. — Я предлагаю вам, Анна Клейторн, то, что вы не получите ни от кого другого. Я предлагаю путь к трону не через свадьбу с Марком, не через унижение, не через сделки, которые вас продадут. Через силу. Поймите, без крови не обойтись — вы уже по локоть в ней. — И цену? — спросила Анна. Голос её был холоден, как лёд. — Какова цена вашей помощи, граф? — Моя цена, Аннет, — сказал он медленно, — это вы. В библиотеке стало тихо. Я чувствовал, как Энтони напрягся, тяжело вздохнул, будто услышал бред. Лиза замерла у двери. Но Анна не двинулась. Мне начинало казаться, словно кто-то другой за неё отвечает; потом я уже осознал, что в ней появился в нужный момент стержень. Он будто заставлял её выпрямиться, вспомнить свой статус перед остальными и осознавать свою власть, которой можно пользоваться. — Поясните, — сказала она. — Мне не нужны ваши земли, титулы, кровь и, не дай бог, ваше тело, — продолжал Ариан. — Мне нужно, чтобы вы стали той, кем родились. Королевой. Настоящей правительницей. И когда вы ею станете — я буду рядом. Вашим советником, вашим союзником, вашей опорой. Я устал ждать, пока те, у кого есть власть, начнут её использовать. Я устал смотреть, как страна разваливается, как люди умирают, как элита молчит, потому что боится потерять привилегии. Я хочу перемен. И я готов платить за них. Но и вы, Аннет, должны быть готовы. Он обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах горело то, что я видел только у тех, кто готов идти до конца. — Моя цена, Анна Клейторн, — это вы. Ваше слово, что вы станете той, кто изменит этот мир. И что когда придёт время, не отступите. Анна молчала. Я смотрел на неё, на её руки, на её лицо, которое было спокойным. Она думала. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Вы просите меня пойти против собственной матери, — сказала она наконец. — Против короны. Против всего, чему меня учили. — Я прошу вас стать королевой, — ответил Ариан. — Не дочерью. Не пешкой. Не жертвой. Королевой. Она смотрела на него. Я чувствовал, как внутри неё что-то меняется — не ломается, становится другим. — А если я откажусь? — спросила она. Ариан усмехнулся. — Тогда вы уйдёте. И я не буду вас держать. Вы знаете, что те, кто вам дороги, умрут, если вы не станете сильнее. Он сделал паузу. Посмотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего я не ожидал увидеть. Уважение. — Вы уже не та девочка, которая сбежала из дворца месяц назад. Вы прошли через то, что сломало бы любого. И вы всё ещё здесь. Вы стоите, вы говорите со мной как равная. Это дорогого стоит. Скажите, милостивая, а вы верите в Ноктевора или, быть может, веруете во что-то иное? Анна медленно поднялась. Я видел, как она выпрямилась, как плечи её расправились, как в глазах зажглось то, чего я не видел с той ночи, когда мы вышли из дома Луизы. Не холод. Не пустоту. Решимость. — Я не знаю, смогу ли я стать той, кого вы хотите видеть, — сказала она. — Но я знаю, что не позволю Марку забрать мою страну. Не позволю, чтобы те, кто мне дорог, умирали за мои ошибки. Если вы готовы помочь — я принимаю вашу цену. Что касается моей веры, предпочитаю считать, что бога нет, как и дьявола. Ариан смотрел на неё. И впервые за весь разговор улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбаются победители, а той, которой улыбаются тем, кто прошёл тот же путь. — Я давно заметил: это у вас, Клейторнов, семейное: как ни хватишься, ничего-то у вас нет. Во всяком случае, внимайте. Меня озадачил его вопрос: он был настолько неуместен, будто бы он проверил этим вопросом «что-то слишком великое». Я впрямь задумался о вере в бога. Всё, что с нами происходило, так или иначе было связано с религией. Взять то, что произошло с Меллиссой: она воплотила учение святыни; близнецы следовали пути Ноктевора; деревня людоедов была пропитана верой в бога равновесия. Неужели Ариан имеет наглость столь дерзко намекать на что-то? Он вернулся к столу, сел напротив неё. Его лицо стало серьёзным. Но он сделал вид, что ничего не спрашивал, да и сама Анна словно не придала этому никакого значения. — Я не прошу вас идти против матери сейчас. Не прошу устраивать переворот завтра. Но я хочу, чтобы вы знали: то, что происходит во дворце, — это не управление страной. Это медленная смерть. Ваша мать не слушает никого: ни совета, ни элиту, ни народ. Она не выезжает, не принимает прошений, не читает отчётов. Она просто... есть. И пока она есть, страна умирает. Анна слушала. Я видел, как она сжала пальцы, но не перебивала. — Городская элита, дворянство, купечество — они ждут, — продолжал Ариан. — Все жалуются, но никто и никогда не скажет «стоп». Ждут, когда появится тот, кто сможет вести. Поведёте вы. Он посмотрел на неё. В его глазах горело то, что я видел только у тех, кто готов на всё. Анна молчала. Я смотрел на её профиль, на то, как свет падает на её лицо, и думал о том, что она изменилась. Не за месяц — за эти три дня. За эту дорогу. За этот разговор. Она стала той, кто принимает решения. Не потому, что должна. Потому что может. — А если я не оправдаю ваших ожиданий? — спросила она. — Если я стану такой же, как мать? Ариан усмехнулся. Коротко, без злости. — Тогда вы докажете, что я ошибался. И я буду искать другого пути. Но я не думаю, что ошибаюсь. Он встал, подошёл к окну, глядя на темнеющий парк. — Вас ждёт долгий путь, принцесса. Но вы не одна. Придёт время — я буду рядом. Он обернулся. Посмотрел на неё — и в его взгляде было то, что я не мог прочитать. Уверенность? Предвкушение? Или что-то другое, что он прятал за маской галантности. — Но запомните, Анна Клейторн: моя помощь не будет безвозмездной. Я не прошу у вас денег, земель, титулов. Я прошу вас быть той, кем вы должны стать. Он сделал паузу. В комнате стало тихо. Я чувствовал, как Энтони замер за моей спиной, как Лиза прижалась к стене, как Амелия, молчавшая всё это время, перестала дышать. — Моя цена, — сказал Ариан, и голос его был спокоен, как у человека, знающего, что делать, — это ваше слово, что вы станете королевой, которая изменит этот мир. И ваше обещание, что когда придёт время — вы не отступите. А взамен я дам вам всё, что у меня есть. Но есть ещё кое-что. Он подошёл ближе. Встал напротив Анны так, чтобы она видела его лицо. — Я хочу, чтобы вы знали: то, что я предлагаю, — это не убежище. Это союз. Вы и я. Принцесса и граф. И когда вы вернёте трон — я буду вашим покорным слугой. Вашей опорой. Тем, кто не даст вам забыть, зачем вы это делаете. Анна смотрела на него. Долго. Я видел, как она думает, как взвешивает каждое слово, как ищет подвох. Но не находила или находила, но принимала. Ведь даже я готов поклясться, что подводных камней будет немереное количество — на словах всё просто, но вот на деле каковы будут последствия? — Хорошо, — сказала она. — Я принимаю вашу цену. Ариан кивнул. Повернулся к окну, и в его профиле было что-то, чего я не мог разгадать. — Тогда, — сказал он, глядя в темнеющее небо, — начнём. Вас ждёт долгая дорога, принцесса. Но не бойтесь, ваши спутники всегда рядом с вами. Как я уже уяснил, они пока не погибнут, будут готовы подставиться ради вас. Рекомендую вам их ценить, пока есть возможность, а то интересно выходит, что они погибают за пустоту ваших слов. Пора действовать. А также рядом буду я: вы считайте меня кем угодно, но моя тень будет лежать на вас, пока я не увижу должного результата. Я терпелив. Он замолчал. И в этом молчании я услышал то, что не было сказано. То, ради чего мы прошли весь этот путь. Ариан усмехнулся, даже с лёгкой досадой, но когда начал говорить, он словно пробовал каждое слово на вкус, медленно, давая Анне понять смысл сказанного в полной мере, будто погружая одной фразой в будущее. — А теперь, принцесса, позвольте задать вам один вопрос. Вы готовы пойти на гражданскую войну и убивать ни в чём не повинных людей, выбравших просто другую сторону, ради того, чтобы вернуть себе трон?