Познакомимся вновь?

      Чуя Накахара — член Исполнительного комитета Портовой Мафии, обладатель одной из самых сильнейших способностей среди одарённых — Смутной печали, — а также умелый боец, никому не уступающий своей пылкостью.       И в кого же ты превратился?       Ах, да, этот гаденький голос в его голове. Просыпается он теперь каждое утро просто «Чуей», но намного чаще это происходит посреди ночи, в силу преследующих его ночных кошмаров. Тяжело снова размыкать посреди кромешной тьмы его комнаты глаза, и пытаться наощупь дотянуться до таблеток снотворного на прикроватной тумбочке.       И это повторяется снова.       Чуе всего семнадцать лет, а он уже успел заработать свой первый инсульт, как бы банально ни прозвучало, «чудом» вернуться в мир живых и для полного «сахара» в его жизни — лишиться воспоминаний.       История повторяется.       Что-ж, звучит «мило». Накахара провалялся в больнице около месяца из-за беспокойства своих родителей о его здоровье. Надо же умудриться получить этот самый инсульт фактически во сне, когда, казалось, ничего не предвещало беды. Вообще Чуя отнёсся к этому крайне скептически, но выбора особо и не было. Различные процедуры, беседы с психологами — нескончаемый водоворот его будней в тот период жизни. Он ничего особо не таил, говорил, как есть, только вот в какой-то момент едва не заработал диагноз «расстройство личности» и после этого малость прикусил свой язык.       Как-никак парень пережил инсульт и почти без помощи врачей успел восстановиться в ту злополучную ночь, когда вообще-то ему было положено уже присвоить «летальный исход» в собственной кровати.       Но ещё раз: да, это лучше, чем могло бы быть, но и не всё так радужно. Видимо, такое потрясение для организма дало свои плоды в виде непрямого повреждения клеток мозга. Собственно, это и привело его к столь ярким сновидениям и резким перепадам в настроении. По крайней мере это основные изменения в Чуе после пережитого по словам его матери — Коё Озаки.       Также, как причину его инсульта, сыграло от природы не блещущее стойкостью сердце, и что-то явно сильно пошатнуло его нервную систему в тот день. Только вот Чуя не имел возможности помнить, что именно.       Забавно было наблюдать, как его мать расспрашивала что-то вроде:       — А не с кем не поссорился? Может общался с кем-то новым? А если тебе угрожали? Плохо сдал что-нибудь?       Чуе вечно приходилось мотать головой, мол, результата никакого, и прозрение его голову не осенило. При чём начиналось всё с чего-то безобидного: ссора, неудача, а заканчивалось каким-то сущим криминалом, после которого, учитывая какие сны ему теперь снились, бежали мурашки по коже, а кардиомонитор пикал из-за учащённого сердцебиения, из-за чего такие беседы приходилось пресекать.       Врачи всё сваливали на то, что он просто сильно перенервничал, а слабое сердце дало сбой. Оставалось выяснить причину, чтобы это никак не отразилось в дальнейшем на его жизни, понятное дело в худшую сторону. Правда, с его амнезией это было крайне проблематично.       Собственно, беседы с психологами и даже психотерапевтами первое время вроде как шли на пользу. Чуя пытался рассказать и объяснить, что конкретно ему стало сниться последнее время, что аж пробирали приступы удушья, а впоследствии перерастали в просто бессонницу и явную паранойю.       Специалисты предлагали Накахаре записывать то, что ему снится, чтобы потом иметь возможность заново проанализировать, чем вызваны эти приступы. Особенно это стало актуально, когда мать Чуи принесла какие-то его старые записи, в которых были и события минувших дней, и пара записей об особо ярких сновидениях.       Что удивительно, читая это, написанное его же почерком, Чуя словно переживал те моменты вновь, будучи полностью уверенным в их достоверности. Правда, когда он пытался что-то написать сейчас, выходило не особо талантливо, будто те записи и эти писали разные люди одним почерком.       Но Чую преследовали не только кошмары, они скорее случались в период лишь засыпания Накахары и, иногда, их можно было избежать, а вот обычные, но крайне яркие и детальные сны ему снились каждую ночь.       На его буквально фантастические описания, происходившие в этих снах, врачи внешне не закатывали глаза, но помечали ручкой что-то у себя на бланках, и в итоге приписали ему бурную фантазию.       — Чуя, ну какая мафия в наше время? — вздыхал его лечащий врач, находясь в палате Накахары, чтобы взять анализы, график дат взятия которых был давно расписан наперёд.       — Ну не может же фактически один сон, разделиться на несколько частей, словно в каком-то сериале, и транслироваться мне в нужном порядке в течение недели каждую ночь? — упирался Чуя, считая это чем-то фантастическим.       — Чуя, у тебя очень богатое воображение, об этом и твои родители упоминали, — снова начинается старая шарманка по новой, — но не увлекайся так сильно этим делом, а то в твоём…       — В моём состоянии можно заработать новых психических заболеваний, — заканчивает за него Чуя, закатив глаза и нахмурив брови. Как же его раздражали одновременно и такой контроль, что не вздохнуть без ведома врачей, и такой грубый отказ воспринимать его всерьёз.       — Вот видишь, и сам всё знаешь, — только на нервах и играет этот врач. — Здесь, если относиться серьёзно, могут только направление в психиатрию выписать, а ты парень разумный, просто надо немного восстановить нервную систему от стресса, — подобные фразы тоже звучали не раз и словно обесценивали всю серьёзность положения Чуи. — А как там с «тёмной» стороной твоих сновидений? — хах, забавная формулировка теперь фигурирует в адрес его кошмаров и приступов.       — Вы и так знаете, что под препаратами всё отлично, — недовольно бурчит Чуя себе под нос. И правда, под лекарствами он мог быстро уснуть, не задерживаясь в том самом состоянии «риска» словить очередную паническую атаку. Но и совсем избегать этих приступов было невозможно, но за последнее время слишком часто около него стали упоминать слово «психиатрия», и вот именно тогда Накахара научился держать язык за зубами.       — Их тоже нужно принимать в меру, иначе вызовет привыкание и будет лишь отравлять организм, так что всю жизнь на них не проходишь. Попробуй как-нибудь оставить какой-нибудь ночник и заснуть самостоятельно. На вот пока, порисуй, — кажется, словно врач стебётся, оставляя Накахаре напоследок блокнот с карандашом, сразу покидая палату. Чуя лишь фыркает, воротя нос на это предложение.       С тех пор Чуя очень много рисует. На первый взгляд это занятие показалось ему даже очень смешным, пока он наконец не подавил свою гордость и не взял в руки карандаш. Вместо каких-то там записей, которые ему предлагалось делать, словно вести личный дневник в семнадцать годиков, он стал рисовать. Много. Целая куча лиц, из его снов, что-то зарисовано прямо в моменте. Где-то на скорую руку прямо спросонок, пока образ был в голове, а на что-то он мог убивать часы напролёт и получалось очень даже прилично.       Многие из этих зарисовок он прятал, считая их слишком личными и, пожалуй, впечатляющими по своей исторической структуре. Всего пара-тройка были продемонстрированы психологам, дабы этим сказать, что ему «лучше». Такие откровенные рассказы о том, что ему снилось, становились реже, потому что Чуя перестал видеть толк в их озвучивании, и лишь его зарисовки могли смотреть на него с искренним пониманием.       А ещё, с тех же пор, Чуя стал спать с ночником, либо и вовсе с включённым светом. И не то что бы это сыграло существенную роль, приступы всё равно иногда случались, и более важное значение их предотвращения играли всё же препараты, но так Чуе было спокойнее. И никто этому не возражал ни в больнице, ни уже позже дома.       Его отец тоже по специальности врач, только вот по части хирургии. Да, несомненно, Мори Огай прекрасен в исполнении своей работы, но и в других видах медицины, соответственно, разбирался. Поэтому было пару моментов, когда он утверждал, что, хотя бы после засыпания Чуи, нужно выключать источники света, дабы не создавать стресс организму во время сна. И, конечно, из двух зол стоило в итоге выбирать меньшее, и после того, как у Чуи случился натуральный сонный паралич, все вопросы официально отпали.       Помимо препаратов для сна, которыми Мори просил сына не злоупотреблять, а использовать лишь по необходимости, Чуе также назначили курс лекарств на ближайший месяц, после чего нужно будет показаться врачам и уже точно утвердить необходимость и сроки принятия данных средств для сердца.       Обживаться в, теперь новых для него, стенах дома долго не пришлось. В силу его состояния, Мори настоял на смене обстановки, чтобы Чуе не пришлось сталкиваться с недопониманием и другими трудностями, где кто-то что-то о нём знает и может обернуть это против него. Адаптация в этой жизни не должна была быть по мнению Огая настолько сложной, представив какое давление могло оказать некое ощущение, что другие знают Чую лучше, чем он сам, и кто угодно мог ему начать что-нибудь навязывать лично от себя.       Что-ж, жизнь целиком и полностью начинается с нового листа. В «старом» доме Чуя, по меркам своей осознанной памяти, прожил недели две, может даже чуть больше. Хоть эти две недели и были началом учебного года, у Накахары был своеобразный промежуток времени реабилитации и, помимо физических показаний, в силу его амнезии, нужно было убедиться и в обычных функционированиях головного мозга в обычной повседневной среде. Понятно, что не всё гладко, но намного лучше, чем можно себе представить. Умственные способности — это само собой проверялось, и всё было крайне замечательно, почти также и с социумом. Проблем кроме ранее описанных факторов у Чуи не наблюдалось.       Ещё примерно полторы недели понадобилось на переезд, и оставшиеся пару дней были даны Чуе, чтобы наверстать упущенную программу за целый первый месяц учёбы. Не всё даётся так просто, но Чуя усердный парень и условия ему не помешали относительно вновь влиться в ритм жизни, к чему Накахара очень сильно стремился с самого начала.       Прямых проблем с окружающим обществом у него по-прежнему не было, но где-то в глубине души сидел какой-то чертёнок, который вечно шептал рыжему всякие навязчивые, не самые хорошие мысли, доходившие как минимум до внутренней паранойи.       Чуя боялся даже на другом месте жительства встретить кого-то, кто знал его, но Накахара совершенно не сможет вспомнить этого человека. Почему-то амнезия стала каким-то комплексом, из-за которого Чуя чувствовал себя безумно глупо. Вот, порой, засматривается на прохожего на улице: «А что, если он меня знает? Видел когда-нибудь и сейчас окликнет? Или вовсе смотрит осуждающе, потому что я не поздоровался?». Мысли иногда доходили до абсурда, и Чуя старался повторять, что он себя накручивает, и это полный бред, но полностью избавиться от этого чувства просто невозможно. Словно у него на лбу написан его диагноз, и все могут лицезреть это, кроме него самого.       В такие моменты он становился более раздражительным, готовым в случае чего защититься и прирезать любой разговор. Это ощущение не слишком прямо навязчиво, но преследовало его все эти дни, давая расслабиться только в одиночестве своей комнаты, когда светло и он проводит своё время за рисованием очередного сновидения.       Лица, пейзажи, какая-то динамика — это всё было похоже на сказку, которую никак не хочется просто отпускать. Понемногу даже начинала набираться пока ещё небольшая стопка его ваяний, но такими темпами предвещала ещё значительно подрасти. Часто Накахара зависал в своём увлечении часами, забывая включить свет, когда уже начинало темнеть, из-за чего Мори твердил, что он такими темпами посадит себе всё зрение.       — Чуя, передохни немного, я принесла тебе ужин, — говорит Коё, появившаяся в дверном проёме его комнаты с тарелкой паэльи и чашкой чая в руках, ставя это всё ему на стол и сразу включая свет в уже достаточно потемневшей комнате.       — Спасибо, не стоило, — произносит Чуя, откладывая карандаш в сторону.       Накахара не мог судить наверняка, но ему явно казалось, что родители немного перебарщивали с его опекунством после случившегося. Это, конечно, было обоснованно достаточно вескими аргументами и даже более чем. Но, как и любому всё ещё подростку, Чуе порой казалось, что его излишне окружают со всех сторон. Да, иногда он нуждался в этом, но открыто не признавал. И по поводу подобных мелочей как-то отнекивался, мол, не стоит себя утруждать, когда он сам в состоянии сделать что-либо. Он же в конце концов не инвалид.       — А так ты совсем из своей норки не вылезешь, — подмечает Озаки и, возможно, она немного права. — Помни, что сегодня должен хорошо выспаться.       — Помню, — невозмутимо отзывается Чуя, взяв в руки горячий чай.       Достаточно быстро пролетела пара дней дома и, конечно, пара не таких быстрых недель в больнице. Наконец, пора бы полноценно вернуться в колею бурлящей жизни, при чём в самое жерло социума. С одной стороны, Чуя прекрасно знал, что и как учат в школе, имел все знания на «отлично», но с другой, прямых воспоминаний тоже не было, и возвращаться, пускай и в другую школу, было как-то волнительно.       — Если почувствуешь себя плохо? — даже как-то резко начинается очередной «блиц-опрос», но учитывая, что Чуя уже очень давно слышит эту цепочку расспросов, отвечал он на которую, кажется, уже около нескольких сотен раз, сейчас неудивительно, что Коё без прелюдий перешла сразу к сути.       — Схожу в медпункт и поставлю вас в известность, — едва ли не закатывая глаза, мямлит Чуя, отпивая несколько глотков из чашки. — И не нагружать себя, я помню, — опережает Чуя предположительно следующий вопрос. Озаки одобрительно кивает его блестящему мышлению наперёд, хотя это, наверное, было просто очевидно.       — Чуя, я понимаю, что ты относишься к этому не так серьёзно, но стоило бы… — вновь начинает Озаки, когда видит несильную заинтересованность Чуи в их диалоге.       — Я более чем серьёзен, — прерывает её Накахара, посмотрев ей всего лишь в глаза, а ощущение, что в самую душу. — Всё будет в порядке, мне давно не семь лет, чтобы слушать подобные наставления.       — Но такое и тогда тоже могло с тобой случиться! — возражает Коё, окинув Чую упрекающим взглядом, но всё равно на первом плане были банальное беспокойство и забота.       — Тем не менее не случилось, — продолжает Чуя, отставляя чашку в сторону. — Когда отец планирует заглянуть с таким же расспросом? — невозмутимо интересуется Накахара, зная наперёд, что без этого никак.       — Он зайдёт утром, — отвечает Коё, не удивляясь этому вопросу и не тая факта, что это действительно произойдёт. — Это всё для твоего же блага.       Ох, сколько раз он уже слышал эту фразу, что сейчас просто кивает головой, лишний раз не повторяя вслух одно и то же.       — Тогда как следует отдохни и не волнуйся, — это кто ещё тут больше волновался? Чуя вообще даже не особо думал что-то на этот счёт. По крайней мере сегодня.       Коё целует его в лоб, прежде чем выйти из комнаты и оставить Чую наедине со своими мыслями. Опять же, Чуя понимает за что родители могут так беспокоиться, и, понятное дело, что это лучше, чем если бы им было полностью всё равно на его состояние. Но этого было слишком много, и такое «особое» отношение в его сторону, заставляло его чувствовать себя не таким, как все. И в данном случае не в приоритетном смысле, а словно белой вороной в нормальном обществе, стать частью которого он так стремился.

      ***

      Ночью, как это назло всегда бывает перед важным или хотя бы просто отличающимся днём от всех остальных, вереницы мыслей крутились в голове мутным водоворотом, не давая сразу уснуть даже после приёма препаратов. Чуя вовсе не нервничал, если это можно было бы свалить на это, скорее это всего лишь где-то в подсознании мелькали картинки возможных поворотов событий завтрашнего дня и настолько навязчивые мысли, что было просто невозможно игнорировать.       Гаденькое предчувствие сидело тяжким грузом в груди и предвещало очередные отголоски приступа, но в какой-то момент, видимо, высшие силы сжалились над рыжим, и лекарство подействовало должным образом, погружая Чую в очередной красочный сон, с теми же людьми, что и в прошлые ночи.

***

      Просыпается Чуя от звона будильника, правда тот трезвонил уже около пяти минут подряд. Само по себе это отнюдь не критично, и Накахара совсем не опаздывает, но эта ситуация даёт яркое представление о том, насколько более крепким сном он спит, благодаря действию препаратов в данную ночь в виде всего одной таблетки. Ранее ему не приходилось вставать по будильнику, соответственно понять воздействие препаратов на длительность действия крепкого сна не доводилось.       Самое обычное утро среднестатистического школьника, в плане коротких утренних сборов. Как и предполагалось, Мори успел сам зайти к Чуе в комнату, прежде чем тот сам хотел отправиться на кухню, чтобы позавтракать. Совершенно ничего нового — прогон по старым вопросам его самочувствия и разбора того, как поступить, если почувствует себя неважно.       Чуя хотел, чтобы это заняло как можно меньше времени, но так быстро отвертеться не получилось в силу того, что это «контрольный» опрос перед «выходом в белый свет». Да и вопросы у Мори, с точки зрения медицины, какие-то более извилистые, отчего Чуе действительно приходиться задуматься, прежде чем ответить.       Когда итоговый опрос наконец окончен, у Чуи всё ещё есть время, чтобы особо не торопиться, но прийти пораньше, как он изначально и планировал.       За завтраком ещё раз Чуя прошёл опрос от матери по содержимому его рюкзака, словно он идёт первый раз в первый класс, а также вновь отказался от их сопровождения. Ну в самом деле, мальчику семнадцать годиков, а не семь, чтобы ходить с ним за ручку.       Идя по улице, Чуя не испытывал ничего необычного. Будто всё так и должно быть, а оно ведь и было, даже если он не помнит напрямую. И Чуя был крайне благодарен этому чувству полного спокойствия, которое продлилось ровно до тех пор, пока он не достиг здания школы.       Накахара не какой-нибудь параноик, так что никаких панических атак или чего-то вроде этого. Скорее такая плотная и многочисленная толпа людей просто отталкивала, а внутри завязывался неприятный тугой узел, тяжело давящий на грудь. Но в первую очередь Чуя здесь ради себя самого, со своими целями, и его провал в социализации в обществе не должен повлиять на его собственную человеческую личность.       Задача найти нужный кабинет не составила никаких проблем, он зашёл прямо вовремя и, выискав взглядом свободное место, сел за третью парту среднего ряда, поспешно выудив из рюкзака учебник, записную тетрадь и немногочисленные письменные принадлежности.       Сказать, что он даже не особо обратил внимание на людей в его классе — это ничего не сказать. Его максимум заканчивался на том, что он мог сконцентрироваться на образе учителя, а его оглядки по сторонам, будто он изучает людей, были уже какой-то интуитивным инстинктом, потому что смотрел он буквально сквозь всех этих человек.       В самом начале урока, как обычно где-то на задних партах, находится человек, готовый повздорить с учителем в начале дня, отчего всем в классе приходится выслушивать старую шарманку про «отдельное приглашение». Чуя и сам не знает, откуда берёт это «как обычно» в своей голове, но у него ни на секунду не появляется чувства, будто это что-то новое в его жизни. Это как когда отвечаешь на вопрос, называя верное определение того или иного слова, а в пример ничего не можешь произнести, просто зная про существование этого определения.       Послушав короткую речь в пол уха, наконец можно было садиться. Накахара также несказанно рад, что это уже одиннадцатый класс, где учителя не выделяют новеньких, не просят представиться перед всем классом, да и в целом сверстников не так интересует новое лицо на столь поздних сроках обучения, как это бывает в начальной школе. Если бы такое произошло, Чуя бы точно в обморок свалился от непонятного напряжения внутри и ощущения ватных ног, которые теперь он потирал друг об друга, чтобы циркуляция крови в них пришла в норму.       Точно такие же люди встречаются ему на улице и, как бы он в душе ни загонялся, они всё равно воспринимались как-то более спокойно. Чуя знал, что не боится людей как таковых, что они могут ему что-то сделать или что-то в этом духе. Здесь, как бы он не отрицал и не предпочитал делать вид, что сам не знает ответа на этот вопрос, дело было в том, что он боялся, что это самое общество его не примет. И нету чёткой причины, с чего он это взял, лишь морально чувствовал, что не просто выбился из колеи жизни, а скорее вылетел из неё навсегда.       Отсюда берётся и страх встречи с кем-то, кто знал прошлого его. Он не сможет в полной мере быть тем, кем был раньше, он не знает какими чувствами обладал, чем руководствовался при принятии важных решений и даже значение знакомых людей в своей жизни он не мог знать.       Может у него были друзья? Хотя, в эти моменты такую мысль перекрывал тот факт, что, если бы они были, то, наверное, связались бы с ним, или как минимум у Накахары были бы записаны их контакты. А так, похоже, либо до него никому не было дела, либо он был каким-нибудь плохим человеком, и даже рассказы родителей не могли сгладить этого факта, ведь кто знает, насколько разным может быть человек дома в кругу семьи и во внешнем мире с «друзьями».       Он боится осуждения со стороны таких людей, потому что даже если Чуя был до этого не слишком приятной личностью, то теперь он же другой? Он колоссально изменился в плане того, что аж не может помнить своих прежних поступков, поэтому высока вероятность, что и мыслит он совершенно иначе.       Предполагался и другой расклад — он боялся не оправдать чужие ожидания, или же воспоминания о прежнем себе. В стычке с таким, ранее знакомым человеком, Чуя не смог бы поддержать диалог, «вспомнить былое», посмеяться с какой-нибудь ранее общей шутки. Ему буквально пришлось бы просто заново знакомиться, соответственно, и этому человеку точно также, а с таким же успехом проще познакомиться с первым прохожим на улице. И тогда толку от общения с Чуей у него также было бы просто ноль.       Проваривая всё это в голове, становилось только ещё больше не по себе, поэтому сейчас наилучшей идеей было сосредоточиться на голосе учителя, а не на собственных загонах. Относительно ему даже удалось это сделать, и со стороны он может походил на какого-нибудь трудягу, потому что он старался не поднимать головы и не смотреть по сторонам, чтобы снова по счастливой случайности не начать уходить в себя опять к этим негативным мыслям.       Походит на синдром избегания, но, по его мнению, это, так или иначе, лучше, чем открытая нестабильная истерия. К тому же, играли роль его убеждения о том, что он такой же человек, как и все. Он стремится к этому.       Да уж, и все выше перечисленные мысли у человека, который сам рвался к социуму, заверяя родителей, что всё более чем замечательно. По крайней мере, в какой-то момент по ощущениям всё стало немного получше и удалось сосредоточиться на уроке, который, как ни странно, показался Чуе целой вечностью.       Наконец-то звенит звонок, и все начинают собирать свои вещи. Только сейчас Накахара понимает, насколько всё-таки был напряжён всё это время, что аж за весь урок почти не двигался, не считая нервного потирания ноги об ногу, отчего один из шнурков на кедах даже развязался. Просто блеск.       Также расторопно собрав свои вещи в рюкзак, Чуя садится обратно на стул, чтобы перевязать распустившийся узел на шнурках кеды, и его чуть ли не током пробивает, когда он слышит, как кто-то окликнул его по имени и фамилии. Первая мысль — это ему показалось, но он также незамедлительно поднимает голову, рассеянно оглядываясь в ту сторону, откуда последовало это обращение.       Хорошо, что ему не послышалось, и он пересёкся взглядом с одним из одноклассников, в упор смотрящего на него. Ну, хорошо в том плане, что до нервозных звуковых глюков Чуе ещё далеко.       И так, своё имя Чуя ещё никому здесь не называл, учителя не могли, наверное, говорить о нём ещё до самого прихода Чуи. Но ведь, возможно, о новом ученике же как-то узнают, соответственно и базовую информацию вроде имени и фамилии могли разгласить? Но кому понадобиться запоминать это? Или этот смельчак просто решил первым из всех присутствующих узнать, чего стоит новенький, вклинившийся к ним в последний год обучения, и то спустя месяц от начала учёбы?       Чуя, ты слишком много думаешь.       Внешне за это время он лишь похлопал глазками, не шелохнувшись с места, а тот парень успел уже подойти и встать напротив него, облокотившись спиной об впереди стоящую парту.       — Да? — заторможено подаёт голос Чуя, потому что, наверное, стоило отреагировать хоть как-нибудь. Накахара сразу подмечает это как свой первый прокол, словно он реагирует так, как-будто с луны свалился. Он поджимает к себе одну ногу, ставя её на край стула, на котором сидел, чтобы отвести взгляд по направлению к развязавшемуся шнурку, делая вид достаточно сосредоточенного человека.       — Утречка, Чуя, ты тут случаем ничего не… — начинает этот парень, и у Чуи сердце в пятки уходит от его приятельского тона и такого обращения, словно они здороваются каждый Божий день.       — Мы знакомы? — выпаливает рыжий, и, кажется, в этот момент у него просто сдали нервы на всё накопившееся напряжение. А ведь мог бы не выпендриваться и сидеть сейчас дома. Молодец Чуя, ещё и поднял на него такой подозрительный взгляд, словно рассекречивает какого-то вражеского шпиона, как паникёр фигов. Именно так и поступают при знакомстве с человеком, блеск. Хотя кто его знает, что, если опасения Чуи верны?       — Ты знаешь, я не думаю, но можно сказать и так… — что-то начинает этот парень, а Чуя будто вовсе его не слышал, судорожно соображая, как ему исправить ранее брошенную фразу.       — Прости, — первое, что приходит на ум и звучит до боли банально, как в каком-нибудь кино, где у героя заплетается язык, и он начинает нести всякую чушь, а зрители думают, насколько это нелепо выглядит. А вот сейчас Чуя даже подумать об этом со стороны не имеет мгновенной возможности, потому что в жизни нужно действовать в моменте. — Я не совсем то имел ввиду. Просто подумал… — что где-то видел тебя? Что ты где-то видел меня? Что есть что-то о чём помнишь ты, а я нет?.. — А тебя как звать? — Нет, ну ты Чуя просто мастер выходить из положения. Кажется, пора пересмотреть те самые фильмы, с неловкими и до боли глупыми моментами и искренне посочувствовать героям-неудачникам. Сам же Чуя сейчас опускает ногу, прекратив мучать несчастный, давно завязанный шнурок меж своих пальцев, перейдя к ворошению удлинённых прядей рыжих волос.       — Осаму Дазай, — отвечает ему парень, и Накахара ещё пару раз проговаривает это в своей голове, дабы запомнить и потом лишний раз не переспрашивать. — Ты думаешь мы знакомы? — Ну всё, приплыли. Теперь Чуя точно будет слыть каким-нибудь фриком, хотя кто тут ещё фрик, чтобы такое переспрашивать?       — А ну, я не думаю… Но можно сказать и так, — теперь Чуя даже не замечает, как его утянули в водоворот словесных игр, заставив неосознанно повторить чужую фразу. Переваривает это мозг Накахары только уже тогда, когда он встаёт со стула, чтобы направиться к выходу, и многозначительно косится в сторону этого Осаму, который словно издеваясь ещё и ухмыляется. При чём даже в смене своего пространственного положения, Чуя по-прежнему довольствуется видом на него снизу-вверх, едва не задирая голову в потолок.       Да он явно пользуется положением! При чём, если он блефовал, и на самом деле, так или иначе, знает Чую, то это вообще отвратительный расклад. Он всё время использовал какие-то неоднозначные обороты речи, а Чуя, в силу растерянности, даже не дослушивал их. Впредь нужно собраться с мыслями и вести себя нормально.       — Ну что-ж, тогда может познакомимся вновь? — усмехается шатен, и Чую, соответственно, напрягает эта ощутимая доля издёвки, хоть тот и не произнёс ничего такого напрямую. Накахара принимает этот вопрос за риторический, но тут же хмурит брови, когда Дазай протягивает ему руку в стиле джентльмена девятнадцатого века, и получает в ответ испепеляющий взгляд Чуи из разряда «ты-какого-хрена-от-меня-ждёшь-актёр-погорелого-театра?». Ну этот взгляд хотя бы читается знакомыми чертами на лице Чуи. Привычными.       Может, конечно, это не самый лучший манерный тон для первого знакомства со стороны Чуи, но он просто обходит его с безразличным выражением лица, не оценив этот чудоковатый юмор. Вот теперь рыжей голове предстоит нервно гадать, пошёл ли с ним на контакт какой-то придурок парень со своеобразной манерой общения или это Чуя с первых секунд провалился в миссии «пойти на контакт с социумом».       Первый вариант, конечно, привлекательнее, но второй больше настораживает, опять впутывая в цепочку неприятно-вязких мыслей, из которых его также мгновенно вырывает обращение учителя задержаться. Супер. Нет, ну, даже в силу возможностей он ещё ничего не мог натворить, значит следует вывод, что это просто беседа.       Чуе приходится остановиться возле учителя, так и не достигнув дверного проёма, пропустив в него этого мутного парня, который последним вышел из кабинета. Учитель прикрывает дверь, хотя ещё мгновение назад говорила, что ей нужно скорее закрыть кабинет. Благо, Чуя уже вроде не так тушевался, и техника «вдох-выдох» сработала, хотя и без этого Накахара же не совсем настолько психологически расшатанный человек.       Учитель проходит за свой стол, открывая классный журнал и, взяв ручку, в то время как Чуя проследовал за ней, встав напротив.       — Ты у нас новенький посреди года, назови имя фамилию, потому что, как погляжу, в электронную базу данных тебя ещё не занесли, — начинает женщина, взглянув на почти замершего на месте Чую.       — Накахара Чуя, — на автомате произносит он, и, несмотря на возможное напряжение, этот короткий диалог давался ему в сто крат легче. Пока учитель записывала это в свой журнал, Чуя расправил плечи, наконец-то за всё это время начав выглядеть уверенно.       — Нечасто переводятся на последнем году обучения, откуда ты к нам такой свалился? — это прозвучало очень доброжелательно, и, кажется, Чуя просто имеет дело с очень разговорчивым учителем как-никак русского языка и литературы. Забавно, и почему в Накахаре щёлкает только сейчас тот факт, что он беседует с классным руководителем?       Ответ на самом деле не такой уж и замысловатый, потому что в стенах дома самоуверенность Накахары была просто отменной, в отличии от нахождения среди других людей. Кого вообще волнует, как легко у него может вылететь всё из головы?       — А это долгая история, просто переехали и вот так получилось, — отмахивается Чуя, потому что первое: в чём смысл вести об этом беседу, второе: Накахара сам в этой теме ходит по безумно тонкому льду.       В конце концов, он даже не особо помнит прежнее место жительства, просто потому что провёл он там от силы две недели, и ввиду своего состояния даже не выходил там целенаправленно банально гулять и общался только с родителями, находясь в четырёх домашних стенах. Это только теперь его вынудили зазубрить новый адрес, что теперь хоть посреди ночи его разбуди, и он незамедлительно всё продиктует. Это, конечно, в целях безопасности для самого Чуи, по словам родителей «а мало ли что» и тому подобное из этой категории.       — Понятно, ну, надеюсь, в любом случае тебе у нас понравится. Класс, конечно, уже старший, думаю ты сам понимаешь, — если это мягкая формулировка из разряда «ты тут поздновато вклинился в уже сформированный коллектив», то Чуя это определённо прочувствовал. — Но ребята у нас хорошие, да и ты, смотрю, парень приятный, — приятный… Как же. Мысленно Чуя отмечает, что он сказать-то успел только пару фраз, а вообще любой бы на его месте скорее всего вёл бы себя точно так же.       — Спасибо, — вопреки своим мыслям, Чуя немного улыбается краешками губ, будто это самую малость его смутило, а на самом деле он мысленно отсчитывал, сколько времени перемены он успел потерять, чтобы ещё найти нужный кабинет.       — Хочешь чаю? Я сейчас всё равно буду себе заваривать, — «ещё лучше» — думает Чуя, когда она достаёт чайник из ящика под учительским столом.       — Нет, спасибо, я, наверное, лучше уже пойду, а то ещё кабинет не успею найти, — старается замять весь этот диалог Чуя, медленными шагами ступая назад ближе к двери выхода.       — Ой, а сколько времени-то до звонка уже? — вдруг посещает такая мысль учителя, и она смотрит на экран своего телефона, как и Чуя, видя что осталось восемь минут, что не так мало, но он изначально не планировал здесь задерживаться. — А какой у вас сейчас урок? — интересуется она, — каждый год вам ставят это расписание шиворот на выворот, — уже тише добавляет она, копошась в каких-то бумагах.       — География вроде, — пытается припомнить Чуя, начав искать расписание в своём телефоне, хотя изначально и его он тоже пытался заучить.       — О, это тебе нужно на третий этаж подняться и самая дальняя дверь коридора, — начинает объяснять женщина, а Чуя также оживлённо кивает, приближаясь к двери с выражением лица из серии «спасибо-я-разберусь-отпустите-с-миром-пожалуйста». — Заходи если что, тут ребята приходят на переменках посидеть, чаю попить, — Чуе наконец удаётся добраться до дверной ручки и открыть дверь, ступая за порог кабинета.       — Обязательно, — произносит он, выходя в коридор задом, и едва не вздрагивает от близкой стычки глаза в глаза всё с тем же одноклассником, прислонившимся спиной к стене прямо у двери. При чём так ненавязчиво по всем фактам ожидающего Чую.       — О, Осаму, как раз проводи Чую до нужного кабинета, — сразу произносит учитель, так же внезапно подошедшая к двери, видимо, для того, что бы всё-таки закрыть её на ключ, но с внутренней стороны. — Только смотри, нам никаких происшествий не нужно, так что посерьёзнее, — несмотря на то, что ещё в самом начале учебного дня она его отчитала, сейчас это, видимо, не играло никакой роли, — Чуечка мне если что всё потом расскажет.       Стоп.       Во-первых, когда это все вокруг начали так миленько обращаться к Чуечке, во-вторых он бы и сам благополучно дошёл, а в-третьих какого чёрта?       — Об этом не стоит беспокоиться, я сама серьёзность, — Дазай клятвенно поднимает одну ладонь, а затем эта же рука каким-то лесом оказывается на макушке Чуи, уничтожая его укладку в пух и прах, — Чуечка будет в полном порядке.       Чуя не хочет открыто огрызаться, но делает шаг в сторону, хлопнув своей ладонью по обнаглевшей руке в своих волосах, показушно начав поправлять безвозвратно растрепавшиеся пряди огненных волос. И вообще, в целом не самое «приятное» ощущение, когда говорят о тебе в твоём присутствии, и сразу хочется задать вопрос: «а меня спросить не хотите?».       Вообще Дазай на своей памяти не отличался ответственностью в этом «коллективе», но опять же, кто знает каким был прежний Дазай здесь. Зная самого себя, он должен был быть самой гениальностью, и, наверняка, окружающие заметили перемены в его характере после лета.       — Вот и хорошо, очень на это надеюсь, — проговаривает учитель, снова глянув на время. — Ну всё идите, а то до звонка осталось всего ничего.       — За таким приятным парнем глаз да глаз, — горделиво поправив свою каштановую гриву, ухмыляется Дазай.       Так этот наглец ещё и подслушивал всё то время за дверью? Что, кстати, судя по всему, заметил только Чуя, посмотрев на него недовольным взглядом, стиснув зубы из-за осадка после испорченной причёски.       — За тобой самим нужен глаз да глаз, — отвечает ему женщина, заходя обратно в кабинет. — Чуя, я на тебя рассчитываю, — напоследок говорит учитель, скрываясь за дверью, а вместе с этим оторвав Чую от его занятия — прожигания взглядом дырки на этой ухмылочки, и успевает только в очередной раз кивнуть.       Даже особо ничего толком не произошло, чтобы послужить причиной такому стремительно растущему раздражению внутри Чуи. С одной стороны, это было лучше, чем его сжатость в самом начале дня, а с другой — наживать себе врагов в первый день учёбы, тоже не радужная перспектива. Будто это всё вообще происходило рефлекторно, и было в этом что-то такое, подозрительное что ли. На секундочку Чуя ещё не списал со счетов факт, что его водят за нос, и на самом деле они уже где-то пересекались.       — Подслушивать никто не просил, — сразу бросает Чуя, повернувшись к нему полубоком.       — Чуечка, тут же совсем двери картонные, я уверен, что это весь коридор слышал, — лукавит Осаму, и, пожалуй, со стороны можно сказать, что он заметно так оживился в собственном поведении. Всё равно всё здесь похоже на постановку, и так, видимо, сложилось, что Дазай может играть в ней как захочет, пускай и не совсем с теми людьми, чей образ он видит перед глазами. Представить, что всё это прототипы, куклы, копии тех, кого он помнит, было несколько проще, и вообще, чем тебе не совмещение с моральным отдыхом?       — Не называй меня так! — единственное, как сейчас может огрызнуться Чуя, но разве кто-то будет его просто так слушать?       — То есть, незнакомой тёте можно, а мне нет? — театрально возмущается Дазай, делая это так заметно, что не похоже, что бы изначально он планировал скрыть фальшивость своих действий.       Это сейчас над Чуей так искусно издеваются или как это ещё назвать?       — Ты мне тоже не такой знакомый знаешь ли, — цедит сквозь зубы Накахара, и о Боги, Дазай, конечно, не признает, но он в какой-то мере скучал по такому испепеляющему взгляду. А ведь он мастер нарываться, так что все звёзды сошлись, и быть может это измерение не такое плохое, каким оно показалось Дазаю на первый взгляд.       А ведь многое сейчас вертится на языке Дазая, но этому, видимо, не суждено быть озвученным, потому что это не прописано в «правилах игры», как сам стал называть это место Осаму. В данный момент, конечно, преобладает высказывание, что они более чем знакомы, но, возможно, даже не с этой версией самого себя… И так, очередной дохлый номер в голове Дазая.       — Я же предложил познакомиться, разве нет? — невинным голоском уточняет он. — Что-ж, если ты забыл, тогда познакомимся вновь? — снова эта дурацкая фраза из его уст, а ведь Дазай даже не представляет, что словом «забыл» режет слух им обоим. — Теперь я могу называть тебя так, Чуечка, — теперь это намеренно сказано так слащаво, чтобы нарочно позлить Накахару. Прямая провокация!       — Нет, — выдавливает рыжий, разворачиваясь и делая несколько шагов вдоль коридора, попутно доставая из кармана телефон, чтобы уточнить в какой кабинет ему нужно идти, в этом раскладе самостоятельно.       — Лестница, вон та-а-ам, — достаточно громко протягивает Дазай, указывая пальцем ровно в противоположную сторону.       Точно. Третий этаж.       Чуя шумно выдыхает, выразившись не слишком прилично себе под нос, и, развернувшись на пятках, шествует в другую сторону.       — Сам разберусь, — упрямо ворчит Чуя себе под нос более громким шёпотом, когда проходит мимо Дазая.       — Ага, как скажешь, — снова сменившись на слащавый тон, отзывается Дазай, последовав к лестнице за ним. — Не-за-что — отчеканивает Осаму по слогам, будто его «подсказка» направления была какой-то заоблачной помощью.       — Бесишь. Скройся, — парирует Накахара, просто потому что ему особо нечем больше выразить своё недовольство.       — С радостью, но вот незадача… Тебе нужно ровно туда же, куда и мне, — пожимает плечами Осаму, умудрившись даже обогнать Чую на лестнице.       На этот раз Чуя действительно лишь молчит в ответ, стараясь больше вообще не смотреть в сторону этого чудоковатого нервоизводителя.       Хотя в какой-то момент его даже ранил укол совести, быть может нужно было изначально как-то проще реагировать? Чуя замечал за собой мимолётную вспыльчивость, но не мог предугадать как далеко она у него зайдёт. Может он просто завёлся на пустом месте, а этот парень просто со стальными нервами и по доброте душевной не обижается на него? Но здесь же явно подмешано что-то ещё, да и кто должен ещё извиняться?       В силу своего положения, Чуя привык винить себя, потому что считает, что он не может влиться в стандарты общества, а это от того, что у него есть на то причины в виде всего состояния здоровья. И это достаточно весомый аргумент, чтобы опять погрузиться в себя, и дать себе целый урок до конца осмыслить собственное поведение и, возможно, свои недочёты в общении, но… этот Дазай снова умудряется изменить его мнение, перевернув полярность его мыслей.