Кто ты такой?
12 мая 2023 г., 18:06
Сказать, что Дазай оживился, словно восстав из пепла своих накипевших проблем прошлой жизни, — это ничего не сказать. Пускай, его не вспомнит даже колючая рыжая полторашка, с которой он провёл немалую часть своей жизни, Дазай может установить свои правила игры, вылепив из этого мира всё, что только пожелает.
На самом деле всё было максимально иронично, потому что теперь некоторые воспоминания стали намного ярче, вроде каких-то мелочей, связанных с вязким тёмным прошлым. Например, какая-то мимолётная беседа с Чуей о том, какой могла бы быть их обычная жизнь. Тогда это казалось чем-то вроде невообразимых фантазий. Конечно, когда ты в пятнадцать лет владеешь огнестрельным оружием получше жалких наёмных убийц со стажем, ежедневно оставляя за собой кровавый след, нечто простое кажется либо очень жалким, либо невообразимо недосягаемым.
На подобные разговоры чаще всего выводил вопрос о сути человечности, в то время, когда Чую ещё остро беспокоил вопрос Арахабаки внутри него. Можно ли в целом убийц, вроде них, называть людьми?
Также более откровенные беседы сопровождались бокалом некрепкого спиртного, или временной ломкой Накахары после использования «порчи». Несомненно, огромнейшую часть времени их общения Дазай всячески подкалывал его, дурачился, что приводило к неоднократным гневным взрывам со стороны Чуи, но оба чувствовали, что никуда они всё равно не денутся, и временный игнор после таких вспышек был лишь чистой формальностью.
Сначала Чуя ужасно злился, принимая его выходки за издевательства или издержки взбалмошного характера. Но только со временем понял, что Дазай не просто искусно скрывает свои эмоции, чтобы перехитрить кого бы то ни было, применяя эту тактику каждый раз, он сам блуждает в этом, как в огромнейшем лабиринте, из которого не может выбраться, когда захочет. Он просто не может выразить захлёстывающие его чувства прямым текстом, потому что никогда не имел возможности сделать это раньше, и теперь они выплёскиваются из него этими дикими, непонятными, неконтролируемыми действиями.
Искренние беседы, когда Дазай правда был серьёзен, пожалуй, можно сосчитать на пальцах, тем не менее они сильно врезались в память. Это словно некая остановка времени, отключение из реальности, пауза в конце концов, когда ты просто выслушиваешь, зная, что уже утром этот разговор можно будет просто похоронить, за очередным повседневным «спором» на пустом месте.
В один из таких разговоров, Дазай предоставил Чуе доступ к незаметно стащенным у Мори бумагам, где подробно описывалась способность Чуи, как и сама личность. Действовал ли Осаму из личных интересов или ради чего-то другого, тяжело ли было это или очередные пустяковые фокусы, как давно он имел возможность провернуть такое? Как бы то ни было, это имело немалое значение для Накахары. Они буквально были детьми, которых вырвали из обычного мира, не даровав обычной жизни, а поместив в кипящее жерло из крови и пепла. Хотя оба понимали, что больше им не было где-либо места, может это в какой-то степени их и объединяло. Они могли позволить себе лишь описать на словах свои взгляды на нормальную жизнь.
Тем не менее каким бы Дазай не оказался сегодня, — вредным придурком, кровожадным мафиози или тенью с отголосками нормального человека, — просто это Дазай. Это нормально, что он всегда находится рядом, проникая в миллиметры пространства вокруг Чуи, с чем-то стоящим, глупым или раздражающим, занимая собой всё свободное место, вплоть до крупиц свежего воздуха. Это нормально, неосознанно переглядываться, будто они имеют какие-то общие тайны, желать, чтобы всё оставалось как есть, создавать странный спектакль на публике, ничего с этого не теряя, но и не приобретая ни гроша. Это нормально, потому что между ними всегда было так.
Смерть — понятие растяжимое, не всегда в полной мере осознаваемое. Говорят, физически умирают лишь однажды — раз и навсегда. Кто-то вуалирует смерть как главный страх человечества, кто-то утверждает, что это дар. Смерть — это способность самой сущности всего грешного мира. Она — муки, и она же — покой.
Поговаривают, что умереть можно от отчаянья, и, если моральная смерть существует — Чуя познал её не один чёртов раз.
Сломанное однажды, не сломаешь дважды. Убогое враньё или фраза для тех, кто не познал вкус настоящей, угнетающей душевной смерти. Любую сломанную вещь можно починить, а затем безжалостно растоптать в пух и прах. Вторая смерть, как кинжал в спину, особенно от человека, который пускай и не для тебя излучал свой свет, но дал взглянуть на то, как он выглядит. Он даже не знал, что сделал кому-то вроде Чуи лучше, что всё что стало иметь хоть какой-то смысл в один день просто рухнуло.
И даже в таком случае, Накахара всё равно сваливал всё на свой счёт, что он сам виноват в том, что всегда будет оставаться «номером два», если, конечно, не ещё дальше по счёту. Такую смерть он познал в восемнадцать.
Но вот только самое больное было то, что этот свет невозможно было отпустить, и он продолжал мерцать где-то в прошлом, намеренно угнетая и обесценивая всё то, что Чуя имел в дальнейшем. Хоть и сам он это отрицал, не зная какое ещё объяснение своему состоянию можно дать, всё это полностью подтвердилось в момент его физической смерти, когда буквально была мельчайшая доля мгновений, чтобы успеть осознать происходящее.
уе.блюдком самовлюблённым придурковатым выскочкой Чуя хотел извиниться?
Над ним натурально издеваются, прикрываясь какой-то необъяснимой… харизмой что ли? И это невозможно не заметить. Какого лешего он к нему вообще цепляется? Похоже, что Накахара и впрямь из тех счастливчиков, которым первым делом выпадает знакомство с подобными индивидуумами, и здесь дело вовсе не в Чуе. Хоть какая-то приятная мысль за сегодня.
А со стороны Дазая, весь поворот событий был крайне занятным. Одновременно острый укольчик в душу от обычного знакомого облика, но также это наводило на другие светлые мысли. Во-первых, в данный момент остановимся на банальном чувстве ностальгии, в конце концов давно не хватало чего-то такого колючего возле себя, тем более что на его действия была именно такая реакция. Неподдельная, самая натуральная, которая слабо, но ссылалась исключительно на оригинального Чую.
Дазай по природе своей ищет, нуждается в неожиданностях, каждый раз играя с собственным разумом, чтобы наткнуться на вещи, которые не может предвидеть. Только в такие моменты он может почувствовать себя обычным человеком, а это даёт смутное, но всё-таки понятие о жизни.
Иронично, что это место, этот мир и это не изуродованное положение в обществе приносят дискомфорт, заставляет думать о том, о чём раньше вовсе не задумывался, в моментах пробуждает что-то вроде совести, но также по своим неожиданностям — это просто рай наяву, если такой существует конечно. Дазаю было бы неудивительно, если бы это просто была первая загадка, превзошедшая все его ожидания.
Но Боже, Чуя, знал бы ты сколько неожиданностей и логичных мыслей принесло твоё появление в нужное время в нужном месте для Осаму. Тут и правда можно было бы светиться от счастья, что по непонятной причине стало отображаться на прожигании взглядом Дазая Чую. Недаром говорят, что позитивные мысли прибавляют энергии, и теперь Дазай в кои-то веки наслаждается всей этой картиной, попутно вытворяя всякую бессмыслицу, дабы вывести на, не важно какую, но эмоцию со стороны Чуи, как например сейчас на элементарном уроке географии.
С каждым оборотом рыжей головы в сторону Осаму, он невинно улыбался, как какой-то энергетический вампир, питаясь его реакцией и энергией в целом, восполняя свои некогда увядшие силы в этом безнадёжном мире.
Но затем Чую либо в край достало такое поведение, либо он задумался над своей чёрной местью, потому что до конца урока продолжил сидеть тихо. Ну в подобную игру Дазаю играть не впервой, и неудивительно, что он тоже умолкает, ещё раз подтверждая кто его потенциальная цель.
рыжий метр с кепкой Накахара. Дазай сразу спешит вниз по лестнице с крыльца и сквозь небольшую толпу нагоняет Чую уже совсем возле дверцы забора, нагло подцепив его шляпу сзади и обогнав, способствует тому, чтобы ограждение закрылось перед самым носом рыжего, не сразу даже сообразившего что произошло.
— Эй! Верни сейчас же! — успевает на ходу бросить он, замедляемый повторным открыванием калитки на себя.
— Всё такой же безвкусный выбор старомодных вещиц, я даже восхищён! — откликается Дазай, шутливо хмыкнув и напялив сия убранство на свою голову и отбежав на пару метров от забора. — Советую выбрать направления для погони прямо сейчас, — невинно протягивает Осаму, находясь на развилке двух путей.
Чуя был горделив, Чуя был вспыльчив, Чуя знал замашки Дазая несколько лет подряд, и Чуя знал, как реагировать, он знал исход подобных ситуаций, а потому не препятствовал, давая волю любым безрассудным поступкам Дазая, лишь желая показать свою силу, волю и независимость. Но это не тот Чуя.
Не то что бы конкретно сейчас такие простые слова сильно задели Накахару, но он как минимум не привык такое слышать, и весь его сегодняшний «выход в мир», и все его внутренние эмоциональные накопления, его загоны, продолжающие жить где-то в подсознании, смешались в этом же фоновом подсознании завязав тугой узел сомнений в самом себе. Даже такую мелочь вполне можно развить в то самое «непринятие в обществе», и дело вовсе не в том, что у оппонента просто нет мозгов и он ляпнул какую-то ерунду, на которую не стоит обращать внимания, а в том, что Чуя принимает слишком близко любую малейшую критику очень близко к сердцу. Ведь это не ситуация, когда «ты выделяешься, ты уникален и это круто», нет, это что-то вроде «ты выделяешься, не такой как все, фрик без вкуса» и этот список можно продолжать ещё очень долго в силу хода сцеплений одной мысли за другую. Нынешний Чуя находится в положении, когда ему важно заново принять нормы общества, а значит и прислушаться к нему, и на столь ранних сроках адаптации вообще не суть какой дебил кто будет выступать для него в роли окружающего общества.
— Ты оглох? Вернул я сказал, — строго повторил Чуя, выходя за калитку, явно прибывая в раздражении, что очень характерно для данной ситуации, и нежелании выставлять свою вещь, как трофей победителю «мистер быстрые ноги», впрочем, как всегда.
— Ох, какая плохая связь, — издевательски констатирует Осаму, после чего срывается с места, самостоятельно выбрав сторону, по направлению куда они устроят «забег».
А Чуя же, не собиравшийся делать импульсивных действий и вестись на этот детский сад, за считанные секунды взвесил все «за» и «против», насколько это нужная ему вещь, что этот индивидуум может с ней сотворить, каковы шансы добровольно вернуть свою шляпу, и на сознательную холодную голову бросился следом вдоль дороги.
Возможно это был глуповатый, что в силу возраста, что в силу импульсивности и здравого смысла поступок, но Чуя элементарно не успевает об этом подумать из-под пелены беспокойства за свою вещь. К тому же настрой в глазах шатена явно был не такой, что пробежит пару метров и остановится если не увидит реакции, а такой, что убежит и в лучшем случае прикарманит на сутки если не больше.
Хотя это крайне веское заявление, потому что Чуя знает его от силы день и как-то конкретно предвидеть на что способны его поступки он тоже не мог. А уже сейчас, когда они мчались вдоль проспектов, половину которых Накахара не знал вовсе, остановиться сравнимо с тем, чтобы дать слабину, что он выдохся и поднимает белый флаг, фактически в соревновании с самим собой, потому что поступить так, было бы самым разумным в этой ситуации, даже несмотря на то, что он уже «поддержал» бредовую идею «побегать».
В действительности из них двоих эту ситуацию забавной находил только сам Дазай, а Чуя молча проклинал мимолётные мрачные мысли, когда замечал косые взгляды обычных прохожих, так и режущих на взгляд Чуи чистым осуждением. Откровенно говоря, они может сейчас оба выглядели как придурки — два взрослых парня виляют меж людей как шустрые малолетние пацанята.
К счастью дезориентации Чуи во всех направлениях кроме дороги от дома до школы, видимо, Дазай вилял кругами, потому что для Накахары местность из совершенно незнакомой сменялась вполне узнаваемой дорогой и вновь сворачивалась за незнакомым поворотом.
В один момент Дазай останавливается, отступив в сторону, прекрасно заметив, что Чуя чуть ли не врезается в него из-за того что в процессе бега ему удалось сократить между ними дистанцию, ну или же ему позволили это сделать.
Рука со шляпой сразу же поднимается вверх, пока оба переводят дыхание, не в состоянии озвучить и слова, чтобы язык не заплетался и это не звучало, как предсмертные слова с растягивающимися и хрипящими вдохами, после каждого из них.
— Ну как тебе оздоровительная прогулка? — первым произносит Дазай, всё ещё глубоко дыша, но стоя прямо, в отличии от Накахары, наклонившегося уперев ладони в полусогнутые колени.
— Какая к чёрту прогулка?! — сквозь зубы рычит Чуя, пока не так громко, чтобы говорить в полный голос. — На стадионе иди круги наматывай, если на месте не сидится.
— Ну на то эта прогулка и «оздоровительная» — преспокойно отзывается Осаму, лишний раз прокрутив чужую шляпу на пальцах вытянутой вверх руки.
— Уровень твоего здоровья значительно упадёт, если не вернёшь мою вещь, — Чуя в этот момент наконец снова злобно зыркает на него, повернув голову в сторону, и искры буквально так и сыпались у Накахары из глаз.
— Куда уж ещё хуже? — беззаботно пожимает плечами Осаму, ничуть не заинтересовавшись в этой фразе.
— Тебе прямой путь к вратам ада продемонстрировать? — наконец Чуя может выпрямиться и словно вновь встрепенуться, подступив на шаг к Дазаю и зрительно смерив высоту, на которой держали его шляпу, прикинул, что в силу своего роста, вряд ли он сможет дотянуться, оставшись с серьёзным и гордым лицом, а не на цыпочках, прикусив губу в силу напряжения, которое он мог испытать при этом действии.
Тем не менее он демонстративно вытягивает руку вверх, из-за чего вновь создавался видимый контраст роста и предела высоты, до которой мог дотянуться Чуя, на что Дазай на мгновение вскидывает бровь, а затем вовсе совершает полуоборот, опять же никак не реагируя. Накахара, стиснув зубы в этот же момент поддаётся порыву, привставая на цыпочки, но как уже стало известно, это привело только к неловкому шагу в сторону, и пошатнувшись ему пришлось опустить руку, и оставалась буквально секунда до гневного «взрыва», но Осаму как всегда ходя по лезвию, умудрялся полностью чувствовать и предвидеть такие моменты.
— Какие мы грозные, — быстро проговаривает Дазай, лёгким движением опустив шляпу на рыжую голову, при чём почти на самый лоб, будто таким образом он мог остудить последствия своего «развлечения».
Чуя фыркает, поправляя положение шляпы на своей голове, и хочется сказать что-то вроде «в следующий раз можно преспокойно пойти в полицейский участок по причине кражи имущества», но, во-первых, прятаться за спинами полицейских в такой нелепой ситуации просто смешно, а во-вторых какой к чёрту следующий раз?
Только из-за этого Чуя многозначительно промолчал и развернулся, отойдя на пару шагов, наконец оглядывая улицу, на которой они оказались и к великому несчастью на всю его рыжую голову, он её не узнавал. Насколько же много силы воли требуется, чтобы после короткой паузы, стоя спиной к шатену, Чуя оборачивается к нему боком, чувствуя испепеляющую безысходность.
— Где мы находимся? — в пол голоса, и уже крайне спокойнее спрашивает он.
Да, возможно можно было бы попетлять по пройденным улицам, пока он не узнает местность или ещё проще открыть карту на телефоне, но это либо не успело прийти к нему в голову, либо было осознание, что это заберёт куда больше времени и дома его будут ждать родители с серьёзными вопросами, а ещё хуже, если они узнают как их сын умудрился заблудиться в первый же день учёбы, когда Накахара заверял их, что всё у него под контролем. Тогда точно не избежать ежедневного провожания его в школу и из школы, а это крайне унизительная перспектива.
Дазай, молча наблюдавший за каждым телодвижением Чуи, прямо на ходу почти считывая его последующие действия, но от такого вопроса едва сдержал смешок, так как они толком не так уж далеко от самой школы, всего пара домов, что ещё раз доказывало, что Осаму в основном петлял кругами. Но такой серьёзный и вопросительный вид у Чуи — просто прелесть.
— Ох, даже не знаю, как бы до темноты успеть добраться обратно, — протягивает он, не просто преувеличивая, а опять имитируя какую-то издёвку, что снова заставляет Накахару негодовать, независимо от его невыгодного положения. Сплошные эмоциональные качели.
— Уж лучше как-то постараться, — сухо выдавливает Рыжий, воздерживаясь от того, чтобы закатить глаза, или отчаянно не ударить головой об ближайший столб, и пока непонятно чьей больше — своей, от безысходности или его, чтобы побыстрее к сути подводил.
— Мне, к примеру, вон на ту остановку, — протягивает Осаму, тыча пальцем на автобусную остановку, на другой стороне дороги. — Но, если ты настаиваешь, могу сделать исключение, если буду осведомлён, где вы, сударь, проживаете.
— Можно без этого спектакля? — монотонно выдыхает Чуя, мысленно приходя в относительную эмоциональную норму. — Больно нужно мне, чтобы мне делали «исключение», — саркастично произносит Накахара, обозначая пальцами воздушные кавычки. — Просто скажи в каком направлении находится школа и можешь идти на все четыре стороны, куда тебе там надо.
— Ну уж нет, лишних подозрений мне не надо, если забредёшь в канаву, на меня ведь повесят ярлык маньяка, — укоризненно говорит Дазай, снова сократив расстояние между ними на длину вытянутой руки.
— Большим маньяком ты кажешься после этой фразы, — с кислой и саркастичной улыбкой выдаёт Накахара, вообще не оценив этого предложения.
— Да из тебя энтузиазмом от этой мысли так и хлещет! — ухмыляется Дазай, снова вообще не думая об излишней тактильности, взяв рыжего за запястье и почти вынудив быстрым шагом отправиться за ним.
Пускай не сразу из-за очередной неожиданности, но Накахара разрывает этот контакт, демонстративно потирая запястье, словно оно у него испачкалось, а Дазай как всегда не скрывает косого взгляда и насмешливой ухмылочки в его сторону, потому что вспоминает как Чуя делал это раньше, обычно ещё не воздерживаясь, чтобы не бросить какой-нибудь едкий комментарий, вроде того, что «а я ведь только руки помыл», но каждый раз это вызывало откровенную полуулыбочку, когда оба знали, что это лишь формальность.
Не так уж и много стоило пройти, как Чуя вновь стал узнавать местность.
— Я здесь ориентируюсь, ты можешь идти, куда тебе надо, — зачем-то оповещает Чуя, и это звучит даже как-то робко и неловко, учитывая тот стиль речи, которым он говорил совсем недавно.
— Хорошо, — коротко и невозмутимо произносит Осаму, и происходит ровным счётом ничего. Они также оба идут по дороге, и уже непонятно, кто из них направляет их путь.
— Тебе вроде надо было туда, — Накахара указывает пальцем за спину, где ориентировочно осталась автобусная остановка, о которой упоминал Дазай, если конечно не соврал чисто к слову на тот момент.
— Ага, — также коротко и однотонно бросает Дазай, наблюдая за крайним замешательством Чуи на все его ответы, и то, как он не договаривает предложения.
— Ага, — почти эхом повторяет Накахара, смотря под ноги на асфальт, ощущая себя не просто в заблуждении, а в крайне тупом положении, что лучше бы он изначально промолчал. Тем временем Дазай кажется успел насладиться видом того, как Чуя хотя бы пытался скрыть мимолётную растерянность, даже когда терял шанс на то, чтобы услышать полноценный ответ.
— Просто решил пройтись пешком, — мысленно почти сжаливается Осаму, ловя Чую на новой волне каких-то подозрений и мелких вопросов.
— Но ты идёшь туда же, куда и я, — после небольшой паузы всё же произносит Накахара, хмуро сверля взглядом бордюр под ногами, на что следует очередной короткий смешок.
— Нет же, просто, видимо, тебе нужно туда же, куда и мне, — подмечает Осаму, кажется опять применяя поганую игру слов.
Теперь Чуе явно стало ещё неудобнее, и он наконец принимает решение окончательно помолчать. Он разрывался между желанием провалиться под землю, и между тем, чтобы куда-нибудь провалился Дазай. В любом из этих исходов событий, ему бы не пришлось идти в таком напряжении, вместо того, чтобы испытать облегчение, оттого что он вполне успешно пережил этот день, как все обычные школьники его возраста.
Слава всем Богам, что родители Чуи позаботились о том, чтобы новый дом находился достаточно близко к зданию школы, и вскоре Накахара смог молча свернуть с дороги в сторону своего участка к входной двери, почти физически ощущая на себе пристальный взгляд.
— До скорого, Чуечка, — бросает Дазай, спокойно продолжая движение вдоль дороги, словно он просто проходил мимо, не постеснявшись еле видимой ухмылочки одним краешком губ.
— Ага, — тихо рыкнул Чуя только потому, что устраивать конфликт под окнами собственного дома не лучшая идея и потому, что он старается пропустить это мимо ушей, осознавая, что он уже почти дома, где в сто крат тише, спокойнее и безопаснее. Он лишь мысленно ручается, что в следующий раз точно не оставит это без внимания.
Плюсом ко всему, его настораживает ощущение какой-то слежки, что теперь кто-то знает, где он живёт, и конечно, в этом нет ничего криминального, и снова Чуя чересчур накручивает себя, но он уверен, что чувствовал на себе внимательный взгляд вплоть до того, как полностью закрыл за собой дверь.
***
— Глобализация — это закономерный процесс изменения… — Всемирной экономической, политической, культурной и религиозной интеграции и унификации между государствами. Она влияет на структуру мировой экономики как взаимосвязанной системы. Один из самых простых примеров: международное разделение труда, когда, например, предприятие или часть сотрудников отправляют в другие страны, чтобы снизить стоимость рабочей силы и тем самым увеличить прибыль, — удивительно, кто же решил перебить попытку Чуи ответить на вопрос уже в четвёртый мать его раз подряд. — Дазай, блестящий ответ, но сейчас спросили не тебя, ещё одна такая выходка и ты отправишься за дверь, — строго говорит учитель географии, а по мнению Накахары, выставить его должны были ещё три перебивания назад. — У-у-у, какая жалость, Валентина Евгеньевна, а я ведь так проникся знаниями вашего предмета, — лепечет Дазай с последней парты, подперев голову обеими руками, почти физически ощущая закипание рыжего, сидящего за своей третьей партой. Чуе не пришлось даже в четвёртый раз оборачиваться, чтобы продемонстрировать Дазаю свой испепеляющий взгляд. Сначала будто произошло недопонимание, затем это просто сбило и напрягло, в третий раз это знатно начало раздражать, а сейчас буквально накипело. И это перед этим***
Чуя не то чтобы планировал сваливать кучу событий на один день, но он явно не из тех, кто будет тихо сидеть, даже если в начале дня он и почувствовал себя загнанным в угол социафобом. Несмотря на то, что он не мог назвать свои «врождённые» качества, так или иначе его личность сама начнёт их проявлять. К разряду таких относилась коммуникабельность. В связи с посеянным в его голове «зерном» сомнений и мыслью, что он не совсем такой, каким, по собственному мнению, должен быть, хотя бы потому что не помнить свою жизнь — это не нормально, он метался между чувством отторжения общества и желанием хотя бы попробовать завести диалог с адекватными людьми, а не с придурковатыми наклонностями, не будем тыкать пальцем. А может Дазай просто слишком импульсивен для него? Люди, конечно, разные бывают, но стоп Чуя, остановись, неустойчивость в собственных выборах отношения к человеку, тем более в таких крайностях, проявлять — ужасно слабая вещь. — Давно рисованием занимаешься? — спрашивает Чуя, по итогу присев в общем коридоре к одному из одноклассников, которого вроде как звали Фёдор, и который выглядел наиболее уравновешенным со стороны. Накахара выбирал по принципу, что подходить к компании людей будет неуместно, а это был наиболее частый случай, так что этот парень был идеальным вариантом, не являющимся участником подобных компаний, и не выглядел каким-нибудь фриком. — Не могу точно сказать, класса с седьмого были какие-то мимолётные зарисовки на полях тетрадей, но я не увлекался никогда этим серьёзно, так что это просто скорее для души, — ответил Фёдор каким-то ровным размеренным тоном и будто явно грамотно поставленной речью, потому что казалось, что он подбирал каждое слово, держа в руке карандаш со своим блокнотом, больше похожим на записную книжку, изредка добавляя штрихи на и так уже более чем доработанную зарисовку. — Это определённо выглядит лучше, чем у тех, кто занимается серьёзно. Без натуры, наверное, это очень сложно, — рассуждает Чуя, но он не из тех кому было бы легко поддерживать подобную светскую беседу, но по крайней мере он уже это начал и ретироваться некуда. — Кто сказал, что без натуры? — Фёдор, кажется, только что ухмыльнулся, но это очень сложно определить лишь по дрогнувшему уголку его губ. — Сюда направляется ходячее недоразумение, вероятно по твою душу, — вдруг изрекает он, не поднимая головы от изрисованного листа, что незамедлительно совершает Чуя, будто его выдернули из транса. Дазай наблюдал за этой картиной с самого начала и ровно с этого же момента она ему совсем не нравилась. По сей день Дазай не может быть уверен наверняка в полной беспричастности ко всему происходящему Фёдора. Он ещё надолго останется под косыми взглядами и пристальными наблюдениями Дазая. В конце концов появление Чуи — это его новая зацепка, а также и отдушина в этом замкнутом пространстве, так что Дазай имеет полное право обозначить своё присутствие что в той жизни, что в этой. — Как день проходит? — достаточно мирно начинает Осаму, подойдя прямо вплотную и немного наклонившись вперёд. На самом деле даже не особо понятно прямой это вопрос или риторический, потому что его манера речи всегда была неоднозначной, а Чуя стал вечно читать в ней какую-то скрытую издёвку. — Местами просто замечательно, в частности когда ты скрываешься из поля зрения, — теперь Чуя не боится показаться грубым, хоть и понимает, что не знает о взаимоотношениях Дазая и Фёдора, что вполне могло вылиться для Накахары боком, но второй и вовсе промолчал, словно просто проигнорировал присутствие Дазая. Осаму никак не задевают слова, скорее напротив он бы удивился, услышав нечто другое. Для него такая обстановка была почти комфортной, и вот как после этого не назвать его энергетическим вампиром, которому подобная обстановка приносила новый вкус удовольствия? Хотя со стороны может показаться, что такой микроконфликт возник на пустом месте, будто всё так и задумано, но похоже Чуя просто не успевает это осмыслить. — Я тоже успел соскучиться, — продолжает Дазай, мельком взглянув на объект их недавнего внимания у Фёдора в руках. — Кажется, я даже знаю кто является объектом твоей натуры, — обращается он к Достоевскому, говоря таким тоном, будто раскрыл великую тайну, хотя не слишком-то Фёдор и скрывался по крайней мере от большинства посторонних глаз. И в конце концов Дазай просто не Дазай, если бы не умудрился подслушать, считать по губам их диалог или применить ещё какие-нибудь свои многочисленные цыганские фокусы. — Да неужели? — саркастично протягивает Фёдор, подняв на него свой равнодушный взгляд. Он более чем понял этот тонкий психологический намёк, указывающий на требование куда-нибудь отойти. При чём в их случае желательно навсегда. И в то время, как Фёдор косит под недоумение, Дазай явно считал его отказ в этой непринудительной просьбе. Поразительно, что столько подтекста скрывалось всего-навсего в паре коротких фраз, но и эта черта между ними неудивительна, ведь каждый знал о чём идёт речь и что оппонент понял эту информацию. Один только Чуя оставался в относительном неведении, ведь прозвучало не так много слов, но что-то ему в этом явно не нравилось, и это что-то он предпочитал сваливать на появление в безобидном диалоге Дазая. — Именно! Думаю, что с позирующей натуры тебе будет в сто крат проще, — вроде как не навязчиво, но твёрдо говорит Дазай, облокотившись одной рукой об стену над Чуиной головой. — Какая муха тебя на этот раз укусила? Я рисую людей в моменте, для этого не нужно позировать, зарисовка не получится живой, — очень мило конечно делать вид, что этот диалог действительно несёт мораль или хотя бы какой-то познавательный интерес для них обоих. — Может хватит славного мальчика так пугать? — а ведь этот чертёнок знает куда давить, даже не ведая о том, о чём заставляет задуматься Дазая в этот момент, многозначительно глянув на его руку над рыжей макушкой. Этим и хорош дьявол — вгоняет в сомнения на счёт того, насколько много знает, как много замечает и насколько хорошо копается в чужих головах во время разговора. Ну или же просто замечает то, что будет цеплять оппонента за живое, и активно этим пользуется только по ходу событий выявляя чем вызвана такая реакция на определённую тему. Это всё равно что крайне искусный блеф, но несмотря на то, что он ходит по острию ножа, уж очень метко он попадает прямо в свою цель. Чуя хотя бы в этой фразе вполне так уловил суть, касающуюся его в таком ключе и уже хотел возразить, и вообще-то он ещё здесь и более чем горит желанием участвовать в диалоге, напрямую касающегося его самого. — Кажется, мы друг друга не поняли, — сразу изрекает Дазай, и кажется будто сейчас развернётся драма а-ля комедия из разряда тех самых глуповатых фильмов, что не слишком-то вписывается в рамки настоящего мира. Осаму наклоняется ещё ниже, с самым нечитаемым взглядом — то ли с угрозой после сказанного, то ли с усталостью, будто это не первый раз, то ли вовсе с азартным весельем, но, в любом случае, от этого вида аж тошно становится и хочется театрально закатить глаза. А затем он бесцеремонно выхватывает блокнот из рук Фёдора и направляется в сторону той самой «натуры», о которой всё это время шла речь, насколько это конечно можно вообще понять по происходящему. — Какого дьявола ты творишь?! Вернул сейчас же! — с этими словами за ним поднимается Фёдор, и, кажется, Дазай вновь пропускает это полностью мимо ушей. А Чуя и так ощущал себя всё это время максимально лишним, а теперь и вовсе проще было раствориться в воздухе или на крайний случай слиться со стенкой. Да, это вообще не его дело, но в то же время он чувствовал себя непрямым, но инициатором этого… конфликта? Или как там ещё можно назвать то, что перед ним сейчас произошло. Тем временем Дазай со своим быстрым шагом достигает цели — сидящего на подоконнике в компании ещё каких-то ребят Николая Гоголя. Как обычно шумного и из разряда тех, кого было трудно не заметить ещё в самые первые дни пребывания Дазая в этой школе. — Николай, спешу поздравить с появлением поклонника, — невозмутимо, явно утрирует Осаму размахивая разворотом с зарисовкой Гоголя у него перед носом, никак не обращая внимания на то, что возможно он перебил чей-то разговор и на то, что сам Николай явно не сразу вливается в суть происходящего. Настоящий гвоздь этой программы с испепеляющим взглядом доходит до них и не успев даже обойти Дазая, прямо со спины выхватывает у него свой блокнот, чему Осаму никак не препятствует, и спешит втащить бы ему леща этим же самым блокнотом, но такой изворотливый вредитель соответственно предвидит это действие и так же молниеносно уклоняется от этой банальной атаки, что раздражает ещё больше. — Эй, парни, что за вздор? — сразу встревает в этой дискуссии сам Гоголь, одаривая каждого лучезарной улыбкой и слезая с подоконника, лишь частично стараясь понять, что тут вдруг начало твориться. Конечно, для него эти оба не более чем «какие-то парни из параллели», которых да, не раз встречал в стенах школы, что вообще-то естественно, но лично так-то не общался — не было никаких наводящих поводов. — Всяких недоразвитых развелось, — цедит сквозь зубы Фёдор, прожигая ледяным взглядом эту смазливую улыбочку на лице Дазая. — Фёдор, если не ошибаюсь, — малость бестактно тыкает пальцем в Достоевского Николай, затем переводит его на Осаму, прищуривая глаза, словно играет в «угадайку». — А ты? — А я, к сожалению, не гвоздь этой программы, — отводит концентрат внимания от себя Дазай, делая шаг в сторону, не столько ради образа непричастия к ситуации, сколько ради того, чтобы избежать возможного второго замаха блокнотом по лицу, у которого больше шансов стать удачным. Гоголь ухмыляется, словно ему удалось оценить его юмор и возвращает заинтересованный взгляд на Фёдора. — Это прекрасная работа! Я польщён такой чести, — вполне дружелюбно и на удивление сдержанно произносит Николай, до момента, когда уже сам бесцеремонно касается двумя пальцами блокнота. — Дашь посмотреть? — любопытничает он, как-никак так было бы проще, нежели, когда Дазай размахивал листом, смазывая всю картину. Фёдору конкретно не нравится, что его небольшой «мирок», который он привык посвящать сам себе, уже в который раз начинают облапывать, так ещё и не забываем, что они находятся в школьном коридоре, так или иначе на виду посторонних глаз. Тут уже можно забыть и думать о Чуе, с которого всё и началось, а осталось сосредоточиться на новом объекте, желающим проникнуть в самые дебри сознания Фёдора. — Вообще-то я зарисовывал окружающую обстановку, а не только… — зачем-то важно уточнить Фёдору, глядя в какие-то через чур пронзительные гетерохромные глаза настолько близко. — Тогда, кажется, окружал тебя только Гоголь, — не удержавшись кидает через плечо Дазай, собиравшийся менее заметно отойти от места развития событий, полностью довольный своей работой «занять» чем-либо потенциально подозрительную фигуру на этой шахматной доске. Фёдор уже собрался, стиснув зубы, развернуться на пятках и всё-таки вправить мозги этой ходячей катастрофе, но и в этот раз ему не удаётся это сделать, потому что блокнот всё-таки выхватывают из руки, а даже так выбирая меж двух огней, сейчас логичнее воздержаться, к тому же точно также не разозлиться на Гоголя, и позволить ему порассматривать свои же портреты, у Достоевского были свои причины, о которых вероятно подозревал сам Дазай или как минимум поразительно метко попал в цель вслепую. Но хотя бы Николай не обращает внимания на его слова или как минимум делал вид, что не услышал, впоследствии обращаясь напрямую только к Фёдору. Дазай же невинно покидает это минное поле, как всегда выходя сухим из воды, и возвращается уже к своей цели, также не особо вникнувшей в произошедшее, но прекрасно всё лицезреющей, это «представление» неподалёку оперевшись об стену со сложенными на груди руками. — Ну и зачем ты это сделал? — фыркает Чуя, опять же не до конца готовый проявлять острую сторону своего характера, так как всё-таки он на этой новой территории общества первый день, а производить на окружающих плохое впечатление ну такое себе занятие, тем более, когда Накахара мысленно прекрасно знал каким вспыльчивым с какой-нибудь мелочи он может быть. — Чу-у-уечка, — специально ведь небось подбирал такой издевательский тон Дазай. — Завались с таким обращением, — бубнит Накахара, хмуря брови, стараясь не переходить на какие-либо «угрозы» в его адрес, хотя язык так и чесался. — Оу, Чуя, — специально выделяет Осаму, — но тогда я не смогу тебе ответить, — будто бы досадливо мурлыкает Дазай, надувая нижнюю губу. На это он соответственно получает этот убийственный взгляд из-под полуприкрытых век, огненный просвет вопреки голубому цвету самих глаз, будоражащий до мурашек. Не хватает только софитов, чтобы подчеркнуть застывшие в области зрачков блики и ярко выраженную радужку. Дазай лишь ловит в этот момент мимолётные флешбеки прошлой жизни, убеждённый в том, что всё-таки скучает по тому миру, в частности из-за того, что ещё не до конца осознал своё положение в этом мире. Словно поворот событий в дешёвом романе, причину которого он пытается обосновать. После маленькой паузы под таким проницательным взглядом, Осаму наконец «возвращается в реальность», и это зависание кажется ещё больше раздражает его собеседника. — Это очень мутная и дурная компания для тебя, Чуя. Ты же не знаешь, что у него может быть в голове? — начинает Дазай и кажется уже привычно имеет честь быть перебитым. — Кажется, я догадываюсь, что у тебя в голове отсутствие мозгов, — импульсивно выбрасывает Чуя, которого очень настораживает такое отношение, вообще не внушающее доверия. Скорее либо развивает страх, что сейчас пользуются его беспамятством (Бог знает каким лешим этот человек может знать об этом), либо он какой-то ненормальный, прицепившийся к слабой новой мишени, а Чуя ненавидит, когда его считают слабым, во всех понятиях этого слова. — Ой, как грубо, — чисто формально вставляет Дазай, совсем не принимая подобную грубость на свой счёт. — Они всё равно прекрасно поладят, крысы должны держаться вместе и желательно подальше. Всё-таки свой осадок события прошлой жизни от Фёдора относительно Чуи, сыграли свою роль на отношение Дазая к нынешней ситуации. В кучу сразу сложились и все его подозрения, и все прошлые воспоминания, и все вопросы на счёт своих дальнейших действий. — В каком смысле «крысы»? — уточняет Чуя, вопросительно изогнув бровь. — В том, что тебе среди них не место, — уворачивается Осаму, а сам мимолётно задаётся вопросом: а с ним ему в таком случае вообще место? — Ах, прошу прощения, тебя забыл спросить, человека, чьё имя всё ещё не отложилось у меня в памяти, — саркастично улыбается Чуя, подметив это как весомый факт, но тем не менее он… до сих пор по неведомой причине не ушёл отсюда, а шатена так не разу и не задели его мимолётные грубости. — Предложение познакомиться всё ещё в силе, — вместо какой-нибудь… адекватной реакции произносит Дазай, и у Чуи действительно создаётся впечатление, что с такой реакцией у человека должны быть либо стальные нервы, либо слабоумие, либо что-то ещё, заставляющее играть весь этот цирк. — Осаму Дазай, — повторно представляется он, совершая такой же жест, как и утром в классе после первого урока, в виде полуреверанса с протянутой рукой. — Тебе настолько скучно что ли? — подозрительно щуря глаза только и выдаёт Чуя, наконец имея возможность без зазрения совести проигнорировать жест и развернуться в противоположенном направлении, чтобы просто уже покончить с этим диалогом, к тому же вот-вот должен прозвучать звонок на урок. Дурацкие мимолётные мысли о том, что с ним действительно просто хотят подружиться, опять нещадно посещают рыжую голову, заставляя стиснуть зубы, несмотря на излишнюю раздражительность и непонятность действий этого Дазая. Если со стороны так подумать, а может ему действительно скучно? Чуя так-то специально не наблюдал за ним, это Осаму сам всё время маячил перед глазами, но ни с кем кроме Фёдора, лично на его глазах, Дазай не беседовал. — Где двести третий кабинет? — всё-таки спрашивает Чуя через плечо, стоя к нему спиной, и не то чтобы он сам не нашёл бы его, но собственные сомнения над всей этой ситуацией заглушают даже его непреклонную гордыню. — Разворот ровно на триста шестьдесят, — довольно констатирует Дазай, совершив в воздухе круговое движение указательным пальцем, снова ловя Чую на плохом знании расположения кабинетов, а сам самодовольно ухмыляется, и Чуя медленно развернувшись вспоминает ту же ситуацию с утра, а это опять перебивает весь его снисходительный настрой. — Вообще-то это сто восемьдесят, — бубнит Накахара чисто из вредности. Ну вот как после этого прислушиваться к внутреннему «ангелу»? Особенно после того, как Дазай совершил пару шагов навстречу, поравнявшись с ним лицом к лицу, выставив указательный палец ему за плечо. — В точных науках я не ошибаюсь, похоже тебе стоит подучить градусную меру. Нам туда, четвёртая дверь слева, пойдём, — с самодовольной лыбой произносит он, не давая Чуе сразу возмутиться, взяв его за запястье, заставив вновь развернуться в ту сторону, куда вообще-то он сам изначально и собирался идти. — Зачем мне тогда надо было оборачиваться? — тут же спрашивает он, сначала упираясь тому, чтобы столь быстрым шагом его смогли потянуть за собой. — Всего лишь хотел убедиться в твоём искреннем незнании ответа на то, где он находится, к тому же ты сам повернулся на сто восемьдесят, — невозмутимо бросает Дазай, а на все возможные возмущения за Осаму отвечает последовавший звонок, заглушающий любые комментарии в его сторону. — Тшш, а то точно опоздаем, — только и произносит он, увлекая рыжего за собой, ровно в момент, когда звонок утих, и, к сожалению, Накахара никак не может с этим поспорить.***
Наконец-то можно было сказать, что оставшиеся уроки прошли почти нейтрально. Слишком уж много событий для первого дня, что сейчас Чуя потерял всякий интерес вновь проявлять инициативу в знакомствах. Он лишь прислушивался на уроках к именам и фамилиям одноклассников, стараясь запомнить их на лицо и на этом собственно всё. К тому же в целом (не считая начала дня) обстановка была благоприятной, и его родители явно преувеличивали на счёт «техники безопасности» в обществе. Пожалуй, Накахара мог бы даже сказать, что вовсе не устал. Как минимум об этом он думал, забирая свою шляпу из раздевалки. Дазай, за весь сегодняшний день, будто неосознанно пытался убедиться в том, что перед ним реальные люди с относительно прежним складом хода мыслей и характером, но что-то раз за разом кричало где-то внутри, что это какие-нибудь хорошо детализированные картонки. Что уж говорить о самых неприятнейших мыслей вроде того, что Дазай и все его окружающие, неважно знакомые или нет, находятся по разную сторону миров. Осаму может с лёгкостью поверить, что он мёртв, а это просто вечный посмертный сон, в который ему удалось угодить по чистой случайности, но попытаться принять тот факт, что это наоборот мертвы все кроме него, звучал даже для Дазая как-то обречённо. Тем не менее, мысль, что он сошёл с ума или действительно страдает амнезией, значительно убавили проценты своей вероятности, с появлением Чуи в «этой жизни». Даже малейшие крупицы новой информации можно было сложить в начале всей головоломки. Постояв немного на крыльце школы, чего-то выжидая, Дазай кажется дождался, когда заметил эту же знакомую фигуру, уже успевшую пройти мимо него с потоком учеников и направляющуюся к школьной калитке. Бог ты мой. А ведь в шляпке у Чуи действительно нету даже никаких «непривычностей», есть просто старый знакомый***
Понятное дело, что первым делом Чуя попал под натиск расспросов матери о том, как прошёл день, и продолжилось это с приходом отца ближе к вечеру. Накахара отвечал вполне себе обобщённо, что всё очень даже хорошо, он отбрасывал все негативные моменты, чтобы никому не приходилось беспокоиться, да и он сам не считал это какой-то существенной проблемой. Наконец, покончив с ужином, Чуя, после неоднократных напоминаний Мори о принятии лекарства, мог спокойно уйти от всех этих разговоров в свою комнату и заслуженно отдохнуть. Это был только первый день, это только начало. Эту мысль нужно было как следует осмыслить и привести голову в порядок. Зайдя в свою комнату, Накахара привычно направляется к небольшому комоду возле кровати, где в верхнем ящике находятся лекарства и часть его зарисовок, преимущественно те, что нарисованы спросони или поздно ночью, так как ящик очень удобно располагался ближе всего к кровати. Они, кстати говоря, увеличивались такими темпами, что, кажется, скоро смогут вытеснить лечебные препараты. Чуя берёт пачку таблеток для циркуляции сердца и принимает одну, запивая чаем, почти всегда стоящим в чашке на этом самом комоде. Затем пачка препаратов в его руке уже хочет отправиться на своё законное место, но на пару секунд Чуина рука подвисает в воздухе, а сам он внимательным взглядом сверлит стопку изрисованной бумаги. Что-то сегодня ему никак не давало покоя, что-то вгоняющее его в сомнения, и вот десятки листов с этом «чем-то» смотрят прямо на него. Чуя не поленился, потратив время на то, чтобы выяснить насколько схожа часть его рисунков из снов с сегодняшней реальностью. Да быть не может. Поразительное сходство. Как с натуры. Почему сразу в голову не пришло? Как же частенько ему снился этот человек, сейчас словно видение, восставшее из пепла его сновидений, но почему он, и как такое возможно? — Да кто ты такой, чёрт возьми, Осаму? — тихо шепчет Чуя в тишину пустой комнаты под пристальным надзором собственноручно сотворённых портретов этого некто.
Примечания:
Ну, приплыли, что ещё сказать.
