Познакомимся вновь?

      На дворе уже стоит поздний вечер, несколько тусклых фонарей освещают главную дорогу за окном, лёгкий ветерок посвистывает из приоткрытой форточки и, пожалуй, нетрудно догадаться, кто сегодня вновь становится гостем в ночной домашней библиотеке.       Дверь тихонько открывается, Дазай, сразу заметив привычный свет настольной лампочки, заходит в помещение, зная только одного человека, так поздно засиживающегося среди многочисленных книг.       — Ты чего так поздно не спишь? — успевает прилететь вопрос в адрес Дазаю, прежде чем он успевает что-либо озвучить.       — Может я пришёл поинтересоваться этим у тебя, м? Не только мне даровано вставать ни свет ни заря по будням, — переводит стрелки Осаму, пройдя вглубь помещения и сев на соседнее кресло, предварительно повернув его полубоком, чтобы иметь возможность смотреть на Оду.       — Тогда, чем обязан такой чести? — ухмыляется Одасаку, дочитывая последний абзац и прикрывая книгу, оставив в ней закладку, переведя взгляд на Осаму.       — Да не настолько я плохой брат, чтобы не иметь возможности просто так поинтересоваться, — улыбается он, и, видимо, в процессе диалога, ракурса с полубока ему стало недостаточно, так что он почти лежал на кресле, поджав колени и упираясь обоими локтями в подлокотник, подпирая руками голову. — Во имя твоего здоровья.       — Выкладывай уже, что за вдохновляющая мысль тебя посетила на этот раз. Ты никогда не приходишь просто так, — Дазай на это надувает губы, потому что фактически так и есть, тем более за этот период времени, если хоть как-то связывать прошлую версию себя с тем, кто сейчас перед Одасаку.       — Я обязательно исправлюсь, — сам себе кивает Дазай, вполне понимая, как энергично и возбуждённо выглядит в данный момент, естественно загоревшись просветом для решения своих проблем. — В общем я был прав, и ни капли не сошёл с ума, — вполне себе прямолинейно выражается он, потому что здесь таить не от кого.       — В плане? — тут же вскидывает бровь Ода, но при этом смешивая в себе вид человека, имеющего желание прикоснуться ко лбу, чтобы определить температуру при таких фразах, и человека спокойного, внимательно выслушивающего и действительно вникающего.       — Вот, взгляни, — Дазай спешно включает свой телефон и ищет в галерее последние снимки, сделанные сегодня на одной из перемен, затем едва ли не тыкая экраном Оде в лицо. — Ты его знаешь? Из моего окружения был когда-нибудь кто-нибудь похожий, кого я мог бы видеть ранее?       — Не думаю, что мог быть кто-то похожий, — проговаривает Одасаку, выровняв руку Осаму, чтобы нормально взглянуть на фото рыжего парня, сидящего на диване школьного коридора, и явно не подозревающего о тайной съёмке.       — Вот именно! — сразу воодушевлённо импульсивно повысив голос произносит Дазай, вновь ровно плюхнувшись в кресле. — А этого человека я прекрасно помню в том же ключе, что и тебя. Так что на этот раз никакие отговорки, что это моё подсознание помнило образы, не сработают. Это же просто потрясающе! Только представь сколько жизней проживает каждый человек, даже не подозревая об этом! А ведь мы сами создаём дополнительные миры…       — Осаму, но ты не особо кого-то и посвящал в информацию о своём окружении. Что-то я не услышал ни единого вопроса или отголоска от твоих старых знакомых, — прерывает его Ода, и только теперь до Дазая доходит, что он действительно не там, где раньше, и скорее всего чересчур разошёлся в порыве озвучивания мысли кому-то помимо стены в своей комнате.       — Да, но это не отменяет самого факта! Иначе бы он как минимум узнал бы меня, а этого не произошло. Теперь я точно уверен, — заявляет Дазай, стараясь частично держать язык за зубами и не выглядеть вновь каким-то невменяемым.       — Тебя это удручает? — вдруг спрашивает Ода, начав прощупывать почву совсем не с той стороны, с которой ему это всё преподносит Дазай.       — А? — даже не сразу улавливает Осаму, скосив озадаченный взгляд. — Что именно?       — Беспамятство. На самом деле с твоей стороны не так важно твоё оно или всех окружающих кроме тебя, просто сам факт несостыковки твоего понимания и происходящего.       — У всего есть свои несостыковки, — сразу отвечает Дазай, расслабленно откинувшись на спинку кресла, и даже чуть улыбнувшись. — Остаётся только выяснить закономерность их проявления, чем я и занимаюсь. Находя закономерность, мы создаём систему, а она сама по себе не может быть ошибочной несостыковкой. Той самой ошибкой люди почему-то называют пересечение нескольких «готовых» систем в одной точке или даже целую череду из их смеси, и не желают видеть насквозь, оценивая это всё так поверхностно, видите ли «недосягаемо», но, пожалуй, только наличие таких точек зрения у кого-либо меня и удручают. Отказаться попробовать понять — самое бессмысленное, как можно использовать возможности и без того мало значимой жизни.       Повисает небольшая пауза, видимо на то, чтобы оба успели частично осмыслить эти слова, хотя у Дазая в голове подобное теплится на протяжении уже нескольких лет, так что вся эта информация уже давно переварилась у него внутри, а сейчас озвучить это как очевидный принцип жизни, или как минимум одна из грубых моралей, было проще простого.       — Так кто этот рыжий парниша? — полноценно интересуется Ода, потому что вроде с этого всё сейчас и началось, к тому же вопрос ещё раз демонстрирует его внимательность и чуткость к каждому слову Осаму.       — Здесь он мой новый одноклассник — Чуя Накахара, — легкомысленно выбрасывает Осаму, потому что не находит этот вопрос одним из главных вопросов, которые можно было бы задать.       — Тогда быть может это знак свыше, может вы сейчас неплохо поладите, — говорит Ода, словно наивная мамочка своему ребёнку где-нибудь в начальной школе если не раньше.       — Выходит, ты не поверил ни единому моему слову, — тут же возмущённо подмечает Дазай, складывая руки на груди.       — Осаму, это не совсем так. Взгляни на ситуацию с его стороны, кем бы его ни помнил ты, для Чуи этого всего просто нет, — Ода говорит и впрямь вразумительные вещи, и несмотря на то, что Дазай улавливает в его монологе нотки того, что его всё равно хотят окунуть в реалии этого мира по его собственным правилам, это не так существенно, как-то, что эти слова как-то неприятно отдаются в подсознании колющей иглой или вовсе тяжёлым грузом в груди, который кажется всегда существовал, но был так привычен, что сейчас, кажется, стал напоминать о себе более явно, чем обычно. — Для него есть только один из новых одноклассников, которого он не знает, но ты имеешь возможность предстать для него кем угодно.       — Это было понятно с самого начала, — бесцветно отзывается Дазай на очередные намёки на нравоучение. — В чём смысл, если этого всего, что было, что я знаю, попросту нет? — В такие моменты Дазай ещё не до конца понимает, задаёт он этот вопрос кому-то или же по большей части самому себе.       — Ты уже что-то натворил? — вновь как-то неожиданно спрашивает Ода.       — Нет, с чего ты это взял?       — Обычно в таких случаях ты всегда отвечал, что я тебя недооцениваю, — с полуулыбкой отвечает Одасаку, будто намеревался его над чем-то подловить.       Обычно. Крайне занимательно слышать это слово в подобных условиях. Тем не менее это же даёт Дазаю фору, чтобы снова немного подумать.       — Может и так, — с заторможенной усмешкой произносит Осаму.       — Помнишь ещё про «отдых»? — Дазай на это молча кивает, вполне улавливая его мысль, но это ещё не значит, что он будет далеко отходить от собственных принципов. — Совмести приятное с полезным, обычная социализация тебе так или иначе не помешает, но не стоит всё время обдумывать целый план, достаточно не спугнуть и быть адекватным.       Так, ну, во-первых, сказать это максимально легко, а принять тот факт, что анализ на лицо собеседника происходит неконтролируемо, уже посложнее. Дазай и сам знает, что без этого в какой-то степени ему правда стало бы легче, но вновь и вновь оно срабатывает как рефлекс, заставляет смотреть на людей как на давно созданную программу, тысячи бездушных до боли предсказуемых глаз. Они не просто наблюдают, они пугают и сами пугаются, каждый раз заставляя стыть кровь в венах, забиваться в тёмные углы своего подсознания, от понимания того, что ты живёшь по полностью расписанному сценарию. И не меньше усилий требуется, чтобы притупить это чувство, самому выдавать что-то не столь предсказуемое в жалкой надежде на то, что твои предсказания не сбудутся. Именно размышляя в таком ключе, ещё много раз можно задуматься, что из этого было бы проще.       — Когда это я был неадекватным? — фыркает Дазай, цепляясь за не самую важную вещь в словах Оды, но, впрочем, это неудивительно.       — Ты правда считаешь нужным напомнить это тебе?       — Это не считается! — прыснул Осаму, прекрасно понимая, что речь идёт о дне, с которого всё началось для него в этом мире. Очень славно, но нынешний Дазай даже не знает о том, что сподвигло его прошлую версию на очередную попытку суицида.       — Ты явно не из тех, кто будет совершать ошибки не то что дважды, а даже единожды, так что если я чего-то и не знаю, можно допустить, что твои реалии — это правда жизни, в таком случае что ты хочешь получить из этой информации? — Дазай медлит всего пару секунд, улавливая ту самую тоненькую связь между всеми заданными вопросами.       — Ты не считаешь меня сумасшедшим, — монотонно изрекает Дазай, и голова идёт кругом, если задуматься о том, каким образом он счёл эту фразу уместной ещё до того, как до подобного факта мог додуматься Ода.       — Потому что это было бы глупо, — пожимает плечами Одасаку.       — Если не собираешься меня переубеждать, тогда что ты хочешь сказать? — спрашивает Осаму, строя озадаченный вид, но по факту уже догадывается об ответе.       — Я хочу, чтобы ты просто дал шанс этой жизни, а не копался в том, что уже за гранью досягаемого, — Дазай даже не старается как-либо сдерживать эмоции на это утверждение Оды, и его короткий начальный смешок перерастает в мимолётное хихиканье на пустом месте, но даже к такой реакции Ода относится нормально.       — Так можно рассуждать, если ты уверен, что «жизнь одна, другой у нас не будет» и то, даже в этом понимании нету особой ценности. А что если смерти не существует, и мы лишь блуждающие в бесконечности песчинки, заложники этого замкнутого круга? Тогда к чему вообще можно стремиться? — Осаму снова хмыкает. Озвучив это вслух, осознание пробирает ещё более ясно — он всю жизнь стремился к смерти, а если её не существует, тогда и цели у него всё это время не существовало. От этого в какой-то степени становится всё ещё более горько и бессмысленно.       — Тогда, стремись к тому, чтобы почувствовать её вкус, например, создать такой идеальный расклад событий, который не совершался до этого. Я знаю, что ты это умеешь, — говоря это, Ода поднимается со своего кресла, а затем треплет его по каштановым волосам, пока Дазай успевает только поморщиться, — юный философ. Не задерживайся надолго — не выспишься, — произносит он, удаляясь в сторону двери.       — Как мило с твоей стороны, — хмурится Осаму, поправляя растрёпанную шевелюру.       — И тебе спокойной ночи, — произносит Одна, перед тем, как скрыться за дверью.       Дазай остаётся в полуночной тишине, наедине с кучей книг — старых и недавно приобретённых. Он снова может подумать, но этим он кажется только и занимается всё время. Пока не совсем ясно — идёт это на пользу или же только больше топит его изнутри в запутанный сгусток чувств, знаний, воспоминаний, смыслов и понятия самого себя. Невольно взгляд падает на книгу, оставленную Одой на небольшом кофейном столике, на которой красуется более чем знакомый заголовок «Полное руководство по суициду».

***

      Эта ночь далась Чуе крайне тяжело. Его мучали очередные смешанные сновидения, и ведь как на зло в них маячил этот знакомый образ. И всё, пожалуй, было бы не так плохо, если бы это не сопровождалось очередным приступом удушья во сне. Это было самое отвратительное состояние, которое испытывал Накахара за всё время присутствия в его жизни этого угнетающего недуга: ты не можешь проснуться, но чувствуешь, что уже не спишь, а находишься в сознании и тебя просто разрывает на части от непонятной боли, исходящей из глубин артерии, отчего тебе кажется, что ты пытаешься закричать, но лицо застыло в немом ужасе, и, словно электрическим током, оно распространяется по всему телу, сводя тело в мелкой судороге. Оно заставляет тебя сжиматься, молить о прекращении муки, когда тебя готово разорвать на тысячи кусочков, но совершается это медленно, прожигая внутри бездонную дыру, не давая шанса вздохнуть, выжигая на теле невидимые, но вполне ощутимые узоры, порабощающие любые признаки человечности внутри тебя. Ты можешь лишь беспомощно сжиматься в конвульсиях, пока это нечто не отступит с первыми лучами света, пока не сжалится и не отпустит, или пока кто-нибудь не обнаружит тебя, приводя в относительные «чувства», хотя бы чтобы принять лекарства и ослабить боль.       Где-то в отдалении, словно из-под воды, наконец раздаётся желанный звук утреннего будильника, и Чуя будто выныривает из своего ужасного грязно-чёрного омута, настолько резко оторвав голову от подушки, что на пару секунд темнеет в глазах. Его дыхание сбилось, прямо сейчас его пробирает сильнейший необъяснимый ужас, сердце бьётся как бешеное, руки неконтролируемо трясутся, губы напрочь пересохли, и по ощущениям его щёки всё ещё были влажными, как и часть подушки, которая видимо успешно способствовала иллюзии удушья во сне. А иллюзии ли?       Дрожащими руками Чуя сразу тянется к комоду с таблетками от давления, усердно стараясь унять бушующую паническую атаку от всего произошедшего. Он старается сосредоточиться на своём дыхании, но слышит только неумолимо быстро бьющееся сердце, отдающееся где-то в ушных перепонках.       Накахара достаёт из упаковки сразу две таблетки и запивает оставшимся со вчера чаем и не берёт во внимание, что они сильнодействующие, так в его случае ещё и натощак. Сейчас казалось, что ни один гастрит не сравнится с болью и паникой, которую он испытывал в данный момент.       Чуя прикладывает пальцы к вискам, в попытке приостановить пульсацию в области висков, что била по всей голове словно огромный колокол, создавая ощущение головокружения. Сейчас он нуждался хотя бы в паре лишних минут, чтобы прийти в себя, как минимум приостановить дрожь, а как максимум дождаться действия лекарства, приведя пульс в норму.       Может это самовнушение, а может осознание что если не поторопиться, то рискует опоздать на занятия, что было важно хотя бы просто потому что это его всего лишь второй день в школе. Спустя считанные минуты, как только руки перестало потряхивать, впрочем, как и всё тело, он встаёт с кровати, переворачивает подушку влажной стороной вниз, чтобы не добавлять трагедии очередному приступу, потому что он успел себя убедить что всё стало почти в порядке. Затем приходится в ускоренном темпе натянуть одежду, часть волос уложить, чтобы не выглядеть как помятый ёжик, а часть собрать в привычный хвост.       — Доброе утро, — раздаётся в дверях голос Коё, предварительно коротко постучавшейся, когда Накахара стоял перед зеркалом с резинкой для волос в зубах, собирая удлинённые пряди.       — Доброе, — отзывается Чуя, обвязывая резинкой рыжие волосы.       — У тебя всё хорошо? Как спалось? — видимо она предчувствует всё на свете или же первым делом взгляд её сразу зацепился за оставленную на тумбочке пачку с таблетками.       — Более чем. Как проснулся давление было повышено, так что я решил сразу выпить препарат, — фактически Чуя не соврал, на деле оно так и было, но, пожалуй, стоило сказать не в такой «мягкой» формулировке, а хотя бы озвучить слово «приступ» во имя своего же блага, но так он лучше отчитается перед Мори, чем будет сейчас заставлять мать волноваться «лишний раз».       — На голодный желудок? — сразу подмечает Коё, сложив руки на груди. — Чуя, ты же знаешь, что это плохо отобразится на твоём организме, — как говорится спасибо, что зашёл не Мори, который бы точно ещё и сразу подметил, что Накахара взял две таблетки. Тогда лекции о защите здоровья было бы совсем не избежать.       — Поэтому я прямо сейчас отправляюсь завтракать, а желудок переварит это всё вместе, так что не о чем беспокоиться, — уверяет Чуй, сложив упаковку с лекарством обратно в тумбу.       — Иногда мне кажется, что ты такой беспечный, аж сердце сжимается, — комментирует Коё, приобнимая Накахару за плечи, когда тот собрался пройти мимо неё к выходу из комнаты.       — Я правда чувствую себя хорошо, но такими темпами могу опоздать в школу, — в пол тона произносит Чуя, после пары секунд в таком положении, приобнимая мать в ответ.       — Подумать только, как мой сын тянется грызть гранит науки, — улыбнувшись сказала она, отпуская Накахару, ещё раз проведя ладонями по его плечам с заботливым и искренне переживающим взглядом.       Чуя лишь отвёл глаза, маскируя это тем, что как и планировал направился на кухню позавтракать, сверяясь со временем. На кухне за столом, как и предполагалось, сидел Мори, попивая свой крепкий утренний кофе. Параллельно с тем, как Чуя стал накладывать себе порцию приготовленного недавно матерью омлета и заваривать утренний чай, Огай вёл непринуждённый опрос самочувствия Накахары, и для обоих это стало чем-то вполне обычным, вроде того что сказать «доброе утро» или «спокойной ночи».       — У меня, сегодня снова это было, — Чуть погодя произносит Чуя, конечно сам не в восторге что это нужно озвучить, но недоговаривать об этом по крайней мере отцу в его состоянии было бы глупо.       — Что «это»? — сразу поднимает на него взгляд Огай, не упуская из внимания более тихого тона, с которым это произнёс рыжий.       — Ну что-то вроде приступа, — отвечает Чуя, прислушавшись и убедившись, что мать вряд ли сейчас может услышать их диалог.       — Так приступ или «что-то вроде»? — Мори продолжал каждый раз уточнять, буквально вытягивая каждое слово, и Чуя знал, что раз начал, то пока не скажет нормально, это не закончится.       — Что-то вроде, — мельком бросает Накахара, но тут же встречается с многозначительно-пронзительным взглядом потемневших глаз. — Ну то есть да, но всё в порядке, я только что выпил таблетку и чувствую себя прекрасно.       — Не хочешь говорить матери? — догадывается Мори по частому беганью голубых глаз к входной двери на кухню.       — Просто она будет сильно волноваться, а сейчас правда не было ничего серьёзного, скорее всего я просто переутомился, но ведь это временное явление просто с непривычки активного графика дня, — пожимает плечами Чуя, вороша бедный омлет по всей своей тарелке.       — Но ты считаешь, что тебя утомляет такой образ жизни? — кажется сегодня опрос и правда происходит как-то более официально.       — Вовсе нет, просто посчитал правильным сказать тебе, как врачу, — съёживается на стуле Накахара, и создаётся ощущение, будто ещё чуть-чуть и от «позитива» этого диалога сейчас действительно ни единый кусочек пищи в рот не полезет.       — Это хорошо, Чуя, — наконец смягчается Мори, сам прочувствовав это повисшее напряжение. — Но мы должны знать, если что-то будет не так и как родители, а не только специалисты.       — Ты же не скажешь сейчас маме? — вдруг с подозрением уточняет Чуя.       — Почему?       — А как же врачебная тайна? — с ходу вставляет он, внимательно глядя на отца.       — Ох, если бы она и впрямь по-настоящему существовала в этом мире, — начинает Мори и даже чуть улыбается, от вида насупившегося Накахары. — Ладно, если ты правда хорошо себя чувствуешь, я не вижу проблемы, значит потом сам ей расскажешь. Только возьми таблетки с собой на всякий случай.       — Спасибо! — отзывается Чуя, встав со стула и направившись к раковине, чтобы вымыть тарелку, попутно успев в пару глотков допить свой чай.       Далее следует обычный утренний обиход вроде похода в ванную комнату, чтобы всё-таки умыться, сборки рюкзака и финальной оценки своего внешнего вида. По времени всё было распределено просто прекрасно, даже некуда в итоге было торопиться. Уже перед самым выходом Чуя мельком смотрит на почему-то уже достаточно привычную себе шляпу ещё с момента выписки из больницы, но в этот раз не одевает её. Да и вообще вряд ли намеревается её одеть по крайней мере в ближайшее время в людном месте.       Тут даже дело не в том, что чьи-то слова могли его задеть, но этот фрагмент сильно врезался в память. Накахара перестал быть в чём-то уверенным до конца, и он явно не позволит кому-либо вытирать об себя ноги, но сейчас он всё ещё не устойчив в своих мнениях и, возможно, когда он полностью адаптируется к обществу, тогда он точно поймёт, чего сам хочет. А сейчас ему просто остаётся уверять самого себя, что это его решение, и это правильно.       Затем он наконец открывает входную дверь, чтобы вновь «выйти в свет этой шумной жизни» и… закрывает её обратно, оставшись стоять на том же месте в коридоре.       — Чуя? — обращается к нему мать, появившаяся в коридоре, услышав хлопок двери.       — А, я вспомнил, что забыл одну из тетрадей, — максимально глуповато выпаливает Чуя первое что пришло в голову, а затем невозмутимо направляется в свою комнату, прикрыв за собой дверь.       Жаль, что окна Чуиной комнаты не выходят на главную дорогу с лицевой части дома, потому что на другой стороне этой самой дороги находился его одноклассник, несложно догадаться какой именно.       Накахару почти не интересовало какого чёрта он здесь забыл, потому что удобнее было уверять себя, что это всё непонятная паранойя и шатен просто проходил мимо. Сдался вообще кому-либо Чуя?       Так, ну, во-первых, улица общая, что могло свидетельствовать как и о том, что тот мимо проходил, так и о том, что нету никакой обоснованной причины, почему Чуя сейчас конкретно избегает какого-то там человека. Дазай же не совершал ничего криминального против Чуи, соответственно и действия Накахары сейчас не имеют смысла. Покоя лишь не давала мысль о том, что вчера Осаму вполне мог не жить в том же направлении, а просто идти за Чуей. Назревает вопрос: зачем? Ответ, на который Накахара пока не мог найти, но благополучна сошёлся на мысли, что-либо он опять слишком себя накрутил, либо ему так повезло встретить во внешнем мире какого-то сталкера на ровном месте.       Каким бы ни был ответ, минуты тикали, и так или иначе нужно было идти, настроив себя на полную независимость. Собственно, что он и сделал, ещё раз попрощавшись с родителями, на сей раз провожаемый Огаем чуть ли не у порога, так как к этому времени уже и ему нужно было на работу.       Ещё непонятно к удивлению, сожалению или возможно радости осознанию, что Чуя «не параноик», Осаму всё ещё был на том же месте через дорогу, а Накахара упорно сделал вид, что не заметил, традиционно зашагав вдоль бордюра. Конечно, ещё в первый его выход хватило этой мимолётной, словно сверкнувшей молнией, встречи глаз на долю секунды, но давайте продолжать оставаться честными: кому он мог сдаться?       Что-ж, видимо кому-то мог.       Просто невозможно было рефлекторно не обернуться, на оглушающий сигнал автомобиля где-то за спиной, хотя утром здесь их не так уж и много, Осаму умудрился пересечь дорогу прямо перед одним из таких.       Это явно никак не помешало Чуе не замедлять шаг, как и не помешало Дазаю просто-напросто догнать его.       — Доброе утро, — протягивает Осаму уж через чур в позитивном ключе, несмотря на то, как давно оно у него началось, и как он искренне не любит так рано вставать, но тем не менее сейчас шагает с рыжим в школу.       — Что ты здесь делаешь? — сразу спрашивает Чуя, в вопросе явно читается напряжение, и единственное что в нём не очевидно — это раздражение или всё-таки настороженность.       — Я? — невинно хлопает глазками Осаму, будто шансов было больше, что Чуя обращался к фонарному столбу, а не снизашёл до его персоны. — Просто мимо проходил.       — Но ты не просто проходил, — мгновенно возмущается Накахара, метнув подозрительный косой взгляд в его сторону. — Ты намеренно там стоял, — наверное достаточно импульсивно звучат эти утверждения, но так или иначе они более чем правдивы.       — О, а неужели ты за мной следил? — тут же выдаёт Дазай, внимательно сощурив глазки, словно эта вещь просто очевидна.       — Ещё чего! — бросает Чуя с чистой совестью, потому что, во-первых, у него даже окна на главную улицу не выходят, а во-вторых нечего тут стрелки переводить!       — Пуф, — вдруг произносит Дазай, согнув пальцы на одной руке, имитируя пистолетик, а-ля выстреливший Чуе в плечо. — Теперь я точно тебя раскрыл, — самодовольно изрекает он.       — Что за бред? — почти сквозь зубы целит Чуя, демонстративно стряхнув невидимую пылинку с того же плеча, словно Осаму ему успел создать лишнюю складочку на его идеально выглаженной рубашке.       — Первая стадия вранья — импульсивное отрицание, — деловито подняв вверх указательный палец, комментирует Осаму.       — Думай, что хочешь, — также раздражённо отвечает Накахара, и, пожалуй, со стороны это и впрямь пустая перепалка на ровном месте.       — Вторая стадия — давать оппоненту возможность самостоятельно определить уже ранее внушённую точку зрения, чтобы ввести в заблуждение, — если вы думали, что Дазай так просто закончит свою мозговую промывку — то вы сильно ошибаетесь.       — Не существует таких стадий.       — Да? Тогда приятно быть первооткрывателем, ведь это ни что иное, как отрицание самих показаний или же аргументов против твоей стороны, — пожимает плечами Осаму, засунув руки в карманы брюк. — Хотя ты прав, я чересчур заговорился, — также спокойно произносит он, посмотрев вперёд на дорогу. — Подумал вдруг ты заблудишься, мы же одноклассники.       — И поэтому караулил возле моего дома?! — прыскает Чуя, неосознанно сжав пальцы в кулаки, так что ногти неприятно впивались в кожу. — А у меня спросить не хотел?       — У меня нету твоего номера, — многозначительно подмечает Осаму. — Ну или если предпочитаешь по старинке, в следующий раз обязательно покричу возле двери или можешь сразу сказать где твоё окно, — Дазай выдаёт небольшую ухмылочку, но по нему совсем не скажешь, что в речи присутствуют намёки на сарказм или несерьёзность.       — Мечтай. Если ты не знаешь мой номер, значит мой номер тебе не нужен. И ещё только вандализма в мой дом через окно не хватало, — Накахара закатывает глаза, упорно не смотря на Осаму даже боковым зрением.       — Ты такой злюка по утрам, в следующий раз пей больше чая, я уверен он положительно повлияет на твоё настроение.       — Откуда… С чего ты взял, что я вообще пью чай? — Накахара сводит брови к переносице с не самыми приятными мыслями.       — Я такого не говорил, — невинно отзывается Дазай.       Осаму был одним из немногих, кому удалось подметить ещё в подростковом возрасте, что Чуя любил выпивать чашку чая по утрам. При чём только спустя определённое количество времени, проведённое в Портовой Мафии, его вкусы самую малость изменились, и Чуя стал каждый раз добавлять в крепко заваренный чёрный чай молоко. Дазай на это всё время фыркал, говоря «как эту бурду вообще можно пить», пока Чуя был готов ещё хоть от одного лишнего слова запустить в него сахарницу, а по утрам он был максимально раздражителен и меток. Но Осаму также был единственным, кто знал, что истинная причина появившихся столь специфичных вкусов — это его мимолётно брошенные слова про пользу молока относительно роста. Мысленно он всё время улыбался от этого осознания, и несмотря на колкие комментарии, никогда больше не упоминал об этом вслух. А как-то раз даже сам попробовал такое сочетание, но так и не сумел оценить его по достоинству.       — Но раз это так, значит шестое чувство не подводит. И, кстати, я слышал чай вкуснее с молоком, — как-бы невзначай бросает Дазай, ловя лёгкую волну ностальгии.       — Это сейчас к чему было? — Чуя недовольно поворачивает к нему голову, чисто случайно подметив возможный намёк в этой фразе, и бесполезно спрашивать откуда Чуя уже успел этим поинтересоваться в этой жизни.       Дазай вновь ощущает прожигающий взгляд на свой профиль, а глянув на его лицо, всё ещё немного сонливое, раздражённое, выглядевшее ещё более угрожающим не только из-за сведённых к переносице бровей, но и в силу роста из-за чего в прямом смысле смотрящего исподлобья. И в целом такой внешний посыл обычно означал «ещё одно слово, и я тебя убью», но для Дазая это никогда не было помехой.       — О, неужели ты этим интересовался, — нагло прищурив глазки и приподняв уголки губ вновь отводит от себя стрелки Осаму, доводя Чую до «золотого пика терпения». На этот раз хоть у Накахары нет возможности с помощью антигравитации запустить в Дазая ближайший фонарный столб, но он замахивается рукой с сжатым кулаком, и на мгновение кажется, что глаза прямо сверкнули «пламенем», так как можно было уловить мимолётное сужение зрачков, до момента как его перехватывают за запястье.       — На проезжей части нужно быть осторожнее, — цитирует Дазай, когда они оказались прямо перед дорожным переходом с горящим красным светом для пешеходов.       В тот момент Чуя почти физически ощутил, как произошёл резкий скачок пульса, словно в момент замаха он на долю секунд выпал из реальности. На самом деле нечто подобное случалось не более двух раз, ещё в больнице, когда его охватывала непонятная паника от смутного голоса в подсознании, и обычно это называли «проявлением сильной эмоциональности», исключение было лишь в том, что без лекарств он особо не мог никак на это повлиять или остановить, а сегодня за утро он уже выпил две таблетки.       Рука мгновенно расслабляется под чужой хваткой и опускается вниз. При чём, когда Накахара успевает подумать, что от третьей таблетки он рискует заработать передоз или как минимум его мозг окончательно будет плохо функционировать, он не сразу улавливает, что всё пришло в норму слишком быстро. Словно по щелчку пальцев, несмотря на то, что до этого требовалось хотя бы пару минут.       Чуя даже никак не комментирует, он просто умолкает, опустив взгляд себе под ноги на ребристую поверхность серого асфальта. Неужто он испугался?       Со стороны Дазая это всё конечно выглядело отнюдь не так трагично, если сравнивать с оригинальным Накахарой, но вполне было что подметить в общих очертаниях поведения. Во-первых, на общем фоне присутствовала достаточная замкнутость, но это было как раз-таки объяснимо новыми жизненными положениями. Во-вторых, никуда не делась вспыльчивость и эмоциональность, но совсем не характерна быстрая сдача «своей позиции», выражаемая резким отстранением из реальности прямо сейчас. И, наверное, очевидно, что что-то более интересное и личное сейчас теплилось в рыжей голове. Только сейчас Осаму мог уделить этому особое внимание, нежели тогда, когда подводные черти всплывают слишком поздно, и фактически переспросить почти нет возможности.       Неосознанно для обоих повисает минута тишины, словно каждый получил некий ожог от этой ситуации. Затем коротко пиликает светофор, и загорается зелёный свет. В этот момент Осаму посещают мысли, что с его позиции эти действия и разговоры были некогда повседневными, но, если хоть на секунду посмотреть на обстановку со стороны Чуи, всё происходило слишком быстро.       Как-бы в голове не хотело до конца укладываться, что всего пережитого для Чуи буквально не существует, даже актёрская игра могла выходить из-под контроля, не совсем верно оценивая собственное поведение.       — Не делай так больше, — вдруг раздаётся голос Чуи, старавшийся выразить нотку стальной твёрдости. Дазай сразу же поворачивает к нему голову, вопросительно выгнув бровь. — Я понятия не имею чего тебе от меня надо, но нехрен ошиваться у моего дома, — цедит Накахара, успев чётко обдумать, что это максимально адекватная фраза, которую он мог сейчас озвучить из вереницы переплетённых мыслей.       А знал ли сам Дазай наверняка, какова его конечная цель?       — Тогда дай мне свой номер телефона, — начинает торговаться Осаму.       — Ага, прямо сейчас на твоём лбу распишусь…       — Если дотянешься, — вставляет Осаму и тут же заслуженно наконец получает локтем прямо по рёбрам, отчего кисло кривит губы, потому что это вызывает ощущения не из приятных. А затем ему остаётся только смотреть на удаляющуюся фигуру Чуи, который более быстрым шагом помельтешил до здания школы, до которой за это время они уже успели почти дойти.       Дазай не жаловался на такую резкость, так как никогда не отрицал, что с лёгкостью переходит личные границы, тем более, когда нет нужды действовать как-то «ювелирно», например при вытягивании информации без применения насилия. В результате его махинаций, удовлетворение приносила только некая «нестандартная» реакция, опять же возвращаемся к его играм над собственным разумом.       Но в этот раз Осаму смотрел на Чую несколько по-другому. Это всё было связано лишь с последним воспоминанием, мгновением смерти. В тот момент Дазай успел подумать, что даже не то что бы «недооценил» глубину более скрытных мыслей и доводов от Чуи, а попросту не уделил должного внимания.       Да, оба знали, что было что-то кроме маски равнодушия, даже после ухода Дазая из Портовой Мафии, но сколько бы Чуя не поддерживал то мнение, что Осаму «предатель», оба знали, что так нужно говорить. Несмотря на некий «разрыв», они всё равно не оговаривая никакие подробности могли довериться.       А здесь и сейчас… Всё было максимально глухо. Тут не то что им уже не по пятнадцать, тут просто никто никому ничем не обязан. Он не помнит его. Они не знают друг друга.       Дазай может почти без слов неосознанно уловить истинную сущность человека, увидеть, что он из себя представляет, на что способен, но не может понять, что есть сам человек. Это понятие каждый раз ускальзывало от него, сгущалось в запутанный клубок мыслей, провоцирующий бессонницу по ночам. Тем не менее эти размышления так или иначе привели его к тому, кем он сейчас является. Свой ли характер он вообще проявляет? Но он всё равно притягивает людей, чем-то цепляет, осознанно или нет, уже давно потеряло значение. Суть в том, что, видимо, не всегда удаётся оценить насколько сильно это случилось, когда находишься с человеком в течение долгого времени.       Осаму в продолжении всего сегодняшнего дня мог руководствоваться лишь тем фактом, что у другой версии человека, в другом мире теперь существуют совсем другие моральные принципы и цели. На самом деле столь не глобальные хотелки вроде «получи высший балл за контрольную работу» по сравнению с тем, чем жил Дазай ранее, выглядели просто смешно. Но согласитесь, если не уметь обращаться к убийству так же легкомысленно, как к какому-нибудь квадратному уравнению в стенах школы, то мафиози тебе стать не светит.       Конечно, это не без исключений, но суть свою здесь не меняет. И в этом случае следует вывод: у каждого человека свои цели, пока он находится в соответствующей среде обитания. И то, что было раньше, способствовало максимальному облегчению задачи понять, что сейчас должно цениться в понимании нового Чуи.       Не то что бы Дазаю было принципиально, что будет случаться с некогда знакомым, в хорошем смысле человеком, так как он не мог ощущать себя должником, за такое «совместное самоубийство», да и вообще смысл полностью улетучивается, когда понимаешь, что это либо не тот Чуя, либо он всё равно ни черта не помнит, и это опять же освобождает совесть Осаму от каких-либо человеческих моралей. У него просто нет причины что-либо делать в его адрес.       Но когда смотришь на личность, получается в понимании Дазая уже бывшего мафиози, который едва ли не пыхтит, закатывая глаза и одной рукой немного лохматя собственные рыжие пряди, стараясь сосредоточиться, бесшумно постукивая ботинками под партой из-за теста по алгебре, даже человеку с каменным сердцем станет его искренне жаль.       Дазай не то что бы гений, но, по его мнению, ему и надо быть им, чтобы уже сидеть со сделанным листиком перед собой, но вместо того чтобы как обычно уныло пялиться в окно, он наблюдал за Накахарой, словно заново изучая язык его тела, несмотря на то, что он не особо-то пока что отличался от обычного нервозного поведения.       Хотя на общем фоне он может и выделялся, так как особо трудолюбивых и усердно нервно выполняющих работу людей не находилось. Те, кто знали что и как выполнять либо что-то преспокойно дописывали, кто-то мог быть нервным только потому что достал телефон и старался не выдать себя перед учителем, а кто-то был из разряда «авось и так повезёт», ставил что-то наугад и не парился.       Затем не в самой гробовой тишине раздаётся голос учителя, с «прекрасным» предложением сдать лишь несколько работ, тем, кто закончил и хочет получить оценку прямо сейчас. Это видимо был тот случай, когда ей самой было лень проверять все работы, отнимая потом собственное время. Конечно совсем другое дело, когда можно позаимствовать время на уроке прямо сейчас, да и по желанию вряд ли вызовутся не самые выдающиеся ученики, которые в этот момент успели выдохнуть с облегчением.       Правда, никакого «леса рук» не образовалось от слова совсем. Тут это не рощей не назовёшь, ни гиблым деревцем, а откровенно говоря пустыней, не удостоившейся даже перекати полем на своей территории.       Что-ж, интересно: Дазаю в целом особо было всё равно на систему оценивания, за Фёдора, который тоже был преуспевающим учеником, можно было сказать лишь то, что он не гонится за «лёгкими» оценками, пока лично не спросят, ещё пара не самых глупых ребят почему-то тоже молчали, опустив глаза в парту, а уж об остальных и говорить не стоит.       Неужели это и впрямь так сложно?       — Ну что ж, тогда идём по списку, — объявляет учитель, и как бы старомодно это ни выглядело, достаёт свой собственный бумажный журнал вместо того, чтобы использовать сразу электронный. — Так, я вчера так и не записала, ты у нас Чуя.? — она указала ручкой в его сторону, ожидая озвучивания его фамилии, и пускай Осаму со своей задней парты первого ряда мог видеть максимум одну треть лица Чуи на третьей парте второго ряда, Дазай даже так подметил как тот чуть не побледнел от резкого обращения к нему, немного нахмурив брови.       — Накахара, — заключает Чуя, кивнув головой в такт сказанному, пока женщина записывала его в самом низу списка, так как здесь фамилии уж никак не сместишь со своих ранее написанных строк.       — Ну раз уж ты мне первый попался во внимание, давай начнём с тебя, я уверена к нам перевёлся способный ученик, — мысленно Чуе хотелось вжать голову в плечи, потому что извините, за две недели повторить всю программу по всем предметам практически нереально, и сейчас в первые свои дни выставить себя не в лучшем свете тоже не хотелось. И нет, он не был совсем отсталым, даже наоборот вполне способным, но не совсем уверенным и ему требовалось время.       — Можно ещё минуту? — с надеждой спрашивает он, и уже успевает получить отрицательный взгляд, но тут кто-то сзади чуть ли не подрывается с места, шумно отодвинувшись на стуле.       — Ольга Викторовна, у меня появилось непреодолимое желание вручить вам свою работу, — ну кто же ещё, если не Дазай?       Своим громким заявлением он естественно обратил на себя взгляды чуть ли не со всего класса сразу, и, не дожидаясь ответа, встаёт со своего места, махая в воздухе несчастным листочком.       — Но сейчас уже не ваша очередь, — возражает учитель, уже не желая переключать своё внимание с первовыбранного кандидата на сдачу работы.       — Но в первую же очередь те, кто хотят по желанию, разве нет? — невинно уточняет Осаму, упорно пройдя пару шагов, как бы невзначай замедлив шаг на уровне третьей парты.       — Почему же вы не вызвались с самого начала?       — Ох, вы знаете, жизнь полна переменчивостей. Теперь мне, кажется, необходима эта оценка, — на это очередное тягучее разглагольствование Дазая учитель закатывает глаза, а он в свою очередь примирительно разводит руками и пожимает плечами, почти совсем незаметно бросив мелкую бумажку на третью парту Чуи, который, как и все, смотрел на него максимально скептически.       Осаму сразу проходит чуть вперёд, на пару мгновений заслоняя Чую от учительского взора, и подходит к учителю протянув листок. В то же мгновение Накахара хочет возмутиться что ещё за мусор ему тут сбрасывают, но пересекается взглядом с Осаму, который сохранял свою полуулыбку, и притормозил с выводами.       — Неужто уже нового товарища покрываешь, а? — с подозрением спрашивает учитель, а Дазай вновь лишь пожимает плечами. — Ладно, Чуя, теперь у вас есть всего минутка, — произносит она и начинает пробегаться взглядом по тесту Осаму, держа наготове красную ручку.       Осаму же вновь возвращает взор на Накахару, чуть дёрнув бровями, когда тот наконец недоверчиво развернул кинутую бумажку. На ней на удивление или же не совсем, были в столбик написаны предположительно ответы на тест, а с боку ещё приписано: «номер можешь оставить на обратной стороне». При чём столь длинная надпись чудом поместилась на мелкой бумажке вместе с ответами.       Вообще-то у Чуи не было особых поводов доверять этим циферкам, да и у Осаму не должно было быть столь особых поводов ему помогать. Но снова подняв взгляд, он замечает, что Дазай свой взор даже и не отводил. На сей раз, сложенными впереди в замок руками, он указал на тыльную сторону своего запястья, намекая, что времени у него не так много, а затем глазами указал на учителя.       Накахара поджал губы, но взглядом пробежался по ответам, сравнив их со своими. Определённо большая часть сходилась, что хоть немного внушало доверие, что это не впустую написанные цифры. Тем не менее, любой человек может ошибаться, а тем более Чуя только один полный день мог прикидывать что из себя представляет Осаму, и в реальной жизни это чертовски мало. Но так или иначе, выбор у него также был невелик, так что, будет что будет.       Всё ещё не без сомнений, но Чуя подкорректировал свою работу, и даже уделил внимание обратной стороне записки. Наконец учитель вырисовывает оценку на листе Дазая со словами:       — Молодец, отлично. — И возвращает ему лист, отметив оценку в своём журнале. — Вот, пример берите, — обращается она к классу, но затем косит взгляд на самого Дазая, — только впредь руку поднимай, а не как обычно наперекор всякой дисциплине.       — Конечно, Ольга Викторовна, несомненно! — мимолётно заверяет Осаму, едва не отвесив низкий поклон, стал возвращаться на своё место.       — Ну что ж, Чуя, давай уже свою работу, — напоминает учитель, и Накахара встаёт как раз в момент, когда Дазай проходит мимо него, незаметно вернув ту записку ему.       Затем также подходит к учительскому столу, стоит, выжидая вердикта томительные секунды, составившие около минуты или даже чуть больше, и наконец слышит одобрение в свой адрес, буквально выдохнув в этот момент.       — Вот, отлично же всё знаешь, чего сразу не пошёл? — произносит учитель, вписывая оценку «отлично» в свой журнал.       — Перепроверял, — отмахивается Чуя, возвращаясь на своё место, вновь пересекаясь взглядом с Осаму.       Конечно, несмотря на оказанную помощь, этого было мало, так как он не услышал извинений за упрёки в росте и всего ранее сказанного в его адрес. Плюсом пойдёт сталкерство, так что эта помощь не пойдёт даже как «услуга за услугу». Это лишь маленькая часть его искупления вины, а номер Чуи, который непонятно зачем сдался Осаму, вообще жирно будет. Так что Накахара не испытывал ни малейшего укола совести, от пронзительного и то ли восхищённого, то ли почти униженного взгляда Дазая на него.       Изначально Осаму предположил, что если всего лишь получить хорошую оценку в школе для ученика считается чем-то сложным или тем, чем можно гордиться, тем, к чему все стремятся, то в его случае это было проще-простого.       Но нужно учитывать то, с каким человеком он решил проделать подобное, и его иронично восхитило, что обратная сторона записки выглядела примерно так:       «+7 9- ох, листок действительно очень мал.       Я подумаю, озвучить ли потом номер ещё раз»       И правда, большую часть записки занимал текст, а не цифры, но это всё равно было крайне вызывающе.       И, если Чуя хотел этим сказать, что Дазай не с тем связался, то теперь Осаму думал аналогично в его адрес, не собираясь ослаблять природную напористость собственных действий.