Познакомимся вновь?

      Что значит неровно дышать? Дыхание может сбиться во время пробежки, во время иной физической нагрузки, кто-то охарактеризовывает этим словосочетанием свою симпатию, кто-то переносит это чувство от лекарства, которое принимает из-за панической атаки, дыхание сбивается от переполняющих эмоций и навсегда утихает, когда мы умираем. Если бы Чую спросили, как он представляет свою смерть, он бы невозмутимо ответил, что проживает её каждую ночь, и только каким-то неистовым чудом умудряется вновь увидеть утренние лучики солнца. И это пугало до чёртиков перед глазами — он хотел жить.       Накахару лихорадило. Не в прямом смысле, на деле он мирно спал в своей комнате, но события проживаемого сна ощущались уж очень реалистично. Подобным образом проходил почти каждый сон, Чуя был заложником собственного разума. Кажется, что он действительно был там, и это его квартира, и он, чёрт возьми, правда мучился с какой-то сезонной заразой, очевидно перенося её в крайне грубой форме. Он до сих пор может подробно описать все прелести удушающего жара, озноба по всему телу, слезившиеся от частого кашля глаза, горечь ненавистных лекарств, что были одной из немногих причин его пробуждений через каждый час. Он помнит, что далеко не сам совершал действия подъёмов с кровати, которые, видимо, проходили в болезненном бреду, помнит огромные шерстяные свитера, помнит, что в квартире стоял прекрасный запах какой-то домашней еды и часто подаваемого куриного бульона, помнит, что хотел сквозь землю провалиться подальше от этих ужасных лихорадящих ощущений, но ему просто не давали этого сделать, каждый раз особо крепко стискивая запястья, так как при сильных приступах нечто тёмное и сильное взвывало щемящей острой болью глубоко в груди, заставляя бурлить кровь в венах и лишая последних сил, чтобы элементарно оставаться в сознании. Чуя даже помнит то, что в мыслях успел предположить, как сам же не вспомнит и половины оказанных действий в свою сторону после выздоровления, а Дазай и не станет напоминать.       Им было по шестнадцать, и, если бы Осаму только знал, что творится в голове Чуи, он бы во всех возможных подробностях вспомнил и описал бы эти дни, сколько бы времени не прошло с того момента.       Пронизывающий звук телефонного звонка сегодня заменяет Чуе будильник. Стоило бы его вообще отключать на выходные. Сквозь сонные, едва разлепляемые веки, он мельком глянул на время, которое гласило уже 11:36 утра. Тот факт, что его сон потревожили конечно раздражал, но время и правда было относительно позднее. Да кого мы обманываем, в выходной нормальные люди спят минимум до трёх!       — Ало? — на выдохе произносит Чуя, продолжая лежать на кровати, так как изначально телефон был буквально под рукой.       — Доброе утро! — по слогам протягивает знакомый голос в трубке, а давайте припомним, что таких знакомых у Накахары не много. — Какой чудесный денёк, не находишь?       — Нахожу его чудесным, ровно до этого момента, — достаточно банально отвечает Чуя, немного нахмурившись, и ощущая навязчивое желание вновь заснуть, раз важности на его взгляд в этом звонке как таковой не было.       — Проснись и пой, Чуя! Я просто хотел напомнить, что на данный момент у тебя осталось ещё двадцать три минуты до того, чтобы выйти на улицу, иначе я тебя опережу, — довольно тянет тот, и ведь прекрасно знает, что разбудил Накахару.       — Дазай, кажется я ясно выразился на эту тему ещё вчера, так что будь добр, изыди к чёртовой матери и не смей будить меня на выходных, — хладнокровно, в силу плохо функционирующих мозговых извилин, изрекает Чуя.       — Но ты даже не знаешь куда--       — Вот именно! Не знаю и знать не хочу! Мне хватает твоего вездесущего присутствия вдоль и поперёк двадцать четыре часа в сутки! — нет, ну правда. Ещё пара таких снов с его присутствием, и Накахара заподозрит какую-нибудь ворожбу или проклятье с его стороны.       — Ох, я польщён, — прямо по голосу слышно, как Осаму улыбается в этот момент. — Как насчёт того, чтобы я прямо сейчас к тебе зашёл? Не думаю, что твои родители будут против, но твоё время на сборы сократится до одной минуты.       За пару секунд Чуя ловит себя на мысли, что Дазай действительно прав, и встревать в совсем безвыходное положение опять своего утреннего вида второй мать его день подряд ох как не хочется. Но если Осаму говорит об одной минуте, единственное, что это может значить, так это то, что он снова где-то в паре метров от его дома? Даже если опустить и принять тот факт, что ему не спится, и, кажется, уже иммунитет к долгим выстаиваниям возле дома Накахары, то всё равно не вяжется только потому, что за какое-никакое время его нахождения в видимости окон, кто-нибудь из очевидно не спящих родителей уже бы сообщил это Чуе. Естественно беря в расчёт то, что и папа, и мама формально в курсе кто такой Дазай.       — Ты блефуешь, — медленно произносит он, но, естественно, до конца в своих суждениях быть уверенным не может.       — Надо же! С каких пор ты во мне сомневаешься? Если не веришь, можешь прямо сейчас выглянуть в кухонное окно, — спокойно цитирует Осаму, а Чуя пару секунд молчит, обдумывая надобность действий сейчас идти на кухню.       Затем в трубке для Дазая звучит некий шорох — очевидно шуршание одеяла, а затем негромкие шаги по половицам и щёлканье дверной ручки. Пара секунд глухой тишины, что аж Осаму старался не дышать возле телефонной трубки, ведя мысленный отсчёт.       Три… Два… Один…       — Осаму, блять! Пиздабол хренов! ---       — У тебя осталось восемнадцать минуточек, — и на этом трубку вешают, а морально втоптанный в землю Накахара, вместе со своей умственной самооценкой, повернув голову в дверной кухонный проём, встречается с многозначительным взглядом Мори.       Пиздец.

***

      Всю эту учебную неделю почти каждый день сопровождали мелкие серые дожди, дарующие ту самую унылую осеннюю атмосферу. А сегодняшний день на удивление отличался своей сухостью и даже местами солнечностью, а ещё чрезмерно сильными ветрами, норовящими перерасти в какой-нибудь чёртов ураган.       — Чуя, ну я же отправил тебе даже прогноз погоды! — произносит Дазай, когда Накахара в очередной раз, стоя рядом с ним на трамвайной остановке, шмыгает носом.       — Да, — он снисходительно кивает, переводя очень многозначительный взгляд на Осаму. — Сразу, как только я вышел из дома, на секундочку в назначенное время, в отличии от некоторых.       О, да, раздражение Накахары подпитывается чуть ли не через каждое новое слово Дазая в его адрес, но будем честны, по какой-то причине он здесь, а не дома. Буквально около часа назад он старательно сглаживал перед отцом инцидент с озвученными в телефон откровенными ругательствами на кухне. Ему конечно не восемь лет, но ситуация всё равно неприятная. И даже несмотря на это, с Божьей помощью он собрался и вышел на улицу, где ещё около двадцати минут прождал мистера «я-уже-иду-ещё-одна-минутка». Тут между прочим такими темпами и окоченеть недалеко!       Ещё «лучше» сейчас фигурирует тот факт, что Осаму толком не говорил, куда именно они собираются, а у Чуи играло чувство любопытства и гордость вернуться домой уже не позволяла. Он не знает, как такового города (не считая своей улицы и дороги до школы), и в случае чего, самостоятельно вернуться домой было бы проблематично, но Дазай почти филигранно сочетал колкое заострение на этой теме в духе очередного «забавного» обстоятельства, вместе с «читаемым между строк» подтекстом о том, что всё в порядке и вроде как оставлять Чую в неизвестном районе где-нибудь в подворотне никто не собирается.       Этот факт, конечно, обнадёживает, но перекрывает всякую личную независимость Накахары. Всю дорогу его сопровождали мысли вроде «ничто не мешает прямо сейчас развернуться и уйти», тем более после озвучивания того, что Дазай собрался ехать куда-то на трамвае. Спасибо, что не на метро конечно, потому что чёрт возьми это может означать лишь то, что целенаправленно добираться «туда, не знаю куда» предстоит ещё и достаточно далеко.       Чуя не знает даже района. Чуя с человеком, с которым знаком всего около двух никчёмных недель (это даже если опустить двоякое к нему отношение). Чуя, у которого нет никакой нужды соглашаться на это.       Это плохо кончится.       Может быть, ничто и вправду не составило труда просто развернуться и послать всё к самому дьяволу.

***

      — Зал с игровыми автоматами, ты серьёзно? — выдыхает Накахара после длительного подъёма по лестнице какого-то крупного торгового центра, когда рядом между прочим существует лифт, а Дазаю хоть бы хны.       — Да, согласен, здесь интерьерчик не очень, — равнодушно пожимает плечами он, — но чтобы найти зал покрупнее, придётся потратить ещё больше времени, а я полагаю кому-то к девяти уже нужно быть в кроватке, — довольно протягивает Осаму и невозмутимо проходит вперёд.       — Кому тут ещё надо в кровать с таким выбором досуга! — возмущается Чуя, вынужденный последовать за горе-проводником.       — У меня есть парочка пожеланий касательно тебя, — комментирует Дазай, проходясь вдоль одного из рядов с аркадными автоматами.       — Не слишком ли жирно озвучивать такое? — вспыхивает Чуя, деловито складывая руки на груди.       — Нет, — пожимает плечами Осаму. — А ещё неприлично перебивать, не дослушав условия уговора. Постыдись, Чуя, в определённых кругах это сильно карается, — голос контрастно серьёзный на фоне его обычного тембра, даже можно сказать мрачный. Накахару на инстинктивном уровне это само по себе настораживало, так что он проявлял хладнокровную агрессию, недовольно ворча себе под нос, но буквально балансировал на самом краю терпения. — Смотри, я уступлю тебе выбор абсолютно любого автомата в этом зале, и кто проиграет, будет должен одно желание победителю, — изрекает он уже более расслабленно, но каким-то образом цепляет промелькнувшим в голосе азартом.       — Пф, ты считаешь, что меня это интересует? Можно было бы придумать что-то получше, но в оригинальности тебе явно не занимать, — деловито фыркает Накахара.       — И снова прекраснейший комплимент от тебя не может не радовать мой слух, — заявляет Осаму с новоиспечённой полуулыбкой. — Так и знал, что ты даже не знаешь, как этим управлять, — Дазай тыкает пальцем в ближайший игровой автомат, совершая глубоко «опечаленный» вздох. — Очень жаль.       — Провокация для пятилеток, — не сдаёт своей позиции Чуя, подумывая о том, что мог бы до сих пор спать в кровати. Стало максимально жаль время, потраченное на дорогу.       — Да ты что? Ну, если ты так хочешь, можем вернуться домой, у тебя же не появились тяготящие вопросы ко мне, верно?       Осаму, как будто так и надо, сворачивает обратно к выходу, а у Чуи явные вопросы касательно всей этой ситуации.       Но сразу эти самые вопросы отпадают через считанные пару минут, когда по итогу за последние семь раундов, Чуя проиграл восемь.       — Этот реванш будет стоить двух баллов, Чуя, — такая фраза была вкинута Дазаем, и это явно повысило изначальные ставки, но видимо не шансы Накахары на победу.       — Да что за чёрт! — неоднократно ругался он, со стороны, наверное, начав выглядеть, как какой-нибудь зависимый псих, но в данный момент самому ему было всё равно. Всё, что имело значение — это сообразить каким боком Дазай умудрялся, на вид даже не напрягаясь, каждый раз выигрывать. Чуя был бы готов поклясться, что где-то здесь подкручены шестерёнки, но на каждое такое заявление Осаму любезно предлагал поменяться местами, и они менялись. Но исход по-прежнему был один и тот же.       — Чуя, наслаждайся процессом, быть может тогда фортуна посетит и тебя, — меланхолично произносил Дазай, будто специально дразняще потирая руки, как от тяжёлой работы, после очередной своей победы.       — Заткнись, — и они просто продолжали уже по воле самого Чуи.       Для Дазая это времяпрепровождение было чертовски особенным. Начиная с момента ещё вчерашнего вечера, когда он написал Накахаре, вплоть до этого мгновения его потоками царапало такое сладкое, но угнетающее чувство, что хотелось просто… Смеяться. Смеяться со слезами на глазах, ей-богу, как бы драматично это ни звучало.       Он мысленно мог всё это задаваться вопросом, как вообще Чуя на это согласился. Нет, ну правда, рядом с ним Осаму почему-то перестал быть уверенным в собственном умении заговаривать и направлять в нужное ему русло человека, хотя со стороны так и не скажешь. Он вроде бы знает, как должен отреагировать Чуя, но как-то всё не совсем так. Виной тому то двоякое чувство, что человек вроде тот, а вроде и нет. Есть ли какая-то параллель между «старым» Чуей и фактом его соглашения на такое «развлечение» в данном отрезке времени?       В конце концов, сама суть такого чувства ностальгии резала получше любого лезвия. Дазай не сентиментален, но осознание того, что эти моменты здесь и сейчас он может назвать «дорогими», не давало покоя. Внешне он был расслаблен, давал слабые намёки на серьёзность, якобы теплившуюся внутри, чтобы образ вязался с тем, кто так наловчился играть в автоматы, отбирая победу одну за другой, а в голове совсем не это. В голове опять всего так бесконечно много, что сливается в единую пустошь. Ни единой мыли, просто потому что их слишком много.       Дазай даже не сразу понимал логику собственных действий. Зачем он привёл его сюда? Потому что чёртов мазохист, напоминающий себе о временах, которых может вовсе и не было в реальности? Потому что он хотел этим чего-то добиться, свято верить в прозрение Чуи? Что это хоть что-то ему напомнит? Или потому что видит в Чуе определённый образ и пытается его восстановить, дополняя вот такими деталями вроде азарта к аркадным играм? Это ведь был тот, кого он знает. Или всё-таки тот, кого знал когда-то? Или это незнакомец, сравнимый со случайным прохожим на улице, из кого Дазай взялся вылепливать себе знакомого компаньона?       Такие мысли обычно посещают его по ночам, когда есть время об этом подумать. Так или иначе Осаму ведь не сделал этой вылазкой нынешнему Накахаре хуже? Тот это человек или нет, просветить в подобные прелести жизни можно же кого угодно. И, пожалуй, это вина самого Дазая, если он продолжает видеть в этом Чуе некий свой образ, питая надежды, что все эти схожие привычки и реакции на нечто «новое», вроде игровых автоматов и определённых подколов, не просто так.       Если озвучить подобное вслух, это покажется абсурдным. Именно поэтому Осаму и не собирается этого делать. Он просто будет в центре пучин своих размышлений, следуя исключительно за не совсем осознанными действиями, оставшись в неизвестности, потому что так проще. Принять решение о своём взгляде на то, кто он и где — слишком тяжело. Будь Чуя незнакомцем — у Дазая бы опустились руки хотя и так не ясно, ради чего он что-либо делает, а будь это чем-то вроде новой жизни, сознание режет угнетающее осмысление, что Накахара, да и не только он, вот так просто всё забыли. При чём в этом случае безвозвратно. Ровно настолько же безвозвратно, как и то, что Дазай помнит.       На этом моменте мы возвращаемся снова к предположениям, что «прошлая жизнь» ничто иное, как сон, и вперёд по новой. Это хренов замкнутый круг, мёртвая в прямом смысле петля, которая ко всему прочему не позволит тебе умереть, лишь сильнее сдавливает горло и дразнит. Это мучительная пытка, это та часть сознания, из которого нет выхода, это…       — Есть! Ха! Доигрался? Вот так вот чёрт подери! — раздаётся прямо над ухом голос Накахары, прекрасно слышимый даже в момент небольшого выпадения из реальности. Причиной такого торжественного возгласа стала его первая победа за всё это время, и то, с минимальным отрывом по очкам на экране автомата.       — Поздравляю, Чуя, счёт восемнадцать — один. В мою пользу, — Дазай ухмыляется этой иронии и в самом деле не прочь хоть раз за всю историю «разнообразить» счёт.       — Умеешь испортить настроение, — буркает Накахара, вставая со своего кресла и разминая затёкшие мышцы.       — Не желаешь ещё отыграться? Если проигрываешь, — то твой счёт обнуляется, а если побеждаешь, — удваиваю ставку выигрыша, — предлагает Дазай таким тоном, будто мировое соглашение заключает, ну никак иначе.       — Ага, конечно, чтобы ты единственный честный выигрыш стёр с лица Земли? Нет, спасибо, обойдусь.       — О, неужели ты уже так сомневаешься в своих способностях? Нужно больше верить в себя! — Осаму беззаботно прокручивается на своём сидении, оттолкнувшись от пола ногами. — Или тебе так дорога твоя единичка в счёте? Ох, её ведь ещё надо потратить с умом, впрочем, как и мои восемнадцать.       — Иди нахуй, — коротко и понятно излагается Чуя, прошествовав к выходу из игровой зоны, но всё равно задерживаясь, дабы дождаться этого хреного «любимчика фортуны».       Осаму хмыкает, не спеша поднимается с места и размеренным шагом нагоняет Чую, заодно убеждаясь, что провели они здесь нехилых пару часов. Уже пять вечера, но по мнению Дазая это вообще не повод подводить день к концу. Очень даже наоборот, более стоящая вещь осталась «на десерт».       При этом они непринуждённо направляются к той же трамвайной остановке, и Осаму просто «недоговаривает», что тот трамвай, на который они сели, направляется вовсе не в сторону дома, а Чуя ничего не подозревая, крайне опрометчиво не уточняет их маршрут, и очень зря. Похоже впредь ему надо будет думать, с кем он имеет дело.       Колёса ритмично стучат по рельсам, почти как в метро, но ничуть не оглушают, а наоборот задают мирную и спокойную обстановку. За окном сменяются пейзажи: мелькают дома, столбы, деревья, какие-то прохожие, пешеходные переходы, машины, аллеи… одним словом — жизнь кипит. А находясь в трамвае, это самое то, чтобы просто загипнотизировано смотреть в одну точку на эту стремительную смену разнообразных картин.       — Чуя, — вдруг зовёт его Дазай, сидящий также у окна напротив него. — Моё первое пожелание, чтобы ты пересел за мою парту.       — С чего это вдруг? — Накахара переводит на него вопросительный взгляд, потому что данное «желание» звучит как-то… Как-то странно?       — Первое желание из восемнадцати, Чуя, — Дазай в такт своей фразе пожимает плечами, и это, конечно, можно расценить, как ответ, но Накахаре этого мало.       — С памятью у меня нету никаких проблем, — язвит Чуя, и сам же осекается, но сейчас невыгодно заострять внимание на том, что он сам себя уколол этим высказыванием на фоне диагноза амнезии.       — Ну, хотя бы с кратковременной, — хмыкает Дазай, так как его тоже за живое цепляет это замечание, и он даже не подозревает, что Чую задело это дополнение вдвое больше.       И обоим тяжело. И оба молчат. Обоим нужно сделать усилие, чтобы подавить своих собственных тараканов в голове. У каждого своя боль, исходящая от одного корня.       — Просто так, ты бы не согласился, — наконец аргументирует Осаму.       — Почему ты так уверен? — с подозрением на него косится Чуя, не первый и, видимо, не последний раз подмечая чрезмерную уверенность и филигранное «попадание в яблочко» со стороны Дазая в той или иной ситуации.       — Мой ответ будет считаться за твоё единственное желание? — ехидничает он, соизволив оторвать взгляд от окна.       — Нет, — коротко отзывается Накахара, совладав с остатками гордости, мысленно предпочитая придумать желание получше. А ведь Дазаю лишь бы подстебнуть. Бесит.       — Ну, как знаешь, — вновь воцаряется почти тишина, как минимум между этими двумя, но после небольшой паузы Осаму добавляет, — А ты бы согласился? — Накахара возвращает к нему сфокусированный взгляд. — Если это действительно так, можешь отменить эту просьбу как желание, и выполнить за просто так. В таком случае у меня по-прежнему восемнадцать желаний, — снова этот подозрительно спокойный и серьёзный тон, от которого чуть ли не мурашки бегут по телу. Чуя ничего не отвечает. Дазай знает ответ. — То-то и оно.       Это очередная манипуляция или как это ещё назвать? При таком раскладе умудряется ещё и на совесть давить! Правда ли «просто знает» или тут что-то ещё?       — В данном случае, я отказываюсь не потому что не согласился бы, если б ты попросил нормально, а потому что чёрт знает во что выльются твои восемнадцать хреновых желаний, — Накахара хотя бы старается как-то пояснить, но в самом деле даже не предполагает, как поступил бы без всяких договоров. В добавку ко всему в голове всплывают слова матери об «одиноком-мальчике-без-друзей», а Чуя пускай и видит вроде как обратную ситуацию в реальности, но всё равно совестно чёрт возьми.       — Да, Чуя, я вижу теперь ты вкладываешь очень много значимости в цифру один, — не может не вставить тот, опять машинально выдав улыбку, но не было понятно, воспринимает ли он эти слова всерьёз. С одной стороны, это звучало до жути прискорбно, что такие ответы от кого-либо в виде отказа, он видит наперёд, а с другой, Дазай не был бы Дазаем, если бы у него не было всё схвачено, и быть может какая-то цифра один и правда для него ничего не значит.       — Игроман хренов, — бросает Накахара, вновь уставившись в окно, и только сейчас он понимает, какие именно детали этой поездки его теперь настораживают. — Дазай, почему трамвай уже минут двадцать как не останавливается? — медленно уточняет он, нутром чувствуя, что что-то тут не так.       Дело даже не только в том, что остановок, как таковых всё ещё не было, но и в том, что виды за окном ни капли не походили на те, которые были, когда они ехали в другую сторону. Это, конечно, вполне нормально, учитывая, что Накахара по этому маршруту ездил в первый раз, и полная картинка в памяти ещё не могла детально проясниться, но сложи два плюс два и…       — О, я смотрел маршрут, он едет без остановок до нужной нам станции, полагаю ещё минут сорок осталось, — спокойно отзывается Осаму, и по его виду, его вообще ничего не смущает, в отличии от Чуи.       — Какие сорок нахрен минут?! Мы уже едем около получаса — ровно столько, сколько занимал весь изначальный путь! — вспыхивает Накахара, понимая, что плохое предчувствие не подвело.       — А, ты про это, — миловидно усмехается Дазай, как будто он вообще ни к чему не причастен, и то, что сейчас выясняется — само собой логичные вещи, в духе я-думал-что-ты-догадался. — Я бы хотел посетить ещё одно место сегодня.       — То есть ты хочешь сказать, что сразу меня оповестить было нельзя?! Нужно было, чтобы это выяснилось таким образом?!       — Но тогда ты был бы про-       — Нет. Я не против, — угрюмо отчеканивает Чуя, сложив руки на груди, лишь бы хоть раз не соответствовать Дазаевским-горе-суждениям.       — Ну вот! Тогда всё вообще очень славно! Я знал, что ты оценишь, — нагло парирует Осаму, ухмыляясь как сытый и довольный котяра.       — Нихрена ты не знал, — тихо протестует Чуя.       — Что-что, Чуя?       — Ничего.       На этом беседа вновь ненадолго прерывается, давая новую пищу для размышлений.       Накахара никак внешне не отразил то, что ездить на фиг знает сколько десятков километров это вообще-то очень хлипкая затея. Начиная с того, что формально так делать очень опасно, заканчивая тем, что уже пол шестого вечера, а возвращаться где-нибудь посреди ночи ему категорически противопоказано… Черт, а ведь суммарно путь обратно получается займёт около полутора часа, ещё и возможной пересадкой, и ещё ожидание трамвая… Он конкретно влип. В придачу ко всему, если верить словам Дазая, он ещё и досрочно выйти от сюда не может не только потому что рискует в одиночку сильно заблудиться, но и потому что до ближайшей остановки минут сорок. Это ж в какую глушь то заехать надо?       Подтверждением всех опасений является теперь ещё и то, что виды за окном через какое-то время стали сменяться с многоэтажных домов на сельские, всё чаще мелькали то ли леса, то ли поляны и опушки… Все они были почти обнажённые, чему поспособствовала во всю играющая осень. Сухая трава, искривлённые ветви деревьев, оранжево-красные кусты, почти закатное мать его солнце… Неужто они выехали за город? Пейзажи, конечно, просто блеск, но вертятся лишь вопросы о возвращении домой хотя бы приближённо не глубокой ночью. Эти опасения так и вспыхивают в Чуе, но каждый раз он старается унять эти неприятные мысли, раз уж он уже на это невольно пошёл.       Дазай же напротив, даже не вспоминал о каких-либо ограничениях по времени или банально нехилому такому расстоянию, которое они проезжают прямо сейчас. Он вообще не сильно воспринимал чьё-либо новое «важное» положение в своей жизни. Те люди, что якобы несут за него ответственность — «родители», так и остались простыми незнакомцами. Осаму по-прежнему сам себе хозяин в здравом уме.       Трамвай совершает долгожданную остановку, и оба выходят почти единственные из всех попутно ехавших пассажиров.       — Дазай, ты уверен, что такое малое количество людей здесь — это нормально? — уточняет Чуя, посмотрев вслед уезжающему трамваю. — Похоже на какое-то село, — оглядевшись по сторонам, заявляет от.       Не то чтобы прямо совсем дикая местность, но флора и фауна тут явно благоухают, а дорожки с двух сторон от самой остановки были протоптаны именно как в какой-нибудь деревушке, и поблизости ни единого намёка на асфальт помимо основной трассы. Больше напоминало некий парк, а в отдалении виднелись козырьки одноэтажных, вероятно, частных домов.       — Это оно и есть, Чуя, — спокойно комментирует Осаму, даже не потрудившись сверится с картами, так как сам он тоже здесь был впервые, но сразу раскрывать все карты Накахаре было необязательно. — А дальше по маршруту у трамвая более крупный населённый пункт, куда собственно и направляется основная масса людей, если тебя это смутило, — снова без лишних слов подмечает Дазай. — А что, маньяков каких-нибудь боишься на ночь глядя? — за эту фразу он получает символичный шлепок по руке, которой в такт словам взмахнул в воздухе.       — Ты тут единственный маньяк, — отвечает Накахара, убирая руки в карманы своей кожаной ветровки. — И, к сожалению, не только на ночь. А эта глушь больше напоминает начало классического фильма ужасов.       — Мне сдаётся, тебе это должно быть по душе, — хмыкает Дазай. — Идём же.       — Конечно, но я никогда не горел желанием участвовать само… — Чуя осекается, вновь словив себя на гложущей душу мысли, а поскольку Осаму и не думал оставаться на месте, пришлось догонять его. — С чего ты это взял? — поравнявшись с Дазаем шагом, твёрдо спрашивает он, пиля его профиль обжигающим взглядом.       — Что взял? Фильм? — невинно интересуется Осаму, на что получает утвердительный кивок. — Всего лишь предположение, кому не нравятся ужастики?       Дазай мог бы, конечно, проколоться в вечных высказываниях, которые основаны на знаниях так называемой «прошлой жизни» (в которых между прочим никогда не ошибался), озвучив факт, который он ну никак не мог бы знать о человеке из воздуха, но то, что он сказал сейчас — было вполне приемлемо. Начиная с им же и озвученного ответа, что это было лишь предположение, заканчивая очередным банальным подколом. Но Накахара явно воспринимал это как нечто третье, потому что такие эмоциональные реакции случаются не первый раз, и Дазай уверен, что дело не в его каких-то там подозрительных словесных высказываниях, так как всю изрекаемую информацию он всегда фильтрует перед озвучкой.       Они шли по какой-то незамысловатой тропинке, а аллея деревьев постепенно перерастала в, действительно, самый настоящий лес. Вместе с этим повышалась и чрезмерная настороженность, и вероятность либо выколоть себе глаз какой-нибудь торчащей веткой, либо увязнуть в, мало ли каком находящемся где-нибудь поблизости, болоте.       — Куда мы, чёрт возьми, прёмся? — не первый раз спрашивает Накахара, и не первый раз получает примерно одинаковый ответ:       — Терпение, Чуя, скоро всё увидишь, — и, собственно, на этом всё.       — Да мы скорее в какой-нибудь канаве окажемся с твоим маршрутом! — Дазай усмехается на эти слова, и вновь оказывается чуть впереди, задавая динамику их походке. — Ты домой вообще собираешься возвращаться или прямо здесь в кустах заночуем?! — Чуя заодно проверяет свой телефон, на котором неудивительно нету связи, — Почти семь мать его часов!       — О, это значит почти самое время! — отзывается Осаму, когда впереди виднеется просвет на какую-то открытую местность.       Всего через пару мгновений они уже выходят из чащи деревьев, и перед глазами открывается вид на бескрайнее, не так давно скошенное чисто-поле с сезонно заготовленными стогами сена.       — И что мы зде-       — Пойдём скорее, Чуя, ты ещё успеешь это оценить! И не думай не согласится, что здесь красиво! — Дазай в ещё более быстром темпе отдаляется куда-то вперёд, но за счёт столь открытого пространства успешно остаётся в поле зрения.       Накахара хочет злиться, честно. Солнце давно начало клониться в закат, а на самом небе ни облачка. Они за несколько десятков километров от дома, ничего предварительно не согласовывали, и в целом, если так подумать, то ситуация правда отчасти страшная. Вот чтоб Чуя ещё хоть раз доверился кому попало!.. Если хоть как-то до этого Накахара верил, что Дазай знает, что делает, несмотря на прошлые и не такие долгие их взаимоотношения, то теперь глубоко в этом сомневался.       Сам же и нарвался. Своя голова должна быть на плечах.       Остатки корней скошенного сена неприятно царапали ноги даже сквозь штанины при ходьбе. Про то, во что постепенно превращалась обувь, к которой прилипала влажная, из-за недавних дождей, земля, стоит, наверное, просто промолчать. На открытом пространстве ветер ощущался сильнее, но взглянув на маячившего где-то впереди Дазая, можно сказать либо ему всё ни по чём, либо вовсе приносит некое мазохистское удовольствие.       Пройдя несколько десятков, а может и сотен, метров, Осаму наконец останавливается возле одного из крупных стогов сена, находя его отличным местечком в сравнении с теми, которые почти развалились, стояли не в столь же удобном положении или находились слишком близко к окраинам поля.       Идеально.       Он успешно без труда залезает на него, свесив ноги и бросив взгляд в сторону никуда не спешащего Чуи с уже отсюда видимым скептическим выражением лица и приподнятой бровью.       И снова: Три… два… один…       — И это сюда мы ради этого тащились в такую нахрен даль?! Дазай, ты вообще в своём уме?! — кажется, что окажись они хоть в открытом космосе, Чуя бы сказал то же самое. Более того, возмущаться стоило намного раньше, а не сейчас, когда они уже прямо здесь.       — Залезай давай, назад пути нет, — с ухмылкой отвечает Осаму, переводя взгляд к начинающему алеть горизонту.       И он действительно прав, поле такое просторное, но со стороны Чуи, он загнан в буквальную прочную клетку обстоятельств. Так или иначе, возможно, раздражение проявляется исключительно как что-то привычное, пускай это и не есть хорошо, а на деле всё это время присутствовавший интерес давно дал свои плоды. Накахара часто протестует на слуху, но на деле всё равно выполняет что бы то ни было. Он не с первой попытки взгромождается на несчастный стог, ловит колкий комментарий в адрес своего роста, раз так тяжело запрыгнуть, грозится саморучно спихнуть наглеца на землю, для удобства снимает кожаную ветровку, одетую поверх и без того тёплой кофты, а теперь, находясь под прямыми лучами уходящего солнца, стало по-настоящему жарко. Видать это была ошибка, потому что в ту же минуту вещь оказывается украденной в руках Дазая, который молниеносно спрыгивает со стога сам, и начинается самая настоящая погоня посреди поля на фоне режущих глаза солнечных лучей.       Как дети, ей-богу.       К концу забега, оба с ног до головы в земляной пыли не спрашивайте, как они умудрились помимо обуви и штанов замораться по самую шею, в конце концов при возвращении вещи грех не упасть и не поваляться в этой самой земле, уставшие возвращаются к прежнему стогу, где Чуя, в добавок к исцарапанным голеням из-за стерня, замечает просто растерзанные, как будто диким зверем, края штанин.       — Всё из-за тебя, Осаму, — бурчит он, параллельно отряхивая колени и гадая, а ему вообще за это может же влететь?       — Да ладно, многие за такую рваную кройку по несколько тысяч платят, последний писк моды, — деловито закатывает глаза Дазай.       — Шутишь?       — Естественно, — без зазрений совести отзывается он, покачивая свешанными со стога ногами.       — Бесишь, — как всегда коротко и понятно изрекает Чуя, оставив тщетные попытки отряхнуться от, кажется, пожизненно въевшейся в ткань пыли, да такой густой, что аж сменившей цвет одежды на пару тонов светлее.       — Обращайся, — незамысловато вставляет Осаму, будто на автомате, ведь это для него так привычно.       — Что, прости?! — мгновенно чуть ли не давится воздухом Накахара.       — Не извиняйся. Закат говорю посмотри какой красивый, — даже глазом не поведя, с улыбкой произносит Дазай.       Бам-с.       Чуя, как и обещал ранее, невозмутимо столкнул Осаму вниз, для эффективности произведя это действие двумя ногами.       — Эй! — возмущается Осаму, несмотря на то, что приземлился на ноги, буквально просто съехав с края стога, да и следов обуви на удивление почти не осталось. — Чуя, ну что за детский сад? — вздыхает он, когда при попытке залезть обратно, вновь сталкивается с препятствием в виде Чуиных ног.       — А нечего тут игру слов устра- Дазай! — Накахара прерывается на полуслове, потому что один из его ботинков нагло стаскивают с ноги, отчего стопу тут же обдаёт холодом.       — Полагаю, на одной ноге будет в разы тяжелее бегать, м? — сделав шаг назад, чтобы избежать вероятности получить пинок, лукавит Осаму.       Шумно выдохнув, Чуя невозмутимо ложится спиной на стог сена, скрестив руки на груди. Дазай хмыкает, но после всё равно предсказуемо, зато не рискуя получить ботинком по лицу, залезает обратно, устроившись рядом и поставив несчастный ботинок возле насупившегося Накахары.       — Назови мне хоть одну причину, почему я должен воздержаться, оттого чтобы этот ботинок отпечатался у тебя на щеке, — естественно это сказано не совсем всерьёз, но и не является «пустыми» угрозами. Скорее неким предупреждением, чтобы больше так не делал. Но оба знают, что он будет.       — Причина «А»: ты уже им же столкнул меня отсюда, причина «Б»: сомневаюсь, что ты хотя бы знаешь, где мы находимся и сможешь извлечь прок от раненого меня, — пожимает плечами Осаму, так же удачно подыгрывая этой незамысловатой перепалке.       — Сомневаться плохо, Осаму, — фыркает Чуя, снова садясь, чтобы натянуть на леденеющую ногу свою обувь. — Ваш ответ принят, мои поздравления, вам удалось избежать посмертного отпечатка на лице, — монотонно, зато в такт ходу диалога добавляет он, и Дазай это искренне оценил. Куда больше, чем просто довольная улыбка, которую он демонстрирует на эту фразу.       Пара секунд умиротворённой тишины, чтобы всё-таки обратить внимание на уже почти окончательно севшее солнце: на горизонте виднеется лишь розоватая полоска, стремительно опускаются сумерки, а вместе с тем падает температура осеннего воздуха. Шелестит сухая трава, если прислушаться где-то ближе к лесу до сих пор кукует кукушка, сюда бы идеально подошло стрекотание сверчков, но, видимо, они уже успели попрятаться — как-никак уже не жаркое лето. Небо сегодня весь день такое чистое-чистое, сейчас на нём уже отчётливо виднеется бледноватая луна, а ещё немного и появится целая россыпь сияющих звёзд. Дазай успешно предварительно изучил прогноз погоды.       — Почему ты решил приехать сюда? — наконец спрашивает Чуя, не отводя взгляд от полосы горизонта.       — А почему бы и нет? — коротко отзывается тот.       — Это не ответ, — настаивает Чуя.       — Тогда, хочешь потратить своё единственное желание на мой развёрнутый ответ на этот вопрос, — уголки губ непроизвольно приподнимаются, в то время как лицо Накахары становится кислым.       — С тобой невозможно разговаривать, — заключает он.       — Ну почему же? — хмыкает Дазай и даже коротко смеётся после Чуиного ответа в духе «хочешь потратить одно из восемнадцати желаний на этот ответ?». — Уже семнадцати, Чуя, — поправляет его Осаму с отсылкой на свою святую честность в вопросах споров и договоров. Но спустя ещё пару секунд воцарившегося молчания, понаблюдав, как у Накахары играют жевалки, всё-таки добавил: — Жизнь коротка, но, пожалуй, даже если не видишь в этом промежутке чего-то особенного, стоит попробовать всё, что зависит от наших решений. Это оказалось не так сложно. Когда бы ты сам вот так решил бы выехать за город? А для этого вроде как не нужно проводить никакие сборы, просто сделать это и… — «а ты, Чуя, так и не успел этого сделать» — предательски проносится в голове, но Осаму продолжает: — Наверное, по завершению таких мелких на самом деле дел, вкус жизни вот так и теряется, у кого-то раньше, у кого-то позже. Это зависит от уровня решимости на тот или иной поступок.       — И что ты хочешь этим сказать? — Чуя даже слегка нахмурился, стараясь улавливать каждое озвученное слово, дабы правильно всё осмыслить.       Дазай лишь пожимает плечами, будто это действительно нечто даже ему неизвестное. Сейчас он ещё больше ощущает ностальгический привкус по подобным беседам. Всё так, как, вероятно, хотел бы Чуя. Это двоякое чувство, когда тяжело говорить с человеком, который вроде бы тот, а вроде и нет, но в любом случае стоит признать, что Осаму хорошо и плохо одновременно. Его периодически разрывает на части, а в моменты искреннего наслаждения происходящим он начинает чувствовать вину из-за собственных сомнений. Очередной замкнутый круг, который проживается так часто, что практически вошёл в ежеминутную привычку.       — Ты имеешь ввиду, что те, кто ведут экстремальный образ жизни, те быстрее теряют к ней вкус? — пытается самостоятельно додумать Чуя, сам же поражаясь такой личной, из неоткуда взявшейся заинтересованности.       — Не совсем так, — вздыхает Дазай, на ходу обдумывая точность своих выражений. — Человек, жаждущий того же экстрима, после того как раз двадцать спрыгнет с парашюта, потянется за чем-нибудь новым. Он будет заходить всё дальше и дальше, люди теряют голову в погоне за удовлетворениями собственных желаний, и, если у них есть такая возможность в конечном итоге они добровольно умирают. Экстремал однажды прыгнет с какой-нибудь горы без страховки и расшибётся на смерть, а какая-нибудь секретарша состарится и умрёт раньше, чем получит повышение.       — Подожди, при чём тут вдруг секретарша? — Чуя даже не подозревает, с насколько же сосредоточенным внешним видом он сейчас сидит, и почему Осаму вновь демонстрирует смешок.       — А это наглядный пример того большинства людей, которые живут мечтами, откладывая сладкую жизнь «на потом».       — И хочешь сказать, ты к ним не относишься?       — Вроде того, — Дазай пожимает плечами, переведя взгляд выше к небу, где постепенно начинали поблёскивать звёзды.       — О как, Осаму, так ты у нас такой особенный редкий вид выходит, — хмыкает Накахара скрещивая и поджимая к себе ноги. — Но, знаешь, я не думаю, что смерть — это какая-то остановка всего происходящего сейчас. К тому же сам сказал, что люди делают это неосознанно, то есть, так или иначе, люди хотят жить, не стоит путать экстремала с суицидником. И кстати, ты не похож на экстремала, — Чуя, со своим личным желанием и тягой к жизни, после монолога Дазая почувствовал даже нотку презрения, которую вполне мог перепутать с непониманием, но суть понятна. Понятно и то, что уточняющие вопросы по мелочам были не столь важны как-то, что Накахара сразу понял ключевую мысль, предпочтя всё равно дослушать до конца.       — Возможно, цель не теряет смысл своего существования как минимум по мере её достижения, но единственное, что может помешать этому пути — это смерть.       — Теперь теряюсь в догадках, оптимист ты или жуткий пессимист под прикрытием, — Накахара закатывает глаза, а в душе от его речей становится душно даже на открытом пространстве.       — Между ними обычно ставится реалист, — Осаму решает всё-таки прилечь на спину, положив ладони под голову.       — Реалист хренов, никто не отменял существования загробной жизни — это раз, и с таким раскладом ты же не пойдёшь сейчас куда-нибудь топиться, так что достаточно тут эту бурду мутить — это два.       — Какой ты снова злой, — озвучивает Дазай, едва ли не надув губы.       — Я тебе и слова не сказал! — возражает Чуя, ощущая, что такими темпами он действительно может стать злым.       — Идея звучала слишком привлекательно, — отзывается Осаму, получивший тычок прямо по ребру.       Ещё пара минут молчания, наблюдения за окончательно ушедшим за горизонт солнцем, слушанья шелеста соломы и вида, кажется, бескрайнего звёздного небосвода над головой. Стоит признать, что место действительно прекрасно для наблюдения за небом. По началу безлюдность всё же настораживала, но теперь это и к лучшему, а в случае встречи дикого зверя, ему можно скормить своего проводника.       — Луна здесь всё-таки сегодня красивая, — озвучивает Чуя, последние пару минут уделяя внимание именно этому небесному светилу, находящемуся словно среди вальса прочих звёздных огоньков.       — Да, под такой и со спокойной совестью умереть можно… Ай! — новый тычок в ребро заставляет даже приподняться на локтях. — За что?       — Опять ты за своё! Хватит мне всю атмосферу портить, раз изволил сюда привезти!       — Чуя, тогда скажи, почему лично ты так хочешь жить? — таким серьёзным и загробным голосом спрашивает Осаму, что аж мурашки бегут по спине, очень вовремя мимо проходится порыв холодного ветра, а Чуя чуть ли не давится воздухом, поворачивая к собеседнику голову.       — Дазай, желание жить — это не особенность, а называется «адекватность». Мои соболезнования, — в этот раз это даже не звучит как шутка, Чуя в целом не понимает, как эта тема всё ещё не прикрылась и где у Осаму извечный сарказм, а где он серьёзен и нагоняет жути до чёртиков. А это ещё и если не упоминать, что он же повёз его так чертовски далеко и в округе темень и чисто поле с лесом…       — Можешь посчитать этот ответ за второе желание, — коротко добавляет Дазай, не сводя глаз с неба. На ходячий труп из фильмов ужасов походит, ей-богу.       — Нашёл ты, конечно, подобающее место и тему! — в пол голоса произносит Накахара, и неожиданно пересекается с прямым и крайне выжидающим взглядом, что становится даже как-то неудобно. — Ну, знаешь, типа, жить — это круто, — отрывисто начинает Чуя, отчего-то в придачу жестикулируя руками. — Ты просыпаешься каждое утро и рад тому, что это вообще случилось. Что ты можешь наблюдать за встающим солнцем, можешь слышать какие-то звуки с улицы, вроде поющих птиц или проезжающих машин и всей этой дребедени. Обычно, подходя к зеркалу, ты видишь там какое-нибудь гнездо на голове, и это случается из раза в раз, это вроде как рутина, но факт того, что тебе приходится всё равно укладывать его мне нравится. Нравится сама возможность, — после этого Чуя почему-то переходит на более конкретные вещи, но как-то не задумывается о том, стоит ли всё так конкретизировать. — Или, если совсем не находишь ничего хорошего, жизнь даёт повод забить на всё и, скажем, гулять по незнакомым улицам, потому что те, с кем ты приехал в новое место оставили тебя на произвол судьбы, но может оно и к лучшему. Затем внезапно начинается дождь, до дома несколько десятков километров, и вот когда задумываешься, что жизнь жестока, где-то в отдалении сверкает молния, и слышатся раскаты грома. Но даже в такой ситуации ты никак не можешь повлиять на происходящее. Ты будешь бегать по дорогам и искать укрытия, но не сможешь высохнуть под ливнем, ведь ни на порог, ни даже в чёртого такси тебя не пускают из-за «внешнего вида» промокшего до нитки человека. Считаю, что это кощунство какое-то. Какой-нибудь такой же сумасшедший, но предусмотрительный прохожий сначала бросит в твою сторону косой осуждающий взгляд, а затем одолжит зонтик, не оставив даже номера телефона, чтобы потом его вернуть. На такую мелочь становится уже всё равно, когда, пройдя пару километров пешком, ужасно уставши, ты видишь проблеск солнца, а за ним и радугу. Да, возможно уже чувствуется, как завтра скорее всего ты сляжешь с простудой, потому что обувь от влаги готова расклеиться. Но день уже прожит не зря и это и есть смысл продолжать проживать нечто подобное. Это кстати было со мной может быть год назад… — приписывает Чуя, понимая, что скорее всего это не так. Это скорее то, во что хочется верить. Слишком уж ярким и реалистичным был этот сон пару дней назад. — Но я запомнил этот день, как что-то разнообразное и вовсе не плохое, каким оно может показаться сейчас на слух.       — То есть, тебе нравится попадать в не самые приятные ситуации? — на этот раз уточняет Осаму, подумав, что этот рассказ опять ему напоминает нечто из прошлой жизни, нечто связанное точно также с Чуей и это нечто, оно, опять заставляет проживать некую внутреннюю хандру. И это давало такой проблеск… Если бы это действительно был пересказ одного дня, прожитого по ту сторону… Всё-таки скорее всего бред полнейший, но он внимательно слушал, ни разу не перебив и не вставив никаких лишних пять копеек.       — Нет, Осаму, это просто как пример, — отвечает Накахара, переводя дыхание от всего достаточно быстро и беспрерывно произнесённого. — Я не скажу, что рад как я провёл то время, я рад тому, что вообще провёл его. Жить, чувствовать и ощущать — это прикольно, если тебе больше понравится такая формулировка. Живи моментом в конце концов, и, будь добр, не порть его другим.       — Да ты прямо кладезь мотивации к жизни! Зато теперь точно знаю, что тебе здесь нравится. Так и предвидел, что ты любитель безвкусных и маньякокишащих мест, — говорит Дазай, самодовольно ухмыльнувшись.       — Я и не говорил обратного, но что прости? — Чуя хмурится, а затем, понимая, как выразился, не дал Дазаю и рта открыть, чтобы тот ответил как в прошлый раз. — Не смей опять это повторять!       — Как скажешь, Чуя-экстрасенс, успевший вовремя среагировать, — Осаму и не скрывает того, что откровенно посмеивается над этим фактом, а Накахара не успевает ответить или соблюсти подобающий жест, потому что в относительной умиротворённой тишине, прерываемой только их, и то приглушёнными, голосами, раздаётся телефонный звонок.       Чуя сразу вынимает устройство из кармана ветровки, и на его лице проскакивает сразу столько эмоций, что даже Дазаю не сразу удаётся их уловить. От неожиданности до тихого ужаса.       — Сколько нам по времени ехать обратно? — почти шёпотом спрашивает Накахара, беря трубку одновременно с тем, как Осаму также тихо отвечает, что не меньше полутора часов, не считая ещё время ожидания на остановке и расстояние пешком.       Чуя сглатывает ком в горле, потому что звонила мать и далеко не первый раз, ровно как и отец, связь едва держалась на одной полоске, отчего всё это время абонент был недоступен, а на часах был одиннадцатый час и, сложив это с предстоящей дорогой, выходила плачевная цифра.       Вот сейчас был уже реальный пиздец.