Познакомимся вновь?

      Утро, а точнее пробуждение, задалось не самым спокойным образом, потому что обоих парней разбудил крайне настойчивый стук в дверь. Если Осаму ещё имел вольность на то, чтобы продолжать валяться, упорно игнорируя источник нарушения его мирного сна, то Чую сквозь потёмки чуть ли не передёрнуло. Несомненно, все его попытки не заснуть при таких особо тихих обстоятельствах не увенчались успехом, и на часах уже было около полудня. Но всё равно столь маленькое количество сна вылились в тяжесть головы и едва ли работающую способность трезво оценить где он вообще находится.       Накахара неохотно поднялся с чужой кровати, потирая сонные веки, но открывать дверь не в своём доме, не в свою комнату и неизвестно кому он не собирался. Чуя прошёл к стулу, на котором висела его почти высохшая верхняя одежда. Он медленно натягивает ветровку, продолжая слышать громкий стук то по двери, то, видимо, по дверному косяку по другую сторону помещения, но, когда некто начинает с силой дёргать дверную ручку, Накахара пристально смотрит на Дазая, мол «тебя ничего не смущает?». А тот, уловив этот взгляд полу прищуренными глазами, начинает потягиваться с долей утреннего недовольного стона.       Чуя закатывает глаза, когда Осаму нагло поворачивается на другой бок, зарывшись под одеяло с головой, очередным стоном выражая весь спектр своей лени. Накахара уже и сам готов постучать, желательно по голове, создателю уже не на шутку раздражающего шума. Но наконец-то, спустя пару секунд, Дазай соизволил поднять свою тушу с кровати, взъерошив и без того стоящие дыбом волосы, и проковылять до готовой сорваться с петель двери.       — Доброе ут- — Осаму не успевает договорить, потому что пересекается с крайне недовольным взглядом своего отца.       — Ты для чего тут закрываться вздумал?! — прилетает вопрос в лоб, но Дазай по-прежнему выглядит максимально безразличным и отстранённым. — Не припомню, чтобы в твоей комнате наблюдались замки.       — Он был.       — Он был сломан!       — Да, именно поэтому я его и починил, — изрекает Осаму, видя, как чужие брови сильнее сводятся к переносице.       — Никто тебе такого права не давал! Снова за своё берёшься? Мать окончательно довести хочешь? Последнего раза было мало? На запчасти к замкам теперь свои карманные деньги тратишь? Значит иди и сам зарабатывай, а потом хоть вешайся, хоть выпиливайся в собственной квартире, под свою ответственность!       Несмотря на то, что после «потери памяти» перед окружающими фактически предстаёт совершенно новая личность Дазая, для членов своей «семьи» он остаётся суицидником со стажем или же неполноценным человеком с неуравновешенной психикой. Отчасти это так. Только вот Ода никогда не давил в это русло. И даже после потери памяти Осаму, он не прививал ему новые взгляды на жизнь, как, например, неоднократно пыталась делать мать, считая, что сын начал жить с абсолютно белого листа. Ода же будто всё время считал, что Дазай откуда-то и так всё знает о своём прошлом, а если не знает, то имеет право спросить и узнать настоящую правду. Но даже в таком раскладе, мать хотя бы сглаживала все «наболевшие» темы, шла на контакт, беседовала, конечно, по-своему, но пыталась это делать, а вот отец…       Его, мягко говоря, давно достали эти глупые пытки Дазая над своим телом. Ему казалось, что все нарочно «пляшут под дудочку» Осаму, потакая его привлечению к себе внимания и тому подобному. Он крайне не одобрял такие выходки Дазая, считал их низкими и мерзкими, а саму личность сына буквально искривлённой. «Давно пора сдать в психушку» — это действительно была одна из его мыслей. Пока он наблюдал, как мать старалась сгладить и исправить новое мировоззрение Осаму, отец считал, что всё это без толку. Что «суицидальность» у него в крови или что-то в этом духе. Он опустил руки, осудил и смирился.       Соответственно, учитывая такое «блестящее» прошлое сына, что ещё можно подумать, когда тот пошумел чем-то на кухне посреди ночи, едва вернувшись домой, а на утро его дверь в комнату оказывается заперта. И, кстати, можно догадаться, по каким причинам прошлый замок был якобы «сломан».       Чуя был в комнате возле стола, Чуя всё слышал, и Чуя по каким-то неведомым причинам едва ли не затаил дыхание, «непринуждённо» сверля точку в стене. И, пускай, в первую очередь он в глаза не бросался, но в один момент его взгляд пересёкся с малость удивлённым выражением на лице отца Дазая.       — Здравствуйте, — в пол тона выдавливает Накахара, машинально кивнув головой. Проходят напряжённые пару секунд, пока мужчина оценивающе смотрит то на Осаму, то на неизвестного гостя в своём доме.       — Это ещё кто? — мужчина переводит суровый взгляд на сына.       Надо ли упоминать, что Дазай на всё и всегда найдёт словесные отмазки? Этот раз не был исключением. Никто не может наверняка предугадать, что именно выкинет Осаму в следующий раз.       Итог сей сцены таковой: Дазай пихает Чуе в руки первую попавшуюся тетрадь со своего стола, сочинив легенду о том, что Накахара только что пришёл, чтобы забрать свою тетрадь, ранее любезно одолженную Осаму, дабы тот переписал ряд каких-то ранее незаписанных определений. Сам Чуя старался внимательно следить за ходом мысли Дазая, но всё равно выглядел достаточно удивлённо, когда ему вручили тетрадь, и так, намекающе, подталкивали к выходу из комнаты.

***

      По приходе домой, Чуе всё равно не удалось избежать выговора в первую очередь от матери. Начиная с безрассудности и заканчивая тем, что Накахара должен сам отвечать на телефонные звонки, а не прятаться за спиной «левого» человека. «Мало ли, что произошло лично с тобой: связали, принудили, угрожали». Все эти беспокойства безусловно оправданы со стороны родителя, но мысленно Чуя склонялся к мнению о том, что он уже взрослый человек. Но стоит вспомнить о целых двух «приступах» и о беспокойных мыслях, ненавязчиво проскальзывающих тогда ночью в лесу, так внутренний пыл сразу утихал.       Чуя врал о том, где они были и придерживался сочинённой ранее Дазаем легенды, и стоит признать, что лгать, смотря в глаза, в одиночку крайне непросто. Омерзительное чувство, но не до такой степени, чтобы признаться на какую авантюру он пошёл вчера на самом деле.       Выслушав все нотации, а затем и список «наказаний» в виде запрета на гуляния в течение недели и прочих не слишком существенных лично для Чуи потерь, к нему наконец обратился отец. Признаться честно, Накахара ожидал чего-то большего, нежели просто вопрос о его состоянии и дозировки таблеток, принятых за последние сутки. Огаю, как опытному специалисту в области медицины, было элементарно интересно, как Чуя, мысленно чуть ли ни зависимый от препаратов, оставленных дома, решился на такой спонтанный поступок, и, собственно, как прошла его ночь.       Тут-то перед Накахарой встал крайне сомнительный выбор, насколько много можно озвучить. Если скажет обо всех приступах, и о том, насколько бессонной выдалась эта ночь, то рискует схлопотать ещё больше. К тому же в будущем это может создать определённые ограничения в его жизни. Не то чтобы Чуя собирался ходить к кому-либо на ночёвки или шляться допоздна хрен знает где, но ведь запретный плод всегда слаще, не так ли? Но если скажет, что всё прошло просто замечательно, Мори может принять решение об уменьшении дозы таблеток или вовсе об их бесполезности. Накахара знает, что однажды нужно будет пересилить себя, дабы не оставаться мысленно «инвалидом», живущим на таблетках днём и ночью, но сейчас он не готов. Это всё равно что научить ребёнка плавать в нарукавниках, а затем эти самые нарукавники отобрать и пустить в свободное плаванье. Чуя не считает себя зависимым, он считает препараты необходимой мерой предосторожности. Он был бы рад от них избавиться, но этот кошмар, в который он может попасть, а затем просто не проснуться от остановки сердца, пугало до пляшущих чёртиков перед глазами. Пляшущих на его трупе.       Накахара сказал о том, что пару раз просыпался, но принял то лекарство, которое было у него с собой, и стало немного полегче. Практически не соврал, между прочим. Огай кивнул, и тот отправился в комнату. В комнату, где в первую очередь принял «ночное» лекарство, и почти сразу же уснул.

***

      Возможно, именно из-за того, что Чуя проспал почти весь день, было очевидно сделать выводы о бессонной ночи. Правда, вот отчего она была бессонной для Мори стало вопросом, на который он непременно собирался узнать ответ.       Сам по себе Накахара напрямую не умеет грамотно врать, по крайней мере если рядом нету кое-кого, умеющего пиздеть наперёд и за всех сразу, потому что чаще всего не было такой необходимости. Говоря о его нынешней жизни, которая буквально находится в подвешенном состоянии, или даже, скорее, балансирует на лезвии ножа, напрямую завися от его состояния, о котором просто нельзя молчать, лгать Чуе противопоказанно.       После вечернего пробуждения и по-тихому заваренного чая на кухне, Чуя возвращается в свою комнату, но в коридоре встречается с Огаем, который словно только и ждал, пока сын подаст хоть какие-то признаки жизни. Ну, или Накахара вновь себя накручивает, но это уже не так важно.       — Чуя, у тебя всё в порядке? — интересуется Мори, на что Накахара коротко кивает. — Сколько таблеток ты принял по приходе домой?       — Одну.       — Не думаю, что одна таблетка спровоцировала бы столь длительный сон.       — Две, — Чуя меняет свой ответ, но, если честно, хочет стукнуть себя ладонью по лбу, потому что в его случае было бы проще свалить всё на усталость, а не признаваться в злоупотреблении лекарств.       Огай глубоко вздыхает, а затем направляется в Чуину комнату, приглашая того за собой. Накахара ощутимо напрягается, готовясь услышать новый выговор, ведь он уже явно прокололся. Если Коё ещё можно было как-то разжалобить или её нотации были похожи лишь на искреннее материнское беспокойство, то с отцом всё было сложнее. Он всегда каким-то образом видел куда больше, размышляя над любой ситуацией почти досконально. Он чувствовал любые намёки на ложь.       — Ты знаешь о том, что риск передозировки в твоём случае куда более велик, чем смерть от нового инсульта? — далеко не первый раз произносит Мори, присев на стул в комнате Чуи. Накахара кивает, поставив кружку с чаем на стол, а сам пройдя к своей кровати.       — И о том, что чем больше принимаю, тем хуже они будут действовать в следующий раз, — дополняет Чуя, сокращая время озвучивания всех рисков к подрыванию своего здоровья.       Любой взрослый на этом моменте бы спросил «ну тогда в чём проблема? перестань травить свой организм и возьмись за голову».       — Что вчера произошло? Как ты знаешь, тебе не смогут помочь, если не будут знать, что тебя сподвигло на тот или иной поступок.       — Всё было нормально, — Чуя закусывает губу, анализируя все вчерашние события, словно всё это было одним лишь сном.       — Может мне стоит побеседовать с Дазаем? Ты же оставался у него, да и этот парень будет посговорчивее.       Накахара молчит, не совсем понимает, что от него хотят услышать, но Дазай и так много сделал, дав наводку на сочинение легенды о том, что вчера произошло, и впутывать его сюда, словно Чуя какой-то маленький мальчишка идёт прояснять с ним что-то с участием отца, — ну, такое себе.       — Нет, всё хорошо, но ночью мы и вправду мало спали, поэтому я отсыпался сегодня.       — Чуя, всё то, что ты недоговариваешь, останется на твоей совести. Я не собираюсь тебя допрашивать, но в следующий раз бери с собой все таблетки и поменьше валяйся на сеновале, иначе в такое время года что-нибудь себе отморозишь.       Воцаряется секундное молчание.       — С чего ты-?       — В капюшоне и карманах твоей ветровки была парочка колосков сена, — спокойно отвечает Мори, пока Чуя растеряно хлопает глазами. — А ещё, во время вчерашнего звонка, мать сказала о ветреном шуме в трубке. Думаю, шум ветра можно отличить от возможных помех с той ужасной связью, поэтому, надеюсь, ты не собрался осознанно подцеплять воспаление лёгких?       Сердце Чуи ушло куда-то в пятки, у него была всего пара секунд на то, чтобы что-то придумать как дополнительную часть легенды или в его положении уж лучше не брыкаться. И дальнейший разговор не то чтобы затянулся, но, когда Огай дал понять Накахаре, что ничуть не осуждает его прогулку «где бы она ни была», тот и правда стал посговорчивее. Ну, или если быть точнее, то рассказал куда больше, чем ранее, но по-прежнему фильтруя информацию, не озвучивая, например, то, как далеко и насколько поздно произошла данная прогулка, на которой он «подцепил» частицы сена.       Самым, пожалуй, сложным и необдуманным моментом, который Накахара озвучил, — это его дурной сон, а после влияние прикосновения Осаму на физическое состояние Чуи.       — Нет, но, знаешь, когда тебе резко вкололи быстродействующий обезбол, только это касание. Разница, будто открываешь и закрываешь уши, чтобы не слышать посторонние звуки. Такое странное и контрастное чувство… — под очень пристальным взглядом Мори становилось даже неловко, отчего хотелось добавить как можно больше слов. — Но нет, нет! Это не совсем то, оно автоматически, а не… — от двоякости своих слов хотелось провалиться сквозь землю. Чуя не имел ввиду то, на что, казалось, намекал взгляд Огая. Но с другой стороны выражение его лица никак не менялось, получается Чуя сам только что навёл свои ощущения на такие мыли? Что за чёрт! — не так как звучит!       Молчание и внимательность Мори в ходе почти монолога даже сбивали, но в конце концов он сказал что-то вроде «развлекайтесь», как напутствие на будущее, а на пристальный взгляд уже со стороны Чуи, свёл тему на то, что на следующих выходных приедут какие-то родственники, которых Накахара хорошо знал до «того случая», поэтому нужно восстанавливать контакт. О них, между прочим, на днях упоминала Коё, но… Как Мори только что удалось так сбить подступающие мысли Чуи вообще на другую тему и вот так просто уйти из комнаты?!..

***

      Неделя, казалось, тянулась целую вечность. Почти каждая перемена сопровождалась верещанием Дазая где-нибудь над ухом, словно назойливый комар избрал себе новую жертву. От новых предложений куда-нибудь сходить Накахара отмахивался своим формально существующим запретом на гуляния на неделю, мол, «из-за кое-кого» ему нехило влетело. Ранее хоть какой-то отдушиной спокойствия был Фёдор, но теперь в коридорах возле него можно было наблюдать не менее Дазая гиперактивную блошку — Николая. И если Чуя от комара своего хоть как-то отмахивался, то Достоевский будто и не был против столь кардинальным переменам в своём окружении. Он раздражался — и то пассивной агрессией — лишь на Дазая, что в свою очередь было взаимным, и на те моменты, когда Гоголь собирал вокруг себя уж слишком много народу. Обычно Фёдор в такие моменты специально терялся во всей этой толпе, начиная какую-то игру в кошки-мышки, суть которой заключалась в том, насколько быстро Николай обнаружит пропажу и под каким предлогом вернёт к себе «под крылышко» Достоевского. Такой вид взаимоотношений казался Чуе даже более странным, чем у него с Дазаем, поэтому в какие-то моменты жизни он мог даже сказать, что ему повезло.       В один из таких сеансов «пряток» вновь совпало то, что они вдвоём сидели в кабинете классной руководительницы, попивая горячий чай. Накахара не хотел даже пытаться напрягать свои мозговые извилины, куда отсеялся от него Дазай ещё в коридоре, надо будет — найдёт. Достоевский был примерно такого же мнения о своей ситуации, по крайней мере, по нескромному мнению Чуи.       Учительница что-то то ли искала, то ли раскладывала в шкафчиках в противоположенной части класса. В самом помещении было человек пять-шесть, некоторыми являлись те, у кого сейчас должен был начаться урок в этом кабинете.       Обмолвившись всего парой фраз с Фёдором о том, как прошли выходные, Чуя мысленно проводит некую параллель в том, что из дома Достоевского тоже вытащили не совсем добровольно, и тоже потащили в какую-то глушь-степь. Ладно, в этом они сошлись, но, когда Фёдор упомянул про какой-то рисунок кошачьей мордочки на своём запястье, оставленный перманентным-мать-его-маркером рукой Николая вчера, Чуя едва ли сдержался от того, что бы не закатить глаза, насколько сентиментальные вещи начал «осторожно» вещать Достоевский.       Стоит признать, что Чуя не знал всей той предыстории о том, что Фёдор знает Колю ещё с начальной школы, что они «невзначай» пересекались пару раз, что наброски Гоголевского профиля у Достоевского уже отточены чуть ли не до автоматизма, и что Дазай — многолетний свидетель всей этой «тайной» эпопеи. Фёдор — тот самый человек, для которого пройти мимо в коридоре — уже великое достижение, в то время как большинство людей этого даже не заметят. Он — тень, что вечно следовал за своим «солнцем». И, пускай, он описал Осаму в личном понимании как такого же гения, просто со своими причудами, но даже для Фёдора спустя столько лет знакомства был крайне непонятен этот поступок Дазая в адрес его и Гоголя. Предательство.       Чуе уже доводилось наблюдать, как Достоевский с Дазаем буквально улавливают друг друга с полумысли, даже не с полуслова, но то, что это происходило настолько давно, и именно с этого года «Осаму как подменили» было по-своему странно. Вообще, по нечастым, но всё же упоминаниям Дазая Фёдором, можно было бы сделать вывод, что они были хорошими друзьями, но что же произошло с этого года, Достоевский не упоминал, сам Дазай вечно увиливал обо всём, что касалось бы прошлых учебных лет, а Чуе спрашивать было как-то «неудобно».       В любом случае, Накахаре удалось узнать о не такой уж и «холодной» натуре Фёдора, как минимум по тому, что тот говорил о своей неуверенности в отношении Гоголя. «Ну, то есть, наблюдать из своего уютного укрытия — это одно, а впускать в своё личное пространство — это совсем другое». На самом деле в этом высказывании был свой смысл, ведь Николай явно человек-компании, чего не скажешь о Достоевском. Но это никак не объясняло то, почему этот Гоголь вдруг так цепляется за Фёдора, который в свою очередь лишний раз просто молчал в очередной компании, при этом даже не думая, как правильно выразиться о том, что его социальная батарея на нуле и просто уходил в более уединённые места, начиная новые кошки-мышки, в какой-то степени даже ощущая за это вину, пока Гоголь не найдёт его и сам не предложит место потише, неоднозначно приобняв Фёдора за плечи и уводя ото всех с глаз долой. «Это чудо только моё, простым смертным смотреть запрещено, ясно?».       Судя по всей ново-полученной Чуей информации, Достоевский явно что-то не договаривает.

***

      Наконец наступили выходные, пока ещё рано делать выводы долгожданные или нет, но с утра Чуя проснулся по своей воле, а не воле будильника, что уже являлось таким существенным плюсом. С кухни веяло потрясающими ароматами ново приготовленной еды, словно намечается какой-то банкет, а не обычный приезд родственников, с которыми по словам родителей до «того самого» они виделись достаточно часто.       Формально задачей Чуи было просто познакомиться с ними и «не впасть в великий шок от новых лиц из забытого прошлого». А вот у этих самых родственников стояла задача посерьёзней: с одной стороны, нужно познакомиться, а с другой вести себя естественно, будто ничего и не произошло, чтобы Чуя чувствовал себя комфортно. Самому Накахаре казалось, что всё это делается из жалости, оттого он одновременно чувствовал раздражение, неловкость и беспомощность. Ну вот как тут станешь себя вести на их месте? Вот значит был человек, с которым вы дружили, а потом бац, и тебе говорят, что этот лопух ничегошеньки не помнит, и тебе при нём прошлое упоминать не рекомендуется. Чуя естественно в этом не виноват, но ощущал, будто всё-таки из-за него другим людям становится неудобно с ним общаться. От этого ведь и желания «контакт налаживать» просто нет. Но и от старших фиг отвяжешься, поэтому бедолагам придётся терпеть.       Спустя примерно час, хотя может и чуть больше, гости наконец прибыли. До этого момента у Чуи было время заучить имена приехавших, чтобы потом ничего не переспрашивать, во избежание — Боже упаси — жалостливых взглядов и комментариев об ухудшении памяти за любой незначительный промах. Чуя уже проходил через подобное в больнице, где и так якобы профессионалы с уважением относились к его диагнозу и психике, но как же блять заметен был «тот самый» взгляд, будто у Чуи не разовая амнезия, а пожизненное клеймо и проблемы с кратковременной памятью, а может и смертный приговор.       Первой, прямо с порога на Чую налетела с объятиями женщина, вероятно, его тётя, по совместительству родная сестра Мори Огая.       — Чуя! Как же мы давно не виделись, а как ты подрос! — и всё в таком духе длилось пару минут, пока та наконец не переключилась на брата.       «Классика» — мог бы подумать Чуя, но такие мысли допускаются явно не с его диагнозом.       Затем его поприветствовал дядя: он был явно посдержаннее — обошёлся пожатием руки.       Но воплощением официальности стал определённо Рюноске Акутагава — Чуин двоюродный брат, молча склонивший голову в почтительном кивке, отчего Накахаре стало совсем не по себе с такой официальностью, учитывая, что это его ровесник.       Последней была девочка лет тринадцати-четырнадцати — Гин Акутагава — дружелюбно помахавшая Накахаре рукой.       Это был тот случай, когда крайне затруднительно поставить себя на место другого человека и трезво оценить его манеру поведения. За столом переговаривались в основном взрослые. Рюноске молча сидел с серьёзным, в какой-то степени даже устрашающим выражением лица, и не наблюдалось признаков того, что тот хотя бы притронулся к еде. Чуя молчал, потому что просто не знал, что говорить. В его понимании настроение «собеседника» не особо к этому располагало. Стоит отметить, что естественнее всех — из подросткового контингента — выглядела Гин, с удовольствием пробовавшая угощения со стола, перебрасывавшаяся парой фраз со взрослыми, затем поглядывала на брата, потом на Чую, после чего шептала что-то Рюноске на ухо. Тот снисходительно вздыхал, но продолжал молчать. А Накахара и вовсе неловко отводил взгляд, как будто проще было создать ощущение своего несуществования, чем придумать и что-то сказать.       Впрочем, Чуе не особо-то пришлось думать на эту тему, так как родители дружно предложили «молодому поколению» покинуть трапезную, ибо время подошло к светским беседам не-для-детских-ушей. Накахара ещё успеет возмутиться на тему своего возраста, но сейчас в его же интересах встать и за те пару секунд дороги до своей комнаты попытаться придумать с чего начать выход на контакт.       Зайдя в комнату, Чуя чувствует вибрацию телефона в своём кармане, оповещающую о новом сообщении. «Как вовремя», а главное от кого. Накахара почти привык к бредовым сообщениям от Дазая, и этот раз не стал исключением. Это было что-то в духе «принцесса в башне бла-бла-бла, соизволите, сударь, бла-бла-бла, вернуть некогда унесённый со сцены реквизит». Приходится признать, что Накахаре далеко не с первого прочтения удаётся распознать всю великую суть этих театральных речей, но то, что Осаму в данном контексте имел ввиду уже Богом позабытую на неделю у Чуи тетрадь, и собирался наведаться самолично — было ох как некстати. Резкость ответа Накахары в целом соответствовала его положению.       — Ого, новый, — вдруг подаёт голос Гин, уже с пару секунд рассматривая телефон в руках Чуи. — А со старым что? — следует крайне ироничный кашель от Акутагавы старшего, но та ничуть не обращает внимания.       — А, ну, я не знаю, — отвечает Чуя, выключая и убирая мобильный поглубже в карман. — Вероятно, убрали куда-нибудь или выбросили.       — Как самочувствие? — резко вставляет хрипловатым голосом Рюноске, словно предвидит то, о чём дальше собирается говорить сестра, и это явно не то, что стоит озвучивать.       Понятное дело, что этим двоим знатно вбили в голову то, что о прошлом заикаться не стоит. Вернее даже то, что Чуя вообще неустойчивый больной человек в трудном положении, словно только на свет Божий явился, и если его больное сердечко заработает новый инфаркт из-за вас… будет плохо. Накахара это сам прекрасно понимал, но он чёрт возьми такой же человек, даже не инвалид, если уж на то пошло.       — Вполне, со мной всё хорошо, — с каждой «клишированной» фразой всё больше хочется провалиться сквозь землю, будто весь словарный запас разом растворился из памяти. — Прошу прощение, если чего-то не помню-       — А ты на лица запоминаешь? Или прямо совсем-совсем ничего не помнишь?       — Гин, — осекает её Рюноске, потому что перед сия визитом родители строго-настрого запретили затрагивать темы тем более этого случая. Мол, человек и так травмирован, а тут ещё на больное давят.       — Как обычный человек знакомится с каким-нибудь прохожим, наверное, — размеренно отвечает Чуя, признавая, что данная тема и впрямь звучит странно, но, возможно, только у него возникает такой осадок, потому что именно ему нечего вспомнить из чего-то совместного с этими двумя, если таковое было.       Господи-Боже, как же тяжело «знакомиться с каким-нибудь прохожим», если ты то ли знаком, то ли нет. Вывести диалог на новый уровень более чем затруднительно, но вроде как они к этому стремились, и теперь Чуя слушал какие-то истории о том, как на новогодней лепке пельменей они втроём использовали муку вместо снега, а потом Рюноске прилетело ложкой из-под фарша по лбу. И ещё тысяча подобных «а ещё…». Не слишком сговорчивый на вид Акутагава в ходе беседы дал понять, что все эти поверхностные речи из чистой вежливости и уважения к тому, о чём Чуе вероятнее всего не хотелось бы говорить. Но Накахара правда старался относиться ко всему проще, проявляя любопытство к тем или иным историям. Всё-таки предупреждён — значит вооружён.       По не совсем ясным обстоятельствам от родителей подробностей своей жизни Чуя практически не узнал. Даже сейчас, размышляя над тем, почему с его потерей памяти все вокруг как будто начали новую жизнь, переехав на новое место и не оставив никаких прошлых контактов с теми же бывшими одноклассниками, становилось жутко. Ладно, допустим человеку с амнезией действительно проще адаптироваться в новой местности, где не только он не знает окружающих, а и они его. Ни раз Чуя думал над тем, насколько же он уязвим мог бы быть для тех, кто фактически знает его дольше, чем он сам себя. Но всё же, неужели никто не хотел поинтересоваться что случилось? Не всем же резко объявили, мол «этот человек не помнит вас, поэтому и вы забудьте его». Абсурдно же звучит, не правда ли? К тому же только сейчас, благодаря наводящим вопросам, он смог обратить внимание на то, что с самого начала его «памяти» в том же телефоне не было никаких контактов, помимо родительских. Ни социальных сетей, ни фотографий, ни тем более истории браузера, буквально ничего, что могло бы давать «зацепки» о его прошлой жизни. После таких мыслей даже спрашивать становится жутковато.       А что если дело в том, что у него не было тех же друзей? Вполне себе драматичная картина маслом, где бедного мальчика с амнезией не хотят разочаровывать в никчёмности собственной жизни, а потому и создают новые правила игры. Но почему тогда у него не было даже номера Рюноске, с которым они явно хорошо общались ещё до этого всего? Слишком много странностей.       — Когда вы переехали, найти твои контакты было просто невозможно. Родители тоже долго молчали, и насколько можно понять, по этой аналогии нам об этом не следует говорить, — Рюноске отвечает на всё-таки поставленный Чуей вопрос о том, как выглядел со стороны период его «перелома» в жизни, и ответ, если честно, оставляет желать лучшего. — Но, к слову об этом, есть один человек, который крайне настоятельно хотел с тобой связаться, и был уверен в том, что я знаю, что случилось. И как ты понимаешь, я не могу кого-либо впихивать в твою новую жизнь без твоего согласия.       — Да Ацуши ему все уши прожужжал! — подтверждает Гин. — До последнего допытывался что случилось. Эти двое — она зыркнула краем глаза на брата, — всю возможную криминалистику приплели, — Акутагава старший поморщил нос, будто он здесь вообще не при чём, отречённо сложив руки на груди.       Чуя не знает почему, но после этих слов, как камень с души спал. Его искали, у него была полноценная жизнь.

***

      За эти пару часов у Чуи явно должно было произойти перенасыщение новыми старыми лицами. Мало того, что колотил мандраж от того, что он словно занимается какими-то запретными вещами, записывая новый старый контакт для начала Акутагав в телефоне, так ещё и было неизвестно как отреагирует ещё один человек, узнав о том, что Чуя ни черта его не помнит. Эта мысль предательски стала вызывать нервный смешок.       Ацуши — по рассказу Рюноске, — был его одноклассником и близким другом. Нередко, по приезду Акутагавы к Чуе, они собирались втроём, устраивая полуночные посиделки. О более школьных взаимоотношениях Рюноске мало что мог сказать, так как учился вовсе не с ними, но Накахаре было достаточно знать и всех тех сжатеньких пересказов о многочисленных прогулках, чтобы понять, насколько близок был ему сей товарищ.       Акутагава с Накахарой, конечно, не настолько мнительные, чтобы поверить, что после стольких «заметаний следов» личной жизни родителями Чуи от него самого, где-нибудь в доме обнаружится устройство отслеживания всех выходящих звонков с его телефона, но звонить решили по телефону Рюноске. Более того, Накахара не спешил записывать «бывшего одноклассника» в контакты, по крайней мере пока что ссылаясь на «неизвестность» этой личности. Тем не менее, Чуя ловил себя на мысли, что приходится сдерживать порыв ещё больших расспросов у Рюноске и Гин о самом себе.       Понятное дело, что подсознательно Накахара продолжал чувствовать уязвимость и некий страх перед теми, кто скорее всего знал и видел Чую совершенно в другом свете, нежели сейчас. Но тут словно открылся портал в прошлое, через который он сможет узнать себя лучше, понять то, какие качества ему действительно присущи. От всех этих мыслей охватывала новая волна необъяснимого адреналина и хотелось спросить ещё так многое…       — Чуя, — из очередного зависания, смотря в одну точку, его вырывает спокойный голос Рюноске. — Может лучше запишешь? — он имеет ввиду номер, а Чуя прикусывает язык, чтобы не озвучить что-нибудь в духе «давай сразу всевозможные контакты наших общих знакомых».       — Да, наверное, секунду, — кивает он в ответ, встав с кровати и взяв со стола первую попавшуюся ручку, а затем выдвигает нижний ящик прикроватной тумбочки, в поисках чистого листа бумаги. Сверху всей этой стопки преимущественно хранились наброски «ночных видений», что было очень удобно — по утрам всё находилось под рукой. Нужно было выгрузить пару изрисованных листов, чтобы подцепить находившуюся под ними белую, ещё не тронутую грифелем карандаша бумагу.       — С ума сойти, Чуя! — тут же комментирует Гин, подойдя максимально близко к стопке набросков и с вселенским любопытством разглядывая те, что лежали сверху. — У тебя после «реинкарнации» третий глаз на великие художества открылся? — Накахаре было приятно это слышать, несмотря на то, что данные творения были довольно личными, поэтому он чуть улыбнулся, продолжая ворошить ящик в поисках чистого листа.       — Спасибо. Но я скорее назову это просто хобби, а не чем-то…       — Это Рюноске?! — Гин удивлённо вскидывает брови, заметив выглядывающий край портрета с очень знакомыми чертами. Стоит отметить, что стиль художественного реализма просто покланялся Чуе с карандашом в руке, потому что каждая из работ — даже набросков — была ну уж очень детальной в сравнении с тем, что там Накахара мог разглядеть и запомнить из сна. Гин не собиралась трогать или рассматривать другие работы без разрешения их автора, но тут так получилось, что она импульсивно вытянула тот лист, чем в придачу сумела заинтересовать и самого Рюноске, вынудив того подняться со своего места на кровати, подойдя ближе.       Акутагава неоднозначно хмыкает, рассматривая фактически свой автопортрет, нарисованный человеком, который на своей памяти видит его первый раз.       — Да? — Чуя уже сам поднимается на ноги, рассматривая лист, будто первый раз видит эту работу. Нет, конечно, взглянув на линии карандаша он может вспомнить как выводил это всё на бумагу, с чего начинал и по какой схеме чертил, но подобных работ действительно накопилось немало, к тому же сны имеют свойство забываться. Фактически, только рисунки и сама регулярность подобных сновидений заставляли память восстанавливаться, поскольку держать в голове всё одновременно просто невозможно. — Действительно похож, — цитирует Накахара, уловив на себе пристально-изучающий взгляд Рюноске.       — То есть ты начал рисовать ещё до того случая? — формулировка даже без названия диагноза всё равно режет уши. — Почему ты не рассказал? — Гин осекается, начиная с того, что нельзя требовать, чтобы кто-то «оправдывался», заканчивая тем, что при таком раскладе Чуя не может ответить на вопрос, так как не мог бы помнить. — Ну, то есть…       — Это было после, — перебивает Чуя, сам задумываясь над тем, на какие мысли наводят эти детали, — после того, ну…       — Откуда у тебя тогда моё изображение, если после «того» мы ни разу не виделись, и как ты говорил никаких контактов и фотографий у тебя не было? — монотонно интересуется Рюноске. Его формулировка может прозвучать достаточно строго на фоне замявшихся что Гин, что самого Чуи, но в посыле было лишь чистое любопытство.       — Из головы, — тягуче произносит Накахара и хочет стукнуть себя по лбу, оттого как странно это звучит. Такими темпами выглядит, будто Чуя пиздабол и где-то знатно наврал: либо в утере контактов, либо тут без вариантов насчёт всего грёбанного диагноза, но это уж слишком глобально, поэтому такой вариант событий успел посетить только чуины мысли. Господи-Боже, научи сначала думать, а потом говорить. — Точнее из снов. После инсульта, как говорили врачи, мой мозг стал активнее воспроизводить сновидения на фоне полученного стресса или что-то вроде того. Вообще, я не думал, что эти рисунки будут совпадать с реальными людьми, но такое уже случалось, так что это мозг каким-то образом прокручивает воспоминания, конечно не без всего того ночного бреда, который может смешаться в нашем подсознании, но итог таков. Вот, ещё, например, — Чуя ворошит теперь сам стопку листов и выуживает оттуда на сей раз набросок, напоминающий Мори Огая в длинном пальто и заштрихованным шарфом на плечах. — Это тоже чистое воспроизведение воображения.       — А, это? — Накахара проследил за пристальным взглядом Рюноске, направленным в сторону тех же рисунков, поверх которых теперь лежало изображение Дазая.       — В целом аналогично, только это на данный момент ещё и мой одноклассник, поэтому здесь, наверное, воспроизводится во сне картинка из жизни, — отвечает Чуя, ловя себя на мысли, что что-то тут не так. Помимо того, что сам для себя он знал, как давно начал вырисовывать портреты Осаму, а именно ещё до встречи вживую, так ещё и Акутагава как-то напряжённо нахмурился, пиля лист бумаги взглядом.       — Это же Осаму Дазай? — уточняет Рюноске, приметив точно такое же как у самого себя напряжение у Чуи.       — Верно, а вы знакомы?       — То есть Дазай узнал о твоём диагнозе раньше, чем мы? — встревает в разговор Гин, с любопытством глядя на Накахару.       — Что значит «узнал»? — спрашивает Чуя, ожидая от этих двоих ответы уже на два вопроса. Русло, в котором теперь шло направление разговора, знатно ему не нравилось. Даже от секундной тишины Накахара вновь слышал лишь стук своего сердца, нервно сжимая челюсть.       — Хочешь сказать, что он не просветил тебя в то, что был твоим репетитором? — Рюноске выгибает бровь, ровно до этого момента свято считая, что если Чуя и пересёкся вновь с Дазаем, то тот, пользуясь задатками здравого смысла, точно также хоть в какие-то крупицы прошлого, но погрузил Накахару. — И, как ты сказал, он не может быть твоим одноклассником.       — Репетитором?.. — Чуя сводит брови к переносице, ощущая какой-то «укол кинжалом в спину». Если это действительно так, то этот человек врал ему всё это время? Накахара же с самого начала чувствовал какой-то подвох, тем более теперь многие факты встают на свои места: сны, которые были ещё до появления Осаму в его новой жизни, были теми же самыми отголосками воспоминаний, а не каким-то вселенским совпадением. Это же так очевидно. Факты каких-либо «несущественных» мелочей, вроде любимого вкуса мороженого или даже привычного ношения шляпы — всё это было явно не от болды, он это просто знал. Чрезмерная прилипчивость тоже шла в эту копилку, Накахара с самого начала понимал, что не может возникнуть из неоткуда необъяснимой тяги к «незнакомому» человеку. Один из самых страшных кошмаров Чуи буквально существовал всё это время, человек, который знал его и по сути дела как-то осведомился или догадался о беспамятстве и столь слабом положении Накахары. А главное, поступил омерзительным образом — молчал об этом. Играл какого-то придурка всё это время, пользовался знанием сия положения, выскрёбывая новые раны на психике Чуи, которым было суждено однажды всплыть наружу и заболеть самым неприятнейшим образом. Но ради чего всё это? К тому же, каким надо быть репетитором, чтобы знать, как сейчас показалось, настолько много? — Но он учится сейчас со мной в одном классе, и как мне кажется, Дазай там довольно давно. Ну, то есть, он же не мог подкупить всю школу, чтобы те говорили о том, как там раньше учился Осаму? — за этим следует нервный смешок из разряда «ну не мог же, верно?».       Рюноске хочет сказать что-то вроде «ты уверен, что не ошибаешься?», но прокручивая это в голове, понимает абсурдность данного вопроса.       — Он говорил, что ему двадцать три, по крайней мере пока не отказался от занятий с Рюноске, — произносит Гин, ловя на себе мрачный взгляд брата. Он никогда по-настоящему не злился на сестру, скорее в этих глазах было презрение к самому себе, так как «тот случай» сильно отразился на Рюноске, поэтому он имел личные счёты с Дазаем.       — Почему? — ляпает Чуя, не подумав, и сразу же прикусывает язык. Акутагава никак это не комментирует, и его ничуть не гложет тот факт, что Накахара просто не может этого помнить.       — Тогда, думаешь он соврал о возрасте ранее? — предполагает Рюноске, наблюдая за тем, как у Чуи старательно «прокручиваются шестерёнки» в голове.       — Откуда мне знать?! — прыскает Накахара, раздражённо сжав в руках листы бумаги, после чего вновь возвёл из них единую стопку и быстро запихнул в нужный ящик. — А как родители могли не знать о наличии у меня репетитора?! Этот подонок не раз ошивался перед их глазами! Скажете ещё, что они заодно?!       Чуя старался глубже дышать, но вся нереальность происходящего в его понимании давала о себе знать. Эмоции проступали слишком сильными потоками, чтобы их сдерживать. Накахара выдвинул на сей раз верхний ящик прикроватной тумбочки, заранее вынув и заглотнув одну из таблеток. Не хватало ещё, чтобы эмоции вновь переросли в жалкие сопли.       Накахара видел, как Акутагавы переглянулись после его вопроса, но продолжал внимательно ждать ответа.       — Полагаю, они действительно не знали, — наконец изрекает Рюноске, вызывая у Чуи многочисленные вопросы к самому себе из прошлого. — Ты говорил, что это было «дружеской помощью», спустя какое-то время, как Ацуши посоветовал тебе его.       — При чём здесь Ацуши? — выдыхает Накахара, потирая переносицу и самовнушая себе, что после таблетки чувствует себя лучше.       — Он знал, что я занимаюсь с репетитором, при чем… очень хорошо. И, когда у тебя начались некоторые проблемы с учёбой, ты попросил у меня контакты Дазая, якобы по совету Ацуши, — отвечает Рюноске, внимательно следя за перепадом эмоций у Чуи и подумывая о том, что изначальная задача о том, чтобы «не ляпать лишнего и не давить на прошлое» шедеврально провалена. Но Чуя заслуживает знать правду, особенно если это так тесно вяжется с его нынешней жизнью. Акутагаве самому стало крайне интересно, что на самом деле представляет из себя Дазай, и где здесь необъяснимая ложь, а где крупицы того, что было на самом деле.       — И, как давно мы… занимались? — спрашивает Чуя, не совсем думая о том, что сейчас может дать эта информация.       — Весной, перед экзаменами в девятом классе и, как я думаю, до твоего обновления контактов этим летом.       Больше года. Больше года Дазай знал Чую, но ни слова не упомянул об этом.       — Меня больше гложет то, как он мог быть репетитором, учась в том же классе, что и мы, — добавляет Рюноске, обращающий больше внимания на технические детали.       — Старший брат-близнец? — как ни в чём ни бывало произносит Гин, усаживаясь обратно на кровать.       — Старший брат есть, но не близнец, — Чуя снова нервно хихикнул, пропуская своих рыжие пряди волос сквозь пальцы. — За какие деньги я в конце концов мог иметь репетитора, если родители об этом даже не знали? — возвращается Накахара на пару всплывающих вопросов назад.       — Мне кажется, эти подробности мог знать скорее Ацуши. Вы как-никак общались больше, находясь в одном классе, — изрекает Рюноске, спокойно пожав плечами. — Мы можем позвонить сейчас или, смотря как ты на это смотришь, я могу спросить са-       — Можем, — произносит Чуя, тоже садясь на кровать и поджимая под себя ноги. — Можем позвонить, но сначала я хочу узнать, кое-что ещё, — Накахара берёт телефон в руки, набирая номер Фёдора Достоевского, понимая, что теперь уж точно не избежать прямого вопроса в лоб.       Чуя не скажет, насколько смешанные чувства подняли в нём настоящую бурю, не почувствует, как сильно билось сердце в ушах, несмотря на таблетку для снижения давления, не заметит, как стали трястись руки, едва ли попадая по телефонной клавиатуре, не ощутит, как сильно прикусил губу, видя очередное всплывающее сообщение от Дазая и никогда не произнесёт, как сильно хотелось бросить телефон об стенку к чёртовой матери, лишь бы не чувствовать себя настолько жалким и обманутым.