Познакомимся вновь?

      Гудки тянулись целую вечность, ощущаясь слишком громко на фоне воцарившейся гробовой тишины. Чуя покусывал свои губы, стараясь не смотреть ни на Рюноске, ни на Гин. Если первый и сам предпочёл смотреть в сторону, не нарушая чужие границы в столь неудобный момент, то вторая любопытно хлопала глазками, едва ни пялясь в самую душу. Для Гин это, пожалуй, выглядело как занимательный сериал с неожиданным поворотом событий.       — Да? — наконец слышится хрипловатый голос в трубке, а вслед за ним непонятный грохот чего-то стеклянного.       — Привет, слушай, тебе удобно сейчас говорить? — на всякий случай спрашивает Чуя, включив звонок на громкую связь. Ровно в этот же момент на фоне раздаётся ещё один оглушающий треск и отдалённое «Федя! Ты сказал, что на этой полке ничего нет, и как так можно посуду ставить?!»       — Да, секунду, — вопреки окружающему хаосу в пол тона говорит Достоевский в трубку и, судя по звуку, положил телефон на твёрдую поверхность, а сам отошёл.       «Ты что-то разбил? <…> С ума сошёл? Только попробуй эксплуатировать мой сервиз под шарлотку!»       Если конкретно вслушиваться, можно было бы разобрать гораздо больше любезностей от Фёдора, но он и не заставил себя долго ждать.       — Вот теперь слушаю, — спокойно сказал он, когда на фоне всё более-менее стихло, — видимо, Достоевский ушёл в другое помещение.       — Ты же давно учишься с Дазаем? — вроде как осторожно начинает Накахара, но он недостаточно хорошо оценил, у кого спрашивает.       — Да, достаточно, — после мимолётной паузы отвечает Фёдор, пока воздержавшись от вопроса к чему это сказано.       — «Достаточно» — это сколько? — Чуя старался не быть сейчас уж больно импульсивным, но по неоднозначному движению бровей Рюноске понял, что прозвучало это не очень хорошо.       — Чуя, это какой-то допрос? — ровным тоном произносит Достоевский, но ответ не заставляет ожидать чужих объяснений. — Класса с третьего, наверное.       — Ты мог бы рассказать мне об этом подробнее?       — О чём? — по скромному мнению Акутагавы, Фёдор то ли время оттягивал, то ли специально словесную кашу месил, потому что на интуитивном уровне показалось, что он прекрасно всё понял, но Чую, видимо, на его тщательно маскируемых эмоциях, это никак не смутило.       — О Дазае? — достаточно осторожно протягивает Накахара, подняв взгляд на присутствовавших Акутагав в комнате, словно ожидая какого-то одобрения.       — Почему бы тебе не спросить у него самого? Вы же хорошо общаетесь, — предполагает Достоевский всё ещё монотонным тоном голоса.       Чуя не может видеть того, как на другом конце связи Фёдор прислоняется к столу, достаточно нервно закусив губу, едва не пустив из неё кровь. Всё-таки было кое-что, заставляющее до сих пор нелегко воспринимать определённые воспоминания и насущные обстоятельства.       — Я, — будто в тех самых комедийных сериалах протягивает Чуя, даже пропуская мимо ушей дурацкое «хорошо общаетесь». — Не думаю, что он ответит, — ответ звучал криво-косо, но по крайней мере он надеялся на то, что сумел передать нужную мысль.       Достоевский словно задумывается на пару секунд, оценивая имеет ли ввиду Накахара «то самое», и для чего ему это понадобилось.       — И ты знаешь почему? — Фёдор чуть прищуривается на собственный же вопрос, побарабанив кончиками пальцев по столу. Эта фраза заставляет Чую только больше насторожиться, вынуждая неловко промолчать пару секунд.       — Не совсем, — на этом моменте Акутагава беззвучно прикладывает руку ко лбу, едва видимо закатив глаза. Сколько можно мути наводить?! Ещё минуту назад Чуя бы внутренне встревожился от подобной реакции со стороны, но теперь этот жест вызвал в нём только волну раздражения. Поэтому он отвернулся в сторону окна, подальше от этих давящих взглядов. — Вернее сказать я догадываюсь, так что было бы хорошо это прояснить.       Достоевский, кажется, о чём-то задумался, притихши на том конце провода.       — Что конкретно ты хочешь знать? — наконец прямо спрашивает он, взвесив какие-то собственные «за» и «против».       — Ну, положим, чем он занимался в свободное время? — в трубке слышится короткий приглушённый смешок, мастерски маскируемый лёгким кашлем, прочищающим горло.       — Тебе ведь это нужно пока что не для какой-нибудь из «вечерних встреч», я прав? — Накахара сводит брови к переносице, ему сейчас не до смеха и не до расшифровок крайне неоднозначных фраз. — В любом случае, я могу ответить на твой вопрос.       Вся эта тема была для Фёдора отнюдь не простой. По крайней мере ещё полгода назад он воспринимал Дазая очень остро, каждую черту его поведения, каждую эмоцию, каждое ускоренное биение сердца, и на то была своя, наболевшая причина, словно кустарник роз, погубивший себя своими же ядовитыми шипами.       Как и сказал Фёдор, они дружили с Осаму класса с третьего. Именно в нём Достоевский перешёл в новый коллектив, по неупоминающимся обстоятельствам. С детства он был ребёнком малообщительным, поэтому общего языка со сверстниками завести никак не получалось. Зато он хорошо учился, схватывая материал быстрее большинства одноклассников. Почему-то в начальных классах «отличников» было принято считать не изгоями, и не Богами, но кем-то явно не среднестатистическим в обществе. Проще говоря, ещё одна укрепляющая позиция замкнутости Достоевского, не дающая и шанса на полноценную социализацию, даже несмотря на то, что и на уроках выскочкой он не являлся, предпочитая отвечать только если спросят.       Тяжёлая детская иерархия, в придачу ко всему, сформировывала дружбы исключительно по компаниям. А так как в столь малом возрасте выбирать собеседников по чертам характеров все только учились, первичное деление было по отметкам, которые они получали. Странный способ, не правда ли? К сожалению, Фёдору не довелось узнать, царит ли подобная система в параллельных классах, но от своих «сокамерников» деваться тоже было некуда, поэтому, приняв такие правила игры, удача повернулась и к Достоевскому.       Несложно догадаться, что «вундеркиндом» номер два оказался Осаму собственной персоной. Правда, в отличии от Фёдора, этот мальчик мог спокойно обходить «систему», общаясь с кем угодно и сколько угодно, если ему от этого общения вдруг было что-нибудь нужно, начиная с деловых переговоров об обмене ответов предстоящего теста на пачку конфет, заканчивая повседневной скукой. К слову, первое Достоевский всегда называл «подпольным бизнесом подрастающего диабетика». Буквально почти за все годы обучения эта фишка продолжала действовать на «ура», а Осаму каждый раз совершенствовал свои схемы передачи ответов во время уроков и повышал за это конфетную плату.       Тем не менее, они «спелись». Ближе к средней школе эта связь подкреплялась только больше. Взаимоотношения можно было описать словом «понимание» и ничуть не согрешить в этом утверждении. Фёдор в целом так и не приобрёл навык общительности, а Дазай, он, как-бы правильнее сказать, дурачился на публику, но всегда возвращался на то самое «укромное местечко» возле Достоевского, чтобы понашёптывать ему на ушко жалобы на этот ужасный мир, как на самом деле больно он грохнулся со стула, и сколько новых слухов гуляет по школе. Фёдор мог принять это как некую лицемерность, но здесь был совершенно другой посыл, который невозможно услышать или надумать, его можно было только почувствовать. И он чувствовал.       — Что рисуешь? — наглая головушка никогда не дожидается ответа, резко ложась на чужое плечо, из-за чего рука с карандашом в руке чуть дёрнулась, а Фёдор прикусил губу, едва избежав фиаско в виде неуместной линии на пол страницы. — О, — протягивает Дазай, увидев портрет с живой натуры, находящейся чуть ли ни в другом конце школьного коридора. Он переводит скептический взгляд то на рисунок, то на объект зарисовки и снова на рисунок. — И как ты отсюда вообще что-то видишь? Ещё бы из соседнего здания срисовывать начал! Пойдём, — Осаму, не слишком-то церемонясь, встал и потянул Фёдора за рукав.       — Эй, прекрати! — Достоевский непреклонно остался на своём месте на диванчике. — Куда ты…       — Поближе к объекту твоих художеств! — Фёдор на это незамедлительно захлопнул блокнот с набросками. — Нет, ну а что? Зачем глаза мучать, если всего спустя пару слов он тебе ещё и попозирует!       — У меня дальнозоркость, — саркастично фыркает Достоевский, сохранив самообладание.       — Тем более, если ты не видишь дальше собственного носа! — Дазай стоит перед собеседником, покачиваясь с мысков на пятки, жестом указав на кончик его носа.       — Дальнозоркость — это когда как раз-таки видишь вдаль, Осаму.       — Так ты вот и сидишь тут, смотришь вдаль, пока прямо перед тобой уплывают намного более перспективные возможности!       Это был ход конём. Дазай очень часто мог раздражать, но сквозь призму своеобразных увеселений он выдавал до чёртиков умные мысли. Всё было сложно.

***

      Начиная с класса восьмого-девятого, их дружеские отношения приобрели немного иной характер. Влиял ли на это пубертатный период или ещё что, но Достоевский всё больше зацикливался на ощущении своего внутреннего мира, чувствах, эмоциях, а выливалось это всё в две сменяющие друг друга крайности — отстранение и активная тревожность. Внешне об этом так и не скажешь — всё та же хладнокровная мина на лице, но, будучи почти постоянным собеседником, Дазай впитывал чужие ощущения как губка.       — Эй! Ты слушаешь? — Осаму пощёлкал пальцами перед чужим лицом, заметив, как тот снова застыл, прожигая невидимую точку на зелёной траве. Фёдор переводит строгий взгляд на собеседника, наконец выйдя из транса. — Говорю, вот его профиль, здесь столько фотографий — рисуй не хочу, — Дазай тычет Достоевскому в лицо своим телефоном с открытой вкладкой в социальной сети.       — У него закрытый профиль, как ты это?.. — Фёдор далеко не глупый человек, он естественно ещё давным-давно знал о существовании этого аккаунта, но подавать заявку — всё равно что лезть на рожон, поэтому так делать Достоевский воспротивился.       — Легко и просто: сейчас он участвует в онлайн-розыгрыше с пересылкой постов, так что на ближайшее время он общедоступен. Кстати вкусы у него странные, — Осаму театрально поднимает глаза наверх, таким жестом вечно выражая какое-то поддразнивание за всё последнее время.       — И среди стольких пользователей в друзьях одна маленькая подписочка затеряется как иголка в стоге сена, — завершает по-своему Достоевский, потянувшись в карман за телефоном.       Дазай хмыкнул, наблюдая всю эту картину. Фёдор был сам не свой, и это добавляло разнообразия в жизни их обоих. Осаму вдруг подходит к Достоевскому вплотную, и стоит тому поднять голову, отвлекаясь от экрана телефона, как его губы резко накрывают коротким, но до боли колким поцелуем. Успеть мгновенно среагировать просто нету возможности, но Дазай и не задержался в этом положении надолго, сделав предусмотрительный шаг назад.       — Что будешь делать, если дойдёт до этого, м? — только и успевает спросить Дазай, как через считанные секунды оказывается впечатанным спиной к дереву, глаза в глаза со вспыхнувшим раздражением Фёдора.       — С ума сошёл, придурок? — Достоевский нахмурился, приложив ладонь к его шее. — Придушу на месте, если будет хоть единый свидетель, — несмотря на угрожающий тон, Фёдор видел эту грань. То, что дальше бы он не зашёл, они оба прекрасно знали.       — Тишь да гладь, здесь ни души, Фёдор, — Осаму играет оттенками собственного взгляда, приподняв одну бровь. — Согласись, что у тебя это был первый, а у него, боюсь, с таким огромным диапазоном общения, к тому времени как ты решишься на более крупные и возможно рисковые шаги, будет уже не десяток, а сотня «первых».       — А ты, я смотрю, удобно устроился, — хмыкает Фёдор, почти мгновенно изменив выражение лица на спокойное и вдумчивое. Только импульсивного отморозка можно было бы заставить подобными высказываниями лишь больше вспыхнуть в гневе и оскорблении, но Достоевский видел в этом иной смысл. — Предлагаешь свою временную кандидатуру?       — Можно сказать и так, но в конечном счёте нам обоим не нужны последствия, верно?       — Поэтому упоминания об этом сотрутся с лица Земли.       — Когда моя помощь приобретёт ценность, я скажу забыть об этом, и мы забудем, идёт?       Достоевский ещё пару секунд смотрит в сверкающие лисьими чертами глаза, словно таким образом выуживая дополнительную информацию.       — Сделка есть сделка. Неужели твой интерес в этом лишь банальная скука? — Фёдор допускает мысль, что всё это его же может потом подставить.       — Отчасти, но вот причина номер два появится капельку позже, — Осаму почти с чиширской улыбкой смотрит на уж больно сосредоточенного Достоевского, не дающего ему пошевелиться меж собой и толстым стволом дерева. — Но знаешь, сейчас я действительно успел заскучать, разве можно позволить такому случиться? — Фёдор прищуривается и наклоняется ближе к чужому лицу.       — Ожидание всегда является частью самого интересного, тебе пора бы это усвоить, Осаму, — Достоевский наконец прикладывает немного силы, сжав шею Дазая, и, не дожидаясь какого-либо глухого хрипа, сам припадает к чужим губам, на удивление встретившим его уже наготове. Ткнуть потом собеседника в эту незамысловатую деталь будет приятно, а сейчас есть только борьба за первенство меж не самыми опытными устами, зато нападающими как пираньи на свежую плоть.       С этого момента в силу вступила сделка между двумя «дьяволами», и с этого момента жизнь приобрела иной окрас.       Словно кружась в вальсе с тысячей мечей их взаимоотношения сближались с дикой, неудержимой прогрессией. В один момент они могли разойтись, будто впервые видят друг друга, но в этом была и сладость ситуации. Они понимали друг друга не просто с полуслова и уже далеко не в том характере как ранее. Буквально читали мысли, видели неприметные искры в глазах, прислушивались к ритму сердцебиений, дышали в унисон и целовались резко, глубоко, каждый раз то ли безумно неожиданно, то ли чертовски ожидаемо, болезненно прикусывая губы, прижимаясь всем телом, пока на уголках глаз не проблеснут слезинки от недостатка кислорода. Осаму вечно провоцировал, обращая всё и вся в греховную эпопею, которую со временем уже нельзя было назвать ни «помощью», ни «обычной сделкой».       И нет, их «отношения» не состояли исключительно из грязного флирта азбукой Морзе по парте или запретных поцелуев в школьном туалете, и даже не из закуривания одной сигареты на двоих сразу при выходе во двор. К слову, Дазай был не только безбашенным авантюристом, но и оказался чёртовым «плохим мальчиком», с которыми, будь они помладше, запретили бы общаться. На свои вредные привычки вроде курения, ночных побегов из дома, «глоточек» спиртного раз-уж-они-с-гостем-одни-дома и на прочее-прочее, он без всяких зазрений совести подсаживал Фёдора. Их отношения проходили в долгих спонтанных поездках на первом попавшемся трамвае, в ночных разговорах за чашкой чая и очередной шахматной партией, которая в большинстве случаев заканчивалась ничьёй, в тихих и откровенных нашёптываниях в самое ухо, в открытии самого сокровенного.       Фёдор поддевает кончиками обкусанных почти в кровь пальцев тугой и шершавый бинт. Можно уже сейчас сделать вывод, что и без Дазая у Достоевского не было всё сплошь идеально. Тянет медленно, смотря первые мгновения ровно в глаза, лишь затем прожигая изучающим взглядом желанное запястье. Оборот за оборотом марлевая ткань открывает всё больше израненной плоти. Долговечные шрамы и достаточно свежие порезы, по которым Фёдор проводит пальцем, нащупывая самые болезненные точки, судя по тихому шипению лежащего под ним Осаму. Тихая усмешка оказывается куда более слышимой на фоне гробовой тишины в покрытой ночным мраком комнате. Достоевский наслаждался этим моментом, но в мыслях делал совершенно иные выводы. Он это не осуждал, понимал, но, если при понимании не нужно задавать вопрос «зачем», тогда, может, «почему»? Искать везде потаённый смысл было энергозатратно, но Фёдор догадывался о столь невероятных вещах, что без доказательств наяву — это дохлый номер. Впрочем, конкретно сейчас это было неважно.       Он ненадолго оставляет чужие руки в покое, приблизившись к шее и начав оставлять алые укусы, наливающиеся росинками крови. Осаму тем временем неспешно расстёгивает его пуговицы на белой рубашке — знает, что Достоевский специально надел именно её, чтобы потянуть время.       — Долго пришивал пуговицы поменьше? — шепчет Дазай, ощущая образование очередного засоса на шее. Фёдор не отвечает, в этом нет необходимости для явного подтверждения.       Избавившись от элемента одежды, Осаму блуждает пальцами по чужому торсу, ласкает грудь, изредка пропуская тихое шипение сквозь зубы. Это продолжается до тех пор, пока острая коленка не начинает давить в области паха, отчего Дазай громче выдыхает, зарывшись пальцами в тёмные волосы, с силой сжав и наконец оторвав от уже почти минного поля на своём теле — некогда скрываемой бинтами — шеи. Фёдор доволен проделанной работой, в отместку на удержание за волосы начав давить коленом под разным углом, следя за каждой едва мелькающей эмоцией на лице. Он видит чужое наслаждение насквозь.       — Что такого ты нашёл в этом? — шепчет Осаму, умудрившись выдать почти издевательскую ухмылку, заставив Достоевского пару раз повертеть головой, повинуясь движению крепкой хватки на макушке.       — Пожалуй, то же, что и ты вот в этом, — Фёдор перехватывает его запястье, сильно сжав на месте не так давно кровоточащего пореза. — Скаламбурь ещё, что мои глаза налиты кровью, ты любишь это делать, — в пол голоса произносит он, отчётливо ощущая чужой стояк.       — Да нет, скорее жизнью, — Достоевский оставляет это без комментариев, вторая рука направляется к горлу, ощутимо придушивая искусанную шею.       — Повтори то, о чём ты говорил в самый первый раз, — чётко произносит он, с опасно сияющими в полумраке зрачками.       — О, я говорил достаточно много, особенно под твой протяжно-молящий аккомпанемент, — Дазай продолжает разжигать эмоции. Ему вечно лишь бы поиграть с остриём ножа, даже чувствуя, как на шее крепнет чужая хватка. На удивление, по одной только произнесённой интонации он прекрасно знал о чём речь. — О том, что буду целовать тебя, пока не задохнусь, — с долей хрипотцы, из-за перекрываемого воздуха, процеживает он.       — Целуй, — твёрдо говорит Фёдор, уже в тот момент ощущая обхват наглых ног на своих бёдрах.       Осаму не нужно повторять дважды. Уже в следующее мгновение они сливаются в резком и даже диком поцелуе, пуская кровь из губ и сталкиваясь зубами. Они поглощают друг друга в этой необъяснимой пелене, выдерживая так долго, чтобы нарочно заставить партнёра задыхаться, хотя сам уже на исходе. Руки Фёдора опускаются на грудь Дазая, и тот успешно пользуется мимолётным отвлечением, чтобы перевернуть ситуацию в свою пользу в прямом смысле этого выражения. Теперь уже он сидит сверху на чужих бёдрах, зафиксировав аккуратные запястья Фёдора крестом над головой, чувствуя теперь ответный «толчок» в области промежности.       — А кто-то мне говорил про похотливые повадки, не напомнишь? — лукавит Дазай, расплываясь в самодовольной ухмылке. Фёдор прищуривается, но стоит ему чуть разомкнуть уста, чтобы возразить, как их натурально затыкают поцелуем, с напором, сминающим обкусанные губы, и мысленно лелея глухой стон под собой, вызывающий приятную вибрацию в гортани.       — Я не мазохист, в отличие от некоторых, — выдыхает Достоевский, наконец имея право слова. Он выгибается, в попытке удобнее устроиться на кровати, но ощущает чрезмерное давление на запястья, с которых теперь почти никогда не сходят тёмные, на фоне аристократично белой кожи, синяки.       — Зато садизм в свою сторону тебе приходится по душе, м? — Осаму высвобождает ему одну руку, так как к израненным пальцам второй припадает мстительными покусываниями, доставляя очевидный дискомфорт. Один — один, вгрызаться в уязвимые точки на теле они оба хороши, в прямом смысле этого выражения. Правда, это длится лишь до тех пор, пока Фёдор ни напрягает руку, протолкнув два сложенных пальца в чужую глотку, вызвав обильный приток слюны и заставив поперхнуться, но ничуть не отстраниться. Гордость не позволит. Совладать с рвотным рефлексом а-ля проще простого.       За одну ночь они успеют вымотать друг друга до полусмерти, додразниться до обкусанных языков, испытывать до сорванных напрочь голосов и поменяться ролями немыслимое количество раз, всё время переворачивая карты, чтобы утром было донельзя проблематично даже просто подняться с кровати.       К слову, утро задавалось у обоих в разное время. Пока Осаму спал как убитый, Достоевский намного раньше покидал кровать, фактически направляясь хозяйничать в чужом доме. Дазай всегда давал повод проведения таких ночей, исключительно когда дома никого не было. По его же словам, родители частенько выходили в ночные смены на работе, а старший брат, подобно Фёдору, оставался у однокурсников на ночёвках.       Достоевский в первую очередь воспользовался необходимым утренним душем после так называемой «бурной ночи», хотя это выражение вечно звучало как-то поверхностно и расфуфыренно пошло. Фёдор был не падок на выбор шампуней лично для себя, но точно знает, что у Дазая всегда стоит баночка того самого, определяемого буквально лишь по запаху душистого шампуня. Мелочь, но точно не совпадение.       На полочке с чистыми полотенцами лежит любезно сложенная и по традиции предлагаемая Фёдору одежда Осаму. Это временная мера, так как в реальной жизни с утра пораньше любовники не сбегают через окна, сверкая пятками или оставляя едва ни предсмертную записку, незаметно уходя через чёрный ход. Но его одежда была не в лучшем состоянии после всех ночных махинаций, так что надевать её, не постирав, — ужасная затея.       После всех ванных процедур Достоевский спускается до кухни, ставя чайник кипятиться. Там же на столе он находит оставленный вчера телефон Дазая — вечно разбрасывает где ни попадя. Экран загорается от всплывающего уведомления ровно в тот же момент, когда Фёдор к нему подходит. Сообщение гласит о том, что его некогда «ученик» просит перенести созвон на сегодняшний вечер, а затем до чёртиков будничная причина. Не узнай Фёдор о таком «заработке» или «увлечении» Осаму ещё год назад, буквально на корню, сейчас бы точно возникло больше вопросов о смене стилей общения Дазая с ровесниками из дружеского в официально-деловой и обратно. Правда, Достоевский знал лишь сам факт происходящего и то, как записаны эти «деловые» контакты у него в телефоне. Подробностями Осаму не делился, возможно, в каком-то смысле это было личным табу. Впрочем, Фёдор всё равно не тот человек, которому было бы необходимо это знание. Они по-прежнему ничем не связаны, кроме пары лет дружбы и вытекшего из этого договора, поэтому ничем друг другу и не обязаны.       Чайник пока так и не вскипятился, поэтому Фёдор вернулся наверх. Время легче всего можно было убить в домашней библиотеке, где подобными утрами Достоевский зависал на несколько часов. Это был книжный рай, а устроить подобное у себя дома не доходили руки.       Взяв первую попавшуюся на глаза книгу, он полистал пару страниц, оценивая стоит ли она того, как вдруг из неё вылетела какая-то бумажка. Фёдор сразу наклонился, чтобы поднять её, узнавая давно известный почерк Осаму. Не то что бы совесть говорила вложить как было и не читать — её у Фёдора в целом никогда не существовало. Ну, а кто бы на его месте вообще задумался о том, чтобы как минимум не пробежаться по ней глазами? «Мой поступок не спонтанное решение…» «Ты обычно не одобряешь…» «Моём прошлом и вашем будущем…» »…оказаться в самом начале…» «…Если тебя спросят, ты можешь…» »…скоро вер-»       — На что сегодня пал выбор? — вдруг раздаётся позади ещё сонливый голос Дазая, прикрывающего рот от зевка и опирающегося на дверной косяк входа в библиотеку.       Сказать, что Фёдора как током прошибло от неожиданности — это ничего не сказать. Виду он не подал — нервы стальные. Он как ни в чём ни бывало спокойно закрыл книгу со вложенной в неё запиской без адресата.       — Мне кажется, я уже перечитал всё, что здесь есть, пора бы расширять арсенал, — он ставит книгу на полку на своё законное место и наконец поворачивается к взъерошенному, словно ёжику, Осаму. — Ты сегодня рано, зато думаю чайник только что вскипел, тебе разбавить? — Фёдор хмыкает, выходя из помещения, когда его придерживают полуобъятием одной рукой. — А ещё тебе писал твой любимый ученик, так что не буду задерживаться.       — Я не спрашиваю, когда ты вновь успел пошариться по моим уведомлениям, но спрошу: с чего ты взял кто мне это написал?       — Осаму, ты сколько угодно раз можешь продолжать менять им подписи, но тебе пора смириться с тем фактом, что я просто знаю всё, — самодовольно отвечает Фёдор, сочувствующе похлопав Дазая по плечу.       Очередная издёвка. Очередной раунд. Очередной укус и новые следы на шее. Это продолжалось снова и снова после каждого едко протянутого, но такого сладкого слова.

***

      — Знаешь, мне кажется, ты поступил с ним очень грубо, даже для тебя, Осаму.       Достоевский расположился на диване, найдя какой-то ненужный листок, обмахивая себя им как веером. Только наступило лето, а в первые дни уже парит как в бане. Более того, отдельные личности вовсе уже сейчас начинали готовиться к предстоящим через год экзаменам, каким-то чудом сохраняя трезвость в этой жаре.       — А я ведь только сменил пароль, — Дазай как-бы огорчённо вздыхает, но оба знают, что Осаму сам в деле покопаться в чужой личной жизни не чист на душу, просто заговаривает об этом более отдалённо и не так часто.       — Мне хватило тридцати секунд.       — Хорошие умы стоит держать в ежовых рукавицах, — Осаму возвращается к первому вопросу, устало откинув голову назад.       — Но не таким же способом! Думаешь, он не найдёт более компетентного репетитора?       — Не-а, — протягивает Дазай, краем глаза взглянув на осуждение в чужих глазах, которое вызвало лишь улыбку. — Более того, он даже не будет пытаться найти. Гордость не позволит, — он опережает так и вертевшийся на языке вопрос. — Тем более, что я такого сказал? — невинно интересуется Осаму.       — Ты сказал, что прекращаешь с ним занятия, потому что он бездарность, — Фёдор выгибает бровь, сложив руки на груди, жертвуя ради этого жеста отсутствием подачи воздуха несчастным листом.       — Мои занятия ему действительно больше не требуются, — преспокойно отзывается Дазай.       — И ты преподнёс это таким «позитивным» образом?       — Федь, вот поэтому тебя бессмысленно в это просвещать, — в ту же секунду в Осаму прилетает подушка. Достоевский не приверженец импульсивных действий и уж тем более мелких обид, но в данной ситуации отчего-то это глубоко задело.       Ещё спустя какое-то время, они занимают себя парой партеек в шахматы. Сейчас это было скорее от нечего делать, а обычно на этой игре завязывались желания, грязные высказывания и вроде как даже подобие на вербальные откровения. Достоевский сохраняет многозначительный взгляд на Дазае, но тот реагирует лишь спустя достаточно продолжительное время для такого неглупого человека как он.       — Ничего не случилось.       — Я вижу, что ещё ничего не случилось. Но по тебе видно, что должно, — настойчиво произносит Фёдор, глядя в глаза оппонента.       — Как всегда, забегаешь вперёд, Федь, — Дазай хмыкает, поднявшись со своего места. — Ты много планируешь, не так ли?       — Но ты тоже ощутил это.       Повисает небольшая пауза, в округе, как это обычно бывает при самовнушении, становится слишком подозрительно тихо.       — Да, — коротко отвечает Осаму, обойдя небольшой столик, в то время как Фёдор встаёт на ноги, поравнявшись с ним. — Среди остального мира так одиноко.       — Ты всегда хотел сбежать. И мы можем сделать это. Перевернуть весь мир так, как станет лишь нам угодно.       — Фёдор, Фёдор, — Осаму понижает голос, глаза так и светятся яркими огоньками. Тот самый шанс один на бесконечность встретить того, кто так понимает, знает, чувствует. Он приближается к чужому лицу, заправив чёрную прядь волос за ухо. Почти не дышит. Достоевский почти прикусывает губу, когда слышит сладкий шёпот, пускающий тепло на его уста. — Именно поэтому, пора остановиться, — только что сверкающие огненным янтарём глаза Дазая резко темнеют, меняются на холодное безразличие. Вся игривость за мгновение уходит с лица, оставляя едкое послевкусие серьёзности. Даже не насмешки, нет, честно вонзённый кинжал в грудь в равном поединке. — Вторая часть сделки, так что теперь — забудь, — с лёгкостью завершает Осаму, и пальцем не коснувшись больше Достоевского.       Фёдор хорош в просчитывании шагов. Был хорош, до этого момента. Внутри всё сжалось и похолодело. Как от нещадной пощёчины на предложенную ласку. Он прекрасно помнит на каких гнилых костях строились их с Осаму взаимоотношения, но ожидать, что это будет ощущаться так — даже не грозилось прийти в голову. В тот, да и в последующие дни не случалось никаких истерик, ссор и прочего дерьма бесам на радость. Они разошлись словно в море корабли, но Достоевский лишь в пределах своей маленькой вымотанной души может признать, что да — это было неприятно, да — он был подавлен, и да — похоже только он построил в себе ощущение действительного стоящих, возвышенных чувств. Сделка есть сделка, фактически он бы её нарушил, будучи обманут собственным сознанием. Омерзительно. Но в то же время по-прежнему больно.       Так не должно было быть. Правильно Осаму сказал, что на этом пора остановиться, но было ли это слишком лишь для Фёдора? Сколько ещё можно было вести игру? Насколько хорошо Осаму научился врать?       Первое время Достоевский вечно думал об этом. О ситуации, об отдельных моментах, которые ну никак не могли быть сущей фальшью. Обиды не было, то жгучее чувство, расплывающееся по грудной клетке, было чем-то другим. Всё совершилось по правилам, условия были известны. Фёдор нарочно перестал курить — назло самому себе. Каждая развязная привычка вроде этой — теперь стала слишком личной. Настолько, что повторять её без повода было несуразно.       Понемногу он начал переключаться на нечто другое. Хотя, здесь больше уместно заглушать. Желание рисовать стало своеобразным спасением. Удивительно, но за время недоотношений с Дазаем у него накопилось предостаточно его эскизов. При чём разного характера. Если ранее подобные вещи можно было сотворить лишь путём воображения, то Осаму облегчил ему задачу. По собственному желанию. Фёдор не собирался избавляться от плодов своей работы, но, очевидно, припрятал в самый дальний угол. На глаза такое больше не должно попадаться. Сохранил обычную анатомию, не более.       Зато, взяв чистый лист и открыв профиль того, ради кого по сути это всё затевалось, Фёдор почувствовал облегчение. Заглушая дурную спесь в своей голове, он снова стал мечтателем. Этот его внутренний мирок вновь начал процветать, с каждой новой фотографией того, с кем он даже лично так и не познакомился, но всё переносил на бумагу. Эта отдушина длилась тоже не слишком долго, многое имеет смысл заканчиваться, особенно когда его перебивает нечто иное.       В конце июля неожиданно объявляется новость о том, что Дазай бросился под машину. Гром среди ясного неба гремел в мыслях не от самого этого факта, а от того, что этому предшествовало. Данный случай заставил Фёдора вернуться к мыслям о нём, о каждой минуте, проведённой вместе, и тогда-то собирается нечто похожее на пазл.       Дазай не просто так обрывал связи. Теперь это обрело свою суть: с одноклассниками он намеренно почти не общался, маскируя это неким общением с Достоевским, но сразу выставил огранивающие условия. Не просто так он ещё тогда, заранее, избавился от «учеников», радикальным, но явно действенным способом. В памяти, наконец, всплывает прочитанная некогда записка из книги, предсмертная записка без адресата. Этот чёрт точно догадывался о том, что Фёдор непременно её прочёл, только вот как можно было угадать с книгой? Даже, если ему её подкинули… Неужели Дазай действительно решил, что Достоевский догадается о происходящем лишь по одному тому вопросу тогда? Чёрт, это было так очевидно. Но кому в здравом уме придёт в голову подумать на планирование суицида?       Неоднозначным оставалось лишь наличие причин, побудивших Осаму к этому поступку. Да, похоже, что Фёдор не был тем, кого в это бы просветили. У Дазая вечно было что-то своё, понятие личных границ ценилось между ними, даже если на первый взгляд так не скажешь. Чтение определённых чатов оставалось запретным, личное время — это личное время, да и ограничения в определённых действиях тоже существовали. Сейчас это звучит так продажно, но на деле ощущалось совсем по-другому.       Ещё одной загадкой стал такой всё-таки должок Осаму, в момент совершения сделки. Он так и не ответил, какая ему была на то выгода. Не сделает же он это с того света, верно? Но просчитать столько полезных схем, большая часть которых наверняка ещё скрыта от Достоевского, и вдруг забыть о такой ценной детали?       Когда моя помощь приобретёт ценность.       «Дазай Осаму — выживший после неудачной попытки суицида, сам перед этим вызвавший себе скорую и потерявший память». Нет, это уже слишком. Столько фактов разом заставили Фёдора зайти в заблуждения, связанные с чем-то просто невероятным. Теперь это не его дело. Сделка есть сделка. Это, пожалуй, последнее, что продолжало иметь весомый смысл. Оно ещё непременно всплывёт, когда наступит время, а до той поры Фёдор придержится собственной философии напущенной наивности к происходящему.       Сделать вид, что они не знакомы — проще простого. А вот удержаться от того, чтобы в подходящий момент не поступить по-своему — то ещё искушение.

***

      Естественно, Фёдор рассказал лишь что-то в общих чертах, не вдаваясь в подробности, но давая чёткую установку своим словам. Лишнего он тоже не сказал, как минимум про «недосмерть» Дазая — это уже личное дело Осаму, кому разглашать эту информацию. Но про все похождения, касаемые Фёдора… Могло показаться, что вся эта информация должна была остаться лишь между ними, но «ценность» помощи должна была появиться раньше, соответственно, до той поры Достоевский никак не нарушал условий уговора. То, что в конечном итоге Дазай «буквально» забыл обо всём между ними творящимся — это подлость судьбы. Фёдор имел право на месть, ему было в разы сложнее, он лишь отвечал на вопросы, а не рассказывал по собственной инициативе. Более того, то, что Дазай так резко способствовал их взаимоотношениям с Николаем вызывало своеобразные мысли на счёт фальши во всём происходящем… Осаму никак не мог знать, что поступит так в дальнейшем, бросаясь под машину. Хотел ли он своей смерти — это уже абсолютно другой вопрос. Но чёрт, будь он без памяти, могло ли произойти такое совпадение?       «На этот раз уже он не видел дальше собственного носа. Я каждый раз задавался вопросом «зачем?». Если бы это было пустой игрой, я бы понял это сразу, но, даже если Осаму действительно перестарался, впутав в это не только мои чувства, но и свои, надеюсь не с самого начала, он лишь выполнил уговор. Да, это произошло внезапно, как снег на голову — в этом вся его натура. Но по-другому у нас бы просто не вышло. Стало ли мне легче, при мысли о мучениях с обеих сторон? Не думаю.»       На этом стоит остановиться. Мысли о прочитанной записке и о том, что Дазай хотел, чтобы её прочли — было ещё одним доказательством, но дальше Фёдор не копал эту могилу, предвещающую сумасшествие самому себе. Что бы это ни было, Достоевскому давно дали понять, что это не его дело. Со временем пришло смирение, и как-бы там не обстояли дела на самом деле — они с Дазаем должны быть совершенно чужими людьми. Этот факт необходимо было принять. Проблемы истинности Осаму в первую очередь касались его самого, а Фёдор не был удосужен чести знать больше — значит оно никому и не надо.       — Значит действительно был репетитором? Как… Как у него это вообще.? — Накахара периодически не находился словами, спиной чувствуя не менее скептический взгляд Акутагавы.       — Я говорил, он способный человек, это было не более развлечения, — Фёдор не спрашивает зачем, почему Чую зацепляла подобная информация, он говорил всё монотонно, словно имел ввиду в большинстве случаев не самого себя. В моменте даже случилась заступоренная пауза, после слов об их «расхождении», когда Чуя скривил недоумённое лицо, не в силах выразить что-то сочувствующее, что уже не слишком-то требовалось, но узнавать подобное — наводило кучу впечатлений. — Хочешь знать, чего ему по-настоящему хотелось? Он всегда мечтал куда-нибудь сбежать. Не просто вылезти среди ночи из окна, чтобы до рассвета шляться по мрачным подворотням, периодически закуривая забытые когда-то сигареты, едва не со времён СССР, вступить в дебаты с каким-нибудь уличным бродягой, а в свою защиту пригрозить в лучшем случае пластмассовым пистолетиком, и потом весь день клевать носом на уроках. И даже не сбежать, положим, из города, купив самый дешёвый билет на поезд дальнего следования, чтобы во сне свалиться с верхней полки на какую-нибудь миловидную девушку, но разочароваться в ней из-за наличия устрашающей карликовой собачонки, отчего ещё пол ночи проклинать разрешение на провоз животных в вагоне. Не так. Он был словно не от мира сего, из другого измерения, поэтому что имелось ввиду под «побегом» одному лишь Богу известно, ведь он продолжает искать то, не знаю что, а как известно неизвестное не найти.       — Почему «был»? — привычно было бы задать вопрос, откуда Фёдор знает, но ответ на этот вопрос был рассказан буквально только что, словно сюжет какой-то фантастической книги, который было сложно переварить прямо с ходу.       — Не бери в голову, — Достоевский на том конце, кажется, сверкнул глазами. Слишком тяжёлый и неоднозначный ответ, но сказать иначе было под невидимым запретом.       — А ты не знаешь, сейчас он… — со стороны Фёдора послышался новый шум и отдалённый крик «горим». Судя по глубокому вдоху Достоевского, он не был удивлён, но и явно восторгом его не переполняло. Пара размеренных шагов, звук открывающейся двери, а затем кашель.       — Коля, чёрт тебя дери! Как можно было спалить металлическую форму с антипригарным покрытием?! — затем кашель был достаточно отдалённым. За спиной у Чуи и вовсе послышался смешок Рюноске, который прикрыл нижнюю часть лица ладонью. — Чуя, прошу прощения, но дольше я не могу оставлять Колю на своей кухне, — где-то на фоне прозвучало возмущённое «эй».       — Да, конечно, спасибо за то, что рассказал, — звонок завершён. Чуя поворачивается к Акутагаве, а у того взгляд столь неоднозначный, что доходило от немого вопроса до улыбки и обратно. Этот Фёдор упомянул, что знал о «несостоявшемся» ученике, которым и был Рюноске, но сам факт, что Дазай изъяснялся о нём перед другим человеком, при чём в этом случае честно, оставлял без дара речи. Да, целью этого диалога были Дазай и Чуя, да и Акутагава вообще не должен был слышать это, но подобное упоминание сильно задело.       Где-то на фоне Гин стало не так интересно, и она зависла в телефоне. Накахара мысленно ей позавидовал, потому что у самого мозги закипали, и голова шла кругом. Сколько ещё любопытных похождений Дазая Осаму станут Чуе так или иначе известны?       — Таких изворотливых ещё поискать надо, Чуя ты…       — Он просто лжец, только и всего, — отрезает Накахара, садясь за свой стол и ощущая немеющие пальцы, держащие телефон. — Ты же общаешься с Ацуши?       — Да, предположу, он не должен быть сейчас занят.