Познакомимся вновь?

      Это было неловко. Несмотря на весь бурлящий внутри Чуи гнев, готовый вот-вот вылиться наружу, он, сам того не замечая, пытался заглушить это чувство событиями насущными. Что может решить этот звонок Ацуши? Он, к слову, ещё даже не осведомлён о беспамятстве Чуи. Да и не должен был. Или должен? Всё это было так сложно и наваливалось таким огромным комом, что хотелось верить в то, что это очередной кошмарный сон.       Все связи при переезде были прерваны. Родители постарались. Но зачем? Стоит ли с ними вообще говорить об этом? Или, в противном случае, такой диалог выведет их к тому, что Накахара попросту подставит Рюноске, якобы за то, что тот сболтнул лишнего, ведь со своей горе-памятью аргументированных высказываний — почему Чуе необходимо это знать — просто не хватит. С одной стороны хочется знать правду, а с другой… та же «правда» о Дазае уже успела вылиться в нечто настолько мерзкое, что страшно думать о том, с кем Чуя проводил время, вплоть до пересадки за одну парту из-за того чёртого желания.       — Приветик, Рю! Что-то случилось? Ты обычно по видео не звонишь, — послышался голос из чужого телефона, прерываемого каким-то шуршанием.       Само устройство Акутагава поставил на стол, облокотив к стене так, чтобы в камеру попадал прежде всего сидящий напротив самого экрана на стуле Чуя. Он был своеобразным передним планом, так как Акутагава отошёл назад. Но даже с такой экспозицией реакция оппонента проявляется не сразу. Он, похоже, был чем-то занят, что не удосужился взглянуть на экран, пытаясь торопливо сгрести в сторону кучу каких-то бумажек. Чуе кажется, что успела пройти целая вечность, прежде чем телефон на том конце провода вновь падает экраном вниз, создавая характерный грохот. Его обладатель быстро поднимает его, попутно протирая рукавом камеру, лишь за тем устанавливая телефон в стоячем положении напротив себя.       — Привет? — только теперь негромко произносит Чуя, почти с любопытством разглядывая собеседника и наблюдая, как меняется чужое выражение лица со ступора к удивлению.       Несмотря на сложившуюся ситуацию и внутреннее колотящее состояние Чуи, ему не хотелось так скоро втягивать в эту гадкую ситуацию кого-то ещё. Он выглядел почти спокойным, за исключением лёгкого мандража от самого факта «второго первого знакомства». Будучи потом один, он бы уже не решился на подобный звонок, а так, фактически из чужих рук в лице Акутагавы это сделать казалось не столь же сложно.       — С ума сойти, — протягивает Ацуши, и телефон его снова оказывается в руках, в попытке ближе вглядеться в экран. — Чуя? Живой? Рюноске, если ты овладел искусством первоклассного монтажа, у меня нет слов.       Накахара неловко поджимает губы, когда Акутагава кашляет в ладонь, отрицательно мотнув головой.       — Тогда как это понимать? Эй, признавайтесь, вы сговорились? — Накаджима произносит это без доли злобы или возмущения. Напротив, он с каждой секундой всё шире улыбается, очевидно ожидая хоть какого-нибудь маленького пояснения к происходящему. — Рюноске, и ты мне ничего не сказал?       — Это не…       — Всё немного сложнее, — перебивает Чуя, понимая, что та короткая версия жизни, которую он хотя бы помнит, не готовилась к подобным диалогам. Вместо внятных ответов он невольно разглядывает собеседника, взаправду находя в его внешности что-то знакомое. Вот только это «что-то» не было реальным воспоминанием.       Теперь остаётся только представить лицо человека, которому некогда лучший друг пытается объяснить, что видит его в первый раз. Всё чудесатее и чудесатее. Больше всего Накахара боялся именно того возникшего неловкого молчания, прерываемого не менее неловкими смешками. Ощущение, словно ты находишься в главной роли нелепого телешоу, где нужно держать лицо и неосознанно перебивать оппонента, предугадывая следующие вопросы.       — С ума сойти, — продолжает протягивать Ацуши эту фразу уже во всех возможных и невозможных оттенках речи.       — Уже пол часа с ума сходишь, — как-бы невзначай сухо вбрасывает Акутагава, как только подмечает, что после каждой такой фразы у Чуи заканчиваются слова.       — А ты так легко это воспринял?! Даже в самом фантастическом кино такое сложно представить! Чуя, я говорил, что тебя успели несколько сотен раз заживо похоронить? Это же… это… Представляю в каком шоке будут Ширасэ с…       — Ацуши, — ровным тоном произносит Чуя, вдруг выпрямившись в кресле, будто был готов подскочить. — Не мог бы ты повременить с оглашением? Я не хочу, чтобы об этом теперь знал кто-то… Кого я не знаю.       За этот небольшой промежуток времени Накаджима успел в общих чертах обрисовать обычные будни Чуи до всего этого происшествия. Несомненно, первой реакцией была необъяснимо сильная радость и тепло от осознания того, что у Накахары были друзья. Один из страхов существования полным отшельником, неудачником, плохим человеком вдруг испарился. Как-то мысленно он, конечно, прикидывал, что он уже не совсем тот человек, которого знали все эти люди, но представлять нынешнего себя на месте желанного человека было по-особенному приятно. И тем не менее, жить с мыслью, что кто-то тебя начнёт обсуждать, скорее всего вспоминать поступки, которые видели они, в то время как сам Чуя о них не помнит — это ужасно. Это то самое бессилие, тот самый кошмар, который представлял Накахара, как только они переехали. Тогда он и представить не мог, что добровольно будет говорить с «человеком из прошлого», который видит в нём совершенно другую личность.       А другую ли? Чуя же по-прежнему остаётся Чуей, но что-то было не так. Проблема была в том, что Накахара никак не ощущал эту связь со своим местным прошлым. Он не признавал, но его внутреннее «я» начиналось и заканчивалось где-то… где-то во снах.       — Но почему? Они же тоже твои друзья, почти давние, но…       — Тебе сказали «нет», — вдруг опять твёрдо вклинивается Рюноске, что аж самому Чуе становится жутковато.       Ацуши выгибает бровь, но не первый раз не воспринимает строгий взгляд и сложенные на груди руки как что-то действительно угрожающее.       — Если честно, я сам ещё не знаю, почему произошла такая секретность всего… всего моего существования до этого, но, полагаю, этому есть какая-то веская причина. К тому же, сейчас есть другая проблема, и я не уверен, что сейчас буду готов восстанавливать утраченные связи, — Накахара находит такое оправдание отчасти лукавым. Да, в этом есть доля правды — почему существовала такая секретность старой жизни, но вот про готовность восстанавливать связи стоило сказать малость иначе.       Чуе очень нужна была поддержка в самые первые дни в больнице. Когда он чувствовал себя буквально никем. В душе царила чёртова пустошь — у него не было воспоминаний, прошлого, людей рядом помимо родителей, не было личности. Это определённо тот период, когда ему одновременно больше всего хотелось узнать хоть что-то о своей жизни, и в то же время на эти вопросы не хватало то ли смелости, то ли сил. Сейчас уже преобладало чувство познания чего-то нового. Даже пройдя ту стадию серии ужасов о том, как глупо будет выглядеть он перед когда-то знакомыми людьми, Чуя не считает, что теперь нуждается в познании этих людей. Однозначно, знать о «прошлой» жизни ему безумно хотелось, но окунаться в неё было бессмысленно. С новыми-старыми людьми он уже вряд ли сойдётся в той же степени, в какой всё это было изначально. Пусть уж лучше он оставил о себе положительный след и исчез, чем продемонстрирует, как прошлая личность действительно умерла в его беспамятстве.       С чего Чуя решил, что столь сильно отличается от… самого себя?       Мурашки побежали по коже. Подвешенное эмоциональное состояние давало о себе знать, несмотря на принятые таблетки.       — Конечно, как скажешь. Я просто рад, что ты снова на связи. Тебя здесь очень не хватает, — после этих незамысловатых слов от Ацуши Накахару в какой-то мере уколола какая-то необъяснимая вина невесть в чём. Это звучало откровенно и, хоть Чуя и не по собственной воле оказался в таком положении, отчего-то будто ответственность за это продолжала лежать на его плечах.       — Ты помнишь того репетитора? — наконец Накахара идёт ва-банк, переходя к болезненной, но теме насущной.       — Это который мистер-всё-по-дружбе? — Ацуши как-то неоднозначно закатывает глаза с расцветающей на губах улыбкой. Затем его взор возвращается на Чую, у которого изгиб одной из бровей вот-вот достанет до линии волос. Пару раз непонятливо моргнув, Ацуши переводит внимание на тут же помрачневшего Акутагаву. — Рюноске, ты ему ничего не рассказал, кроме самого факта? Я вообще о том человеке сейчас думаю? — в ответ ему коротко кивают, сверля взглядом потолок.       — Сейчас было не так много времени, к тому же будь добр помнить, что конкретизация в этом случае может задеть, — фыркает Акутагава. Ему-то легко обращать внимание на такие мелкие детали рядом с беспамятным потеряшкой вроде «очевидных» прозвищ и сленгов, о которых Накахара очевидно помнить не может, потому что ещё дома родители его буквально «надрессировали», дабы его поведение было безупречным для этой ситуации.       Сам Чуя в этот момент прекрасно понимает, что речь идёт именно о нём, но уже даже не так сильно зацикливается на мысли неловкости своего положения. Он слишком долго беспрерывно чувствует беспричинную вину. Возможно, ощущения притупились. Ему просто нужны были ответы.       — Он мой одноклассник, — резко заявляет Накахара, вновь для уверенности расправив плечи и перестав вжиматься в кресло.       Глаза Ацуши округляются по пять копеек, по губам можно счесть очередное «с ума сойти», а Рюноске на это раздражённо потирает переносицу.       — Ему же двадцать с чем-то было… — растерянно протягивает Ацуши, и Чуя понимает, что история повторяется. Приходится объяснять всё с самого начала, но какое-то внутренне чувство иронии проводит параллель между этим пересказом и нуждой Накахары «второй» раз услышать подробности своей «прошлой» жизни. Теперь, казалось, что Чуя вовсе относился ко всему максимально беспристрастно, но то были лишь отголоски защитной реакции, скрывающие далеко не утихнувшую бурю гнева внутри.       —… Поэтому сейчас мне нужно знать об этом как можно больше, чтобы, — Чуя делает небольшую паузу, набирает воздух в лёгкие. Последний час, пожалуй, он сам задаётся одним простым вопросом «зачем?» — Чтобы решить, что делать с этим дальше.       — А я говорил, что он маньяк! Говорил же? — Ацуши наклоняется вперёд, а затем, словно где-то в голове мелькает осознание, переводит взгляд на Рюноске. — Акутагава, подтверди! — тот кивает скорее неоднозначно, чем согласно, но это всё ещё служит каким-никаким подтверждением.       — Куда более интересные вопросы — это для чего и как он узнал о происшествии, — медленно излагает Акутагава, махнув в воздухе кистью руки.       Чуя как бы невзначай кашляет, напоминая о том, что он до сих пор плохо понимает о каком явном сравнении с прошлой «версией» идёт вообще речь.       — А лично от Чуи? Чуя, ты такого случайно не помнишь? — Накахара аж челюсти стискивает от этого вопроса. Вся его меланхоличная хандра мигом испарилась с лица, заменяясь явным раздражением.       — Действительно. Я же похож на гадалку, которая умеет предвидеть собственные инсульты, верно? Или, может, пиздатым образом после него у меня работала кратковременная память, и, пока её остатки стирались, я прямо с больничной койки успел об этом предупредить?! И нахуя мне блять писать об этом репетитору?!       — Чуя, — одёргивает его порыв Акутагава совершенно спокойным тоном.       — Что?! — Накахара резко поворачивает к нему голову, осознавая, что из присутствующих здесь по-прежнему нет того, кто бы его действительно понял. Даже больше можно сказать: нынешний Чуя знаком с обоими в среднем один грёбаный час. И за этот чёртов промежуток времени, сколько ни вбивай себе в голову, а по-настоящему признать родственника и лучшего друга просто невозможно. Он всё это время находится на грани срыва и, пускай, ни Ацуши, ни Рюноске в этом не виноваты, это уёбищное ущемление из-за его беспамятства просто убивает.       Он злится, ужасно злится. Но единственное, что его останавливает от поглощения слепым гневом, это то, что больше некому ему рассказать, что за чёрт вообще творился. Он буквально беспомощен, но если хочет найти ответы — нужно терпеть. Безудержно биться во внутренней истерике, но подавлять это поганое чувство.       — Ацуши не хотел тебя задеть. Парадокс в том, что моментально подстроиться под ситуацию не можем ни мы, ни ты сам. И я знаю, что ты это понимаешь, Чуя, — теперь Акутагава почти в полной мере осознавал, отчего возникало такое беспокойство родителей за то, что бы не сказать лишнего. И ради чего были эти сотни «серьёзных разговоров», дабы нигде не напортачить. Может, этот звонок всё же был ошибкой?.. — Поэтому перейдём к тому, зачем мы здесь собрались. Ацуши, можешь со своей точки зрения охарактеризовать Дазая, а Чуя весь во внимании.       Накаджима тут же округлил глаза по пять копеек, явно не ожидая такой подставы. Рюноске в это же время твёрдо положил руку на плечо Накахары, призывая взять себя в руки буквально на последнем рывке к желанной информации.       — А почему я? Ты же знаешь не меньше… — на этом моменте Акутагаве хочется плеснуть что-нибудь фразой в духе: «это взятка за то, что этот звонок вообще состоялся», но вместо этого чуть сжимает пальцы, выдохнув.       — Хорошо. Чуя, если бы ваше времяпрепровождение не заканчивалось на видео-звонках, а перешло бы на очные встречи, я бы подумал, что вы классические друзья с привилегиями, — с совершенно беспристрастным выражением лица излагает Рюноске.       — Чего?! — слышится одновременно от двоих собеседников. Если Накаджима просто покривил губы, то в глазах Чуи читалась целая гамма потрясённых эмоций, которую даже обычным шоком сложно назвать. Рюноске почти сочувственно похлопал ему по плечу, после чего у Ацуши мигом прорезался голос, чтобы объяснить всё немножечко подробнее.       Да и подробности на самом деле звучали не слишком вдохновляюще. Как Чую только угораздило? И главное не с кем-нибудь, а с этим… А главное, что, судя по рассказу, все кто знали буквально кричали о злокачественности происходящего. Только что Накахара вроде уже успел пережить начало «срыва», как тут вдруг опять ком в горле. Зачем это всё? Каким образом? Чуя даже не знает отчего его захлёстывает больше, он ничего не знает, ничего не помнит.       — И всё же, тебе стоит спросить у родителей, они ведь, выходит, единственные знали о твоём состоянии в реальном времени. Мало ли какой этот Дазай психопат… — Ацуши излагает умные мысли, но Чуя всё равно морщится от этого определения.       Всё равно, несмотря ни на что, почему-то в его восприятии это оценивается как оскорбление. Почему ему не всё равно? В этот момент Накахара возненавидел себя за необъяснимую уязвимость к мысли о том, что ещё неделю назад они вместе ездили за город и вроде как хорошо проводили время вместе. Если бы Осаму хотел что-то сделать, то тогда, ещё в безлюдном поле… Или это всё была проверка границ? Прощупывание почвы на то, как далеко он сможет увести его, слегка поманив пальцем?       Получается, как глубоко заходило нелепое притворство? Чую как током прошибает от воспоминания чужой фразы, на вопрос про странный выбор места для «прогулки».       «Я обещал это одному человеку».       Неужели… неужели всё настолько просто? Этим самым человеком, получается, и был сам Чуя? Столько несостыковок теперь так легко объясняются. Вот откуда он столько знал о его вкусах, каких-то сущих мелочах, заранее чёрт возьми знал, где Накахаре понравится, потому что, очевидно, сам Чуя ему и говорил об этом. Каков шпион…       — Если родители с ним не заодно, — почему-то вдруг протягивает Накахара, задумчиво пялясь в одну точку.       — Что? Брось, это уже совсем бред. Могу только представить, сколько у тебя мыслей, но до абсурда не стоит доходить. Мы же хотим как лучше, а не…       — А не положить тебя в психушку, — холодно заканчивает Акутагава, на что Накаджима в который раз строит кислое лицо. Дверь в комнату со скрипом приоткрывается, отчего Чуя невольно вздрагивает.       — Чуя? Рюноске? Родители передают, чтобы вы спускались, мы уезжаем, — объявляет нарисовавшаяся Гин в дверном проёме, успевшая несколько минут назад почти незаметно уйти на кухню. — Как тут ваше расследование? Теория с двойником ещё в силе?       Несмотря на то, что сестра Рюноске интересуется совершенно не из негативных позывов, после вопроса всё то напряжение, которое теплилось где-то внутри, теперь вырвалось наружу непонятной, тяжёлой аурой, отчего дышать в комнате стало в разы тяжелее. Воздух в прямом смысле этого слова застревал в горле, вызывая ощущение липкого удушья и мимолётного свиста в ушах. Комната пошатнулась, если бы Накахара не сидел — он бы оступился.       — Чуя? — из транса вырывает Рюноске, а Накахара встряхивает головой.       — Всё хорошо, — он тут же поднимается на ноги, мысленно удостоверившись, что поверхность пола всё ещё твёрдая, а его самого мутит не настолько сильно, чтобы ни устоять. — Проводить, да? Пойдём.       Акутагава необъяснимо хмурится. Он не позиционирует себя как очень проницательного человека, но здесь видно на лицо, насколько фразы натянуты до предела, но и особо помочь этому никак нельзя.       Они наскоро прощаются с Ацуши, Рюноске мельком бросает ему, что перезвонит позже. Чуя не обращает на это внимания, он прикусывает внутреннюю часть губы, пытаясь заглушить эмоции, а названия его таблеток теперь читает в голове как самые настоящие молитвы, которые он сможет пустить в ход, как только останется один. Как только этот кошмар закончится, как только ему скажут, что всё это шутка, нереальность…       Прощание с семьёй Акутагав проходит как в тумане. Можно дать зуб на то, что родители Чуи собирались вместе проводить родственников до остановки, но откровенно бледное лицо Накахары заставило их в моменте молча передумать. Все сделали вид, что всё нормально. Всё нормально, потому что Чуя себя так позиционирует. Потому что сейчас не время. Потому что другие не видят. Потому что это проблема. Потому что этого не должно быть. Потому что ты ничтожество. Потому что ты теряешь контроль. Потому что тебе суждено умереть. Потому что это не твоё тело. Потому что ты уже мёртв. Потому что это капкан. Потому что тебе вывернет все внутренности. Потому что ошибка. Потому что твой удел. Потому что за тобой следят. Потому что ты не видишь тот дальний угол. Потому что обернись. Потому что бежать некуда. Потому что       — Чуя, — кажется, скоро Накахара начнёт шугаться собственного имени, невольно вздрогнув, когда отец положил руку ему на плечо.       — Да? — он осторожно поворачивает голову, встречаясь с на удивление не привычным проницательным взором, а с вполне мягким отцовским взглядом.       — Как ты себя чувствуешь? — не менее мягкий вопрос, но на него Чуя был готов ответить автоматически.       — Я в порядке, — он выдыхает, отведя взгляд. Его вроде немного отпустило, но собственная реакция ему откровенно говоря не нравится, словно он какая-то истеричка или пенсионер со скачущим давлением на любую новость.       — Ты выглядишь неважно, что-то случилось, и мне хотелось бы знать, что именно, — в этой фразе Огая нет никакой угрозы, но уже проскальзывает нотка настойчивости. А если Чуя ничего не ответит, родители будут ещё отдельно допрашивать того же Рюноске о том, чем они в комнате вообще занимались? Конечно, Чуя почти фарфоровый мальчик, отличающийся таким гадким, жалостливым положением. И сколько он ни отрицай свою слабость, а только что ему стало настолько плохо, что готов был потерять сознание из-за этой… этого… грёбаного Дазая с херовым прошлым. Просто блядство.       — Нет, просто… стало интересно, почему после моего инсульта мы и переехали и полностью сменили контакты, это всё… — Чуя не может сказать, что эта тема вырвалась из его уст сама собой, но вопрос этой ситуации был как-то почти опасен, когда в ответ слышится:       — Вы об этом говорили с Рюноске? — тон всё ещё не звучит устрашающе, но от пристального взгляда мурашки бежали по спине.       — Не совсем, но разговаривать подобным образом очень странно. То есть он знает формально больше, чем я о себе, и это, — Накахара издаёт раздражённый звук, прокручивая в голове ситуацию с Ацуши, и то, как в тот момент это его задело. — Это просто невыносимо!       — Вот и ответ на твой вопрос, — Огай заставляет Чую замолкнуть и посмотреть на него недопонимающим взглядом. — Ответ на то, почему мы сменили контакты. Тебе нужно было время восстановиться, а когда оно прошло, ты не спрашивал об этом, но мы с твоей матерью принимаем любой выбор, тут таить абсолютно нечего.       — То есть… — Накахара вновь хмурится.       — Нужно было всего лишь спросить, — спокойно завершает за него фразу Мори, одарив почти полноценной улыбкой, склонив голову набок. — Но, посмею предположить, ты после сегодняшнего дня сам не горишь желанием? Именно за такую реакцию мы беспокоились, представь только, что обратного пути бы не было.       Чуя не успевает полноценно среагировать, так как на телефон в кармане приходит новое сообщение, и он машинально тянется к нему рукой. Включив экран, Накахара моментально пожалел об этом действии, потому что из его немногочисленных контактов в строфе отправителя стоял он. 18:24 Я тут мимо прохожу, боюсь, по прогнозу до дождя до дома не успею ( Не найдётся тёплого местечка на часик?)       Честно признаться, опять окунаться в мысли о проблеме номер один хотелось меньше всего. Тем более под внимательным взглядом отца. Тем более в подвешенном состоянии. Тем более тогда, когда Накахара не успел подумать о том, какое поведение теперь стоит проявлять к этому лжецу. Но чтобы он в очередной раз заявился на пороге — уж точно не дождётся. Он это может, Чуя знает наверняка.

18:24

Не найдётся. Отвали от меня.

      Не грандиозно, но первое, что лезет в голову. Правда, не стоит забывать, что и всерьёз подобные фразы никак не воспринимались, поэтому самой большой ошибкой было бы недооценить оппонента.       — Да, я понимаю. Теперь понимаю, — отвечает он на последнее высказывание отца. — И ты прав, видимо, я ещё не готов, не в ближайшее время по крайней мере.       В сознание бросается вязкая мысль о том, что и семейных фото и альбомов за всё это время он тоже не видел. Интересно, эта деталь исходит из того, что смотря на фото будет создаваться ощущение, что на нём не он? Метко просчитано, метко.       — И ещё, мы поссорились с Дазаем, не хочу его видеть, поэтому если явится на порог — шлите нахуй не впускайте.       Немой вопрос явно бы повис в воздухе, но по настрою Накахары было видно, что никаких объяснений ждать не стоит. А зря, очень зря. На удивление, Огай лишь молча кивнул, полагаясь, что за надобностью Чуя расскажет сам. Ну, или потом это само вскроется, но хотя бы не будет высосанным объяснением из-за долга родительского контроля. Чуе повезло, более чем повезло в этом плане с обоими родителями. Было бы ему с чем сравнить… 18:25 Ну чего ты опять такой злюка? Это из-за того самолётика на географии? Не поверю, что такая маленькая шалость пошатнула такое *высокое* эго. Я же признался, что это я. Мысленно. О и поставь чайник, мятная заварка найдётся?

18:27

Я сказал отвали. Туго доходит? Не желаю слышать ни тебя, ни твою старательно навешанную лапшу на ушах, ёбаный пиздабол.

18:28 Ауч, Чуя, тебя действительно так самолётик задел? Да какая ей разница вообще? Давай, поднимай своё настроение и поднимайся открывать дверь, мне немного осталось, заодно цветочки тебе занесу, недотрога) Чуя, я вижу, что ты читаешь, я понимаю, что с моих сообщений глаз не оторвать, но не пугай меня своим молчаньем.

*Контакт заблокирован*

      Какой к чёрту самолётик?! Ах да, конечно, Дазай ведь мастерски играет роль невинного дурачка, чтобы продолжить нести этот бред. Лучше и быть не может.       За окном действительно сгущаются тучи. Чуя лежит на кровати в наушниках, слушая какие-то биты, от которых вот-вот лопнут барабанные перепонки, и пялится в потолок. Это всё так навалилось, что желанием было напросто исчезнуть. Раствориться в воздухе и дать себе время. Не думать о том, что завтра опять в школу, смотреть этому человеку в глаза, что-то решать с ситуацией. Был ли вообще смысл это выяснять, когда по факту существования этого мерзкого поступка сделано уже достаточно выводов?       Чую настолько терзало это осознание, что он всерьёз задумался в крайнем случае сказать родителям о том, что он погорячился со своим пылким желанием скорее вернуться в школьный социум. Может он ещё не готов. Может не будет готов никогда. Что, если подтвердить опасения проблем с коммуникацией после своей потери памяти? Тогда есть возможность закончить кошмар, даже не начиная погружение в него. Дома кроме родителей никто его не достанет. Жить затворником? Вдруг Накахара теперь только к этому и пригоден…       В таком случае придётся что-то придумывать для родителей в качестве веской причины. Скорее всего они послушают, но наймут психолога, а может и не одного. И что тогда? Вскроется ли истинная причина? Каковы будут последствия? На что Чуя этим сам себя обрекает?       Накахара, кажется, умудрился задремать. Под шум дождя, с наушниками, да и не в самой удобной позе. Но затем резко услышал настойчивое постукивание в стороне окна, явно отличающееся от биения капель о внешний подоконник. Сначала парень не обращал на это внимания, но ритмичный стук продолжился. Чуя неохотно потянулся, наконец полностью убрав полуспадшие наушники, и покосился к задёрнутым занавескам. Внутри зарождалось какое-то неприятное чувство. Накахара попытался найти взглядом ближайшие часы, чтобы убедиться в том, сколько он проспал. Телефона не оказалось под рукой, зато на тумбе он обнаружил довольно незамысловатые часы с циферблатом, но разглядеть цифры на них в упор не получалось. Неужели побочка выпитой днём таблетки?       Затем вновь пристально мозолит взглядом шторы, всё ещё надеясь, что ему показалось. Особо громкий удар по стеклу заставляет убедиться в обратном. За те несколько секунд, потраченных на пару шагов в сторону окна, Чуя успевает прикинуть не лучшие варианты того, что это вообще могло быть. Но в конце концов, сдёрнув штору в сторону, он впал в глубочайший ступор.       Нет, это не что-то, а вполне себе полноценный кто-то в лице Дазая, которого Накахара хотел видеть в последнюю очередь. Тем более таким образом: вымокшего до нитки, на фоне бушующей стихии в виде молний и раскатов грома за спиной. Больной… Может он правда больной?..       Чуя тупо пялится на него ещё несколько секунд, видит, как на чужом лице расцветает неловкая улыбка, и как Осаму вновь ненавязчиво постучал по стеклу. Вот она, главная беда жить в частном доме на первом этаже. Накахаре даже не приходит в голову, как тот перебирался через забор или что-то вроде того, как он угадал с окном, хотя из всего происходящего этому есть наиболее реалистичное объяснение. А самое главное то, насколько это в каком-то смысле выглядело жутковато.       Накахара сглатывает вязкую слюну, прислонив ладонь к стеклу, как сделал это Осаму по ту сторону. Это, судя по всему, вызвало чужой смешок, а в следующее мгновение Чуе указали куда-то в сторону оконной ручки. Да, теперь он определённо уделил большее внимание стекающим по лицу Осаму каплям дождя, слипшейся влажной чёлке, осевшей на лбу, мокрой прилегающей к телу одежде и в целом крайне неопрятному виду. Накахара потянулся к ручке и наконец приоткрыл окно в верхней части на манер форточки. Капли тут же забарабанили по подоконнику, грозясь затопить ему комнату, отчего много времени уделять паре ясных слов не хотелось.       — Я понятно выразился. Что ты здесь забыл? — со всей выходящей строгостью спрашивает Чуя, но будто что-то мешает ему вспомнить всю текущую ситуацию, и выходит слишком непринуждённо.       — Я же обо всём писал, Чуечка! Мне до дома идти ещё ох как далеко! Я понадеялся, что ты расскажешь мне что случилось. Мне действительно жаль, правда, что бы это ни было, — Дазай фактически перекрикивал шум настоящего ливня, но в его словах чествовалось что-то такое… — К тому же я не мог пройти мимо, не вручив тебе это, — Накахара обращает внимание на букет миловидных хризантем во второй руке собеседника. Теперь он, казалось, выглядел единственной цветущей вещью во всём побитом образе Осаму. При чём чем дольше на него смотришь, тем больше деталей помятости на нём замечаешь.       Что двигало Чуей в тот момент, очевидно, одному лишь Богу известно, ведь он действительно распахивает окно настежь, а вместо одного лишь букета позволяет «войти» самому Дазаю прямо в его комнату. С того так и льётся вода, мокрые, грязные следы остаются на стерильно чистом ковре, а наглец ещё смеет помотать головой, разбрызгивая капли с волос.       — Прекрати! Иначе отправишься обратно на улицу к таким же бродячим псам! — угроза не действует, Дазай лукаво улыбается, уже без той доли нежности и жалости, которую источал, стоя на улице. Зато следом в руки Чуи попадает тот самый букет хризантем, что выглядело настолько сентиментально и почти унизительно, но вместе с тем необъяснимо приятно. — Точно, о них стоит позаботиться, — Накахара проходит к двери, желая отыскать на кухне вазочку, но в этот же момент вспоминает, что, вероятно, в доме уже все спят, поэтому сейчас этого делать не стоит. — А ты заканчивай портить мой ковёр!       — О цветах беспокойства больше, чем обо мне! Я вообще-то ревную! — возмущается Дазай, зачёсывая влажные волосы назад и принявшись демонстративно выжимать рукава излюбленного пальто. Чуя почти закатывает глаза, всячески противореча, как и искренней реакции на подобную нелепую формулировку, так и возросшему теплу в груди.       — Тебя здесь вообще не должно быть, не забывай, — бросает Накахара, уложив букет на стол и замерев, потупив взгляд в одну точку.       — Почему? — Осаму сам замирает, будто самостоятельно предавая вопросу куда большее значение. Неужели он понимает? Правда, для профилактики Чуя всё равно одаривает его взглядом очевидности ответа на вопрос, как минимум по факту того, что этот человек буквально только что влез к нему в окно.       — С меня хватит, Осаму, я знаю о том, что было ранее, — что-то внутри мешает говорить более откровенно и менее завуалированно, но по чужому, сверкнувшему какой-то новой эмоцией лицу, можно было полагать, что его правильно поняли.       — Чуя, это не совсем не…       — Молчи.       Накахара произнёс это на выдохе, но не с долей обиды, не с раздражением, а скорее от собственного страха. Не такого леденящего и сковывающего, а трепещущего, осторожного, не готового к этому разговору столь скоро. Не сейчас, не так внезапно. На удивление, сейчас вся эта тема ощущалась по-другому. На душе было практически штилевое спокойствие, не считая вышеупомянутого трепета. Что-то… странно ощущалось.       — Сейчас поищу фен, — Чуя тут же перемещается к шкафу, стараясь не то отсрочить, не то надавить на назревшую тему.       Он не смотрел на Дазая, просто молча потянулся за нужной коробкой на верхней полке, когда вдруг почувствовал мягко обвившие его со спины бинтованные руки. Он замер, почти вытянувшись стрункой, не совсем контролируя это действие.       — Я так скучал, Чуечка, ты и представить себе не можешь, — сладкий, дурманящий шёпот касается уха Накахары, отчего становится слегка щекотно. Он хотел бы задать вопрос, откуда этот внезапный порыв, но будто лишился голоса. — Всё произошло так быстро, я не хотел, Чуя, прости меня, прости…       Осаму продолжал нашёптывать что-то среднее между извинениями, ласковыми словами и чем-то совершенно неразборчивым. У Накахары шли мурашки по коже до тех пор, пока он ни почувствовал как чужие руки скользнули ему под футболку, а затем продолжили сжимать всё крепче и крепче, то ли до синяков, то ли до безжалостного хруста рёбер.       — Дазай, я понял, прекрати, — голос Чуи звучит как-то неестественно тихо, он попытался отцепить от себя его руки, но хватка становилась всё более нечеловеческой. Ещё чуть-чуть и, кажется, органы бы превратились в единую кашу, о непоступающем воздухе вообще не может быть и речи. Накахару охватывает жуткий страх, он всё ещё чувствует дыхание на своей шее. — Дазай… — хрипло, едва различимо, откровенно жалко.       — Да, да… Я ведь и подумать не мог, что тебя так задела та сгоревшая машина, — примерно в этот момент Накахара теряет связь происходящего, слыша как собственные кости действительно поддаются хрусту в нарастающей хватке. — Ты же помнишь? Верно? Сам это подтвердил… Ах, как же я скучал, — с каждым словом голос всё больше искажается, смешивается с непонятными хрипящими звуками. Чуя определённо слышал его раньше…       Вторая рука вдруг перемещается на шею, сдавливая максимально крепко. Накахара не понимает, остаётся ли он в этом положении вообще живым, ведь его голову неестественно поворачивают к исказившемуся лицу. Побелевшие глазные яблоки, безумная улыбка, едва ни разрезающая всё лицо и эти багряные узоры по всей коже. Существо начинает оглушительно кричать, сдавив Чую, хотя казалось, что сильнее поломанных рёбер уже некуда. Он ощущает, как кровь стекает по его телу, но сердце продолжает отчаянно биться, продлевая царящий ужас.       — Ах, ну что же ты, разве ты не рад? — лицо уже начинает терять очертания человечности, превращаясь в единую кашу. Это нечто ещё раз выворачивает голову Чуе и со всей силы бьёт его о поверхность стола, которая в то же мгновение становится битым зеркалом. В этот момент Накахра видит в осколках своё отражение, уродливое и истекающее кровью, пока наконец не понимает, что на нём те же узоры, что и на ночном кошмаре.       Он бы рад вымолвить глухое «нет», но его слышат по одной лишь мысли. Во взгляде читается дикий ужас, а волосы больно натягивают, заставляя смотреть на это снова и снова. Это продолжается до тех пор, пока тот, кто когда-то представился Арахабаки, ни нашептал нечто на неизвестном языке, после чего, схватив один из осколком зеркала, вонзил Чуе его прямо в глаз.       Накахара не успевает даже вскрикнуть, как резко просыпается в своей комнате. Он часто и глубоко дышит, слышит с какой бешеной скоростью колотится сердце. Несколько секунд он ещё не может прийти в себя, пытаясь успокоится от пережитого кошмара. Рядом на подушке лежат выпавшие из ушей наушники, на них по-прежнему играет какой-то плей-лист. Чуя берёт телефон в руки, чтобы проверить время — два часа ночи. Занавески не задёрнуты, но за ними обычная тихая ночь.       Сон. Это просто сон.       Никаких Дазаев и всего из ряда вон выходящего. Накахара поднимается с кровати, но ноги ощущаются ватными. Во рту пересохло и нужно было скорее выпить воды. Его всего колотило изнутри, но одно он знал точно, помимо того, что заснуть уже скорее всего не получится, — он никогда не будет вести себя так миловидно с Дазаем. Он не простит его. Ни за что и не в этой жизни. Что б ему ещё хоть раз пришлось переживать подобные кошмары…