Познакомимся вновь?

      Осаму не считал нынешний мир каким-то «новым домом» и, пожалуй, никогда не посчитает. Его разум всё ещё там, в здесь именуемом «выдуманном мире». Но ведь для него жизнь протекала там, значит как-бы оно там ни было, тот Дазай это и есть он. Смешно думать о том, что это самое простое из возможных пояснений происходящего для кого-либо в этой вселенной. Осаму на деле знает больше. Гораздо больше, просто для этого ещё не время.       Раскол его собственной личности был извечным вопросом всю его осознанную жизнь. А ещё тем, почему его можно было называть «неполноценным» человеком. Но, в пределах здравого смысла, с мышлением и идентификации внутреннего «Я» до этого всё казалось чуточку проще. Например, в какой-то отрезок своей жизни, он мог заявить сам о себе, как об умелом кровожадном мафиози ещё и в свои то пятнадцать. Ему бы не составило труда голыми руками свернуть шею любому, кто как-нибудь «неправильно» на него посмотрит. А здесь всё было иначе.       Дело было даже не в новой идеологии собственной жизни, мол, не убивать невинные жизни и всё оттуда вытекающее… Эта вселенная давила на и без того «расколотую» личность Дазая. Он изначально принял правила игры — жизнь в почти полноценной семье и прочее, что можно было бы спихнуть на молниеносную адаптацию, к слову, полезный навык, но если изначально Осаму думал, что решает осознанно подыграть, то теперь, чем больше проходило времени с «того случая», тем он больше убеждался в том, что выбора на деле у него и не было. Само по себе это не страшно. Но вот давящий факт, что выбора особо нет по сей день…       Ещё более простыми словами — эта вселенная и окружающие условия напрямую влияли на поведение Дазая не по его желанию. Это сравнимо с тем, как остаться в сознании после введения наркоза на операционном столе и ждать своей участи в виде понимания происходящего там, где «тебя» не должно быть, но и повлиять на это ты никак не можешь.       У Осаму возникали эти мысли не первый и, видимо, не последний раз, особенно при виде спящего Чуи на своей кровати. Правда, беря в расчёт последовавшую сцену с «псевдо лунатизмом», которая, очевидно, должна была внушать надежду на реальность «прошлого», но по какой-то причине происходило почти ровно наоборот. Дазай спросони отреагировал не сразу, подобный вид до боли в груди напоминал Смутную печаль, а тот факт, что Осаму «перехватил» чужое запястье — это никак не защитная реакция, это то, что было сделано интуитивно. То, что он делал множество раз, то, почему Чуя оставался жив.       Следующим, особо запоминающимся моментом, очевидно, стало чужое желание. Дазай обязательно будет это припоминать, как-нибудь потом, когда сам полностью осмыслит чувство, заставляющее лишний раз сдерживать искреннюю улыбку, чтобы такие моменты не портились подозрением на эмоциональную «маску» на лице, которая давно приелась Осаму в плоть.       Придумать какую-то нелепую отмазку утром, казалось, тоже было проще простого. Всё-таки, давно очевидно, что от местного Осаму ожидают подобных спонтанных выкидов, а это делало ряд таких ситуаций намного проще, несмотря на короткий грубоватый диалог на тему дверного замка. Пожалуй, подростку в такой ситуации должно было быть стыдно за то, что всё это слышал Чуя, но Дазай этого не ощущал. В тот момент он всё ещё считал «члена семьи» абсолютно чужим человеком, и это будет продолжаться всё его пребывание «здесь». Сейчас он в этом уверен.       Но и в тот день для Осаму всё не закачивается так просто. Ожидаемо, «серьёзный разговор» продолжается сразу же, как только входная дверь захлопывается за Чуей. К слову, сейчас был бы прекрасный момент, чтобы улизнуть за ним под предлогом «незнания Накахарой дороги», но такого расклада не подвернулось, к сожалению.       — Какого чёрта ты водишь в дом кого попало? — раздражение в голосе «отца» предвещает ещё очень нехилое продолжение конфликтной феерии.       — Он лишь зашёл за тетрадью, я уже сказал, — у Осаму стоял выбор между тем, что бы пойти умыться и заставить организм полноценно проснуться, и тем, что бы отправиться наверх в свою комнату досыпать. Выбор был очевиден, но по пути к лестнице его достаточно грубо перехватывают за предплечье.       — Сбавь тон и смотри в глаза, когда отвечаешь, — ах, что-то новенькое и даже почти интересное, если б не эта нотка самоутверждения в голосе. И в этом доме всегда так было? — Это с ним ты не пойми где шлялся всю ночь? А главное, как только совести хватило в дом тащить!       — С чего такие выводы? — словно бы почти незаинтересованно протягивает Дазай, ну вот ни при каком желании не воспринимая эту тему за что-то серьёзное.       — Дурачком не смей прикидываться, под утро меньше дверьми хлопать надо. Я так и не дождался ответа, помимо хлопающих глазок, где ты был?       — Вам бы тон сбавить, — бросает Осаму, совершив шаг назад, от последовавшей неудачной попытки подзатыльника.       — Да у тебя окончательно всё из головы повылетало!       Именно в этот самый момент из родительской спальни выходит мать, как-то уж больно многозначительно посмотрев супругу в глаза. Несложно догадаться, что такой повышенный тон было прекрасно слышно за не самой толстой стеной. Дазай приподнял брови, ожидая, что и эта женщина найдёт к чему придраться, но нет. Что уж наверняка скрывалось в этом взгляде, мало кому станет действительно понятно. Это не была злость, но и не была защита. Будь они на футбольном поле, этот жест можно смело принять за жёлтую карточку.       — Что-ж, раз Вы успешно самоутвердили своё непоколебимое эго, я пойду, — почти небрежно бросает Осаму, осознанно подлив масла в огонь. Может, этого чувства ему когда-то элементарно не хватало? Буквально «побухтеть» в «семейной» обстановке, ощутить этот жар наивной подростковой обиды и нарциссизма, без какого-то заумного и продолжительного плана действий.       — Две недели кроме школы ты из дома больше не выйдешь! — слышится где-то позади, но Дазай отмахивается от этого, как от надоедливой мухи.       На втором этаже, прямо ему навстречу, из комнаты выходит Ода, очевидно, только что проснувшийся от шума внизу. У него, на самом деле, почти всегда на лице в подобных ситуациях было всё написано, поэтому с фразой Дазай его опережает.       — Этот дом полон фриков, — изрекает он, не удосужившись остановиться, проходя до своей комнаты.       — Осаму, так нельз-       — Нельзя? Где благодарность, что я не выразился «ублюдки»? Ах, да, что я успел натворить? Явиться в эту вселенную! — слова так резко слетели с языка, что ещё чуть-чуть и Дазаю подумалось бы, что говорит вовсе не он. Подозрительное закипающее чувство ни с чего, отдалённо чем-то напоминающее моментное ребячество лет так в пятнадцать. Конечно, будучи в мафии, такие моменты приходилось тщательно подбирать, ведь мозг продолжал всегда неустанно работать, и его внешнее поведение зачастую отличалось от мыслей в моменте. Чёрт.       Дверь с силой захлопывается, а затем закрывается на несчастный замок.

***

      Тем временем внизу разговор был не закончен, напротив, он только начинался. Дверь на кухню была символически закрыта, а супруги сохраняли ровный тон в назревшей беседе.       — Мы говорили, что ты не должен на это давить, — женщина вздыхает, складывая руки в замок перед собой.       — Он обращается ко мне на «вы» по сей день, как к совершенно постороннему человеку, — начинает мужчина, но в этом высказывании его перебивают.       — Раньше ты сам преподнёс это как требование, неужели настолько не веришь в подсознательную память?       — Не сын, а сосед с улицы, ночью шляется не пойми где и не пойми с кем, приводит какого-то парня в дом и закрывается в комнате на замок. Закрылся с каким-то парнем, посреди ночи, — мужчина делает на этом акцент, всплеснув руками. — Он сделал замок, ты понимаешь? А если он опять возьмется за своё? Раз так давишь на тему его памяти, вспомни, какой суицидник сидит у меня на шее и творит не весть что!       — Здесь важно доверие, — женщина говорит вразрез с чужими фразами, подсознательно копируя слова врачей, но если так продолжится, то они начнут попросту перекрикивать друг друга.       — Мы ему все эти годы «доверяли», а он бросился под машину! Знаешь, какое мнение о нас гуляет по сей день? Я давал ему слишком много времени, за голову браться надо, а не носить розовые очки и распускать его поведение всё больше!       — Тебе не перевоспитать взрослого семнадцатилетнего человека. Даже в этой ситуации это всё равно не тот белый лист, на который ты рассчитываешь.       — О, нет. Это был именно он до проявления своих пагубных привычек. И не один родитель в здравом уме не погладит «взрослое» дитя по голове за такие выходки.       — С Одой ты не был так строг, — эта фраза заставляет на мгновение замолкнуть, чтобы подобрать более правильные слова.       — Потому что Осаму мой сын, — данный аргумент был немного неприятен, но имел своё место быть по мнению мужчины. Несмотря на то, что всю жизнь к Сакуноскэ мужчина относился как родной отец, где-то в глубине души грань мер воспитания к нему притуплялась. Можно ли назвать это чувством власти над тем, кто действительно приходится тебе родным по крови? — А ещё Ода не был таким взбалмошным, — он, наконец, садится за стол, предвещая более рассудительные мысли. — Осаму с детства демонстрировал этот свой умный взгляд, будто знает куда больше всех его окружающих. Но использует он тараканов в своей голове на крайне спорные и бездумные вещи, которые сами же его и закопают. Только убрав всю всплывающую дурь, можно было бы добиться результата.       Супруга молчит. В любом случае особо перечить никто и не собирается, в этих словах был какой-то своеобразный смысл, даже если и имеющий не самое верное направление.

***

      Учебная неделя не содержала в себе чего-то нестандартного для скучной повседневной жизни. Несмотря на запрет не посещать никакие места помимо дома и школы, к которым прибавилась нелепая приписка об ускоренном возвращении из учебного заведения, Осаму продолжал ходить пешком, дабы пройти именно той улочкой, где располагается Чуин дом, чтобы «не проводить», а использовать предлог «всё равно по пути».       На зло ли, или от собственной хотелки, которую ему в любом случае не может, по его собственному нескромному мнению, никто запретить, Дазай не намеревался спокойно проводить выходные дома. В любой другой ситуации — пожалуйста, с радостью, но явно не тогда, когда дни стали приобретать хоть какой-то смысл.       Сначала делай — потом думай. К сожалению, у Осаму так не получалось едва ли ни по природе своего мышления, однако, делая какое-либо событие не стратегическим планом, а, скорее, твёрдым намерением, в каком-то смысле с натяжкой это можно посчитать не самым обдуманным решением. Подгадав идеальный момент во второй половине дня, Дазаю удалось улизнуть из дома без определённого плана действий, за исключением места, в которое он направился.       Специально бродя по улицам самыми различными крюками до места назначения, Дазай старался развеяться. Не создать очередную видимость спокойствия и беззаботности, а хотя бы отчасти почувствовать это по-настоящему. Местные рамки уже сформировавшейся когда-то личности в этом мире давили, будто прутья клетки. И это началось с продолжительным общением с Чуей. Хотя, это, скорее, мимолётный факт, не подкрепленный теми же аргументами, вроде: почему и до этого он поддался роли школьника?       Бесконечный поток мыслей отвлекла пожилая женщина, продающая цветы возле остановки. Взгляд Дазая от чего-то сильно зацепился за эту картину, не давая просто пройти мимо, впрочем как и любые безделушки на пути. Чуя всегда говорил о том, какой у Осаму вечный бардак, а из немногочисленных вещей есть только рандомный хлам. Внимание привлекли к себе светло-голубые ирисы. Совсем как горящие глаза Чуи в те самые хрупкие и редкостные моменты открытого доверия. Доверия жизни, мелочи и мелочи, значащей больше какой-то там жизни.       Что-ж, плюсы в этой жизни определённо есть, как те, что парень с лёгкостью расплачивается купюрой, данной ему «родителем» фактически даром, не забирая сдачу. Возможно, где-то в сознании в этот момент всплывал образ того самого крутого момента с таким пафосным жестом, о котором подумал бы каждый уважающий себя подросток. А может и вовсе ещё совсем ребёнок. Судить о том, в каком именно возрасте Осаму стал получать дефицит событий, соответствующих тому или иному возрасту, сейчас уже казалось неактуально. А вот мысль о том, что на это продолжает воздействовать порядок нынешнего мира, не пришла вовсе.       Только сейчас Осаму достаёт из кармана телефон и решает написать Чуе, пребывая в настолько хорошем настроении избегания всего и вся, давящего на что-то, помимо собственных угод, что делает это, вместо того, что бы просто сразу заявиться на порог. На ходу то ли вспомнив, то ли сочинив что-то про надвигающийся дождь, он отправляет сообщение Накахаре, на которое получает ответ поразительно моментально. Отказы и колкости в подобном контексте почти никогда не играли никакой весомой роли. Это нечто обыденное, а порой, как сейчас, даже приятное.       Но затем вдруг происходит то, что заставило Осаму остановиться посреди тротуара, куда более осознанно сподвигнув вчитаться в последние сообщения, после которых контакт его заблокировал. Дазай всегда в чём-то проёбывался. Тихо, незаметно, перед самим собой. Даже, порой, выворачивал всё как задуманное, отказываясь быть честным самим с собой, ощущая тупую пустоту и жгучую черноту. Мысли приходили самые различные, но казались слишком абсурдными, без малейшего намёка то, что именно имел ввиду Чуя под «пиздаболом», если, конечно, не разбрасывался колкими словами. Накахара явно не мог вспылить из-за обыденных, пускай и надоедливых сообщений с его стороны. Дазай прокручивает в голове последние события, чуть нахмурив брови, когда вдруг где-то впереди мелькнули до боли знакомые фигуры.       До Чуиного дома уже оставалось на самом деле не так много, а с абсолютной точностью разглядев в силуэтах двух местных Акутагав, всего на секунду мелькает безумная, отчаянная надежда. Всякий хлам в карманах Осаму нередко становился полезным, несмотря на ворчание об извечной неряшливости от того же «прошлого» Накахары в его адрес. Огрызок карандаша и обрывок смятой бумажки. Буквы кривые и выведенные буквально на коленке. Записка отправляется в недры букета, скрываясь в зелёных листьях. Дазай выпрямляется и как ни бывало спокойно направляется навстречу.       Этот косой взгляд в свою сторону Осаму не оставил без внимания. На ряду со знакомыми лицами шли ещё два взрослых человека, но это никак не смутило Дазая, достаточно резко свернувшего к ним, вместо того, что бы пройти мимо. Неужели этот мир настолько тесен, или всё происходящее всё ещё простое безумие в его голове?       — Прелестный букет для очаровательной юной леди, — Осаму театрально склоняется, обращаясь к Гин Акутагаве.       В этом мире она выглядит совсем маленькой и хрупкой. Несмотря на то, что Дазай, вероятно, видел её примерно в этом же возрасте, в силу столь лёгкой одежды и, скорее всего, иных условий жизни, она выглядела ещё утончённее. Это не член Портовой Мафии, способный перерезать глотки и уворачиваться от пуль. Это просто девочка, которая очень нерешительно похлопала удивлёнными глазами, вопросительно взглянув на брата, прежде чем с запозданием робко принять букет. Но в обоих взглядах было что-то ещё. Что-то, чего сам Дазай не выдавал в своём, зато внутренне понимал, что хоть в чём-то он не ошибся.       Двое взрослых торопят их идти, не шибко обратив внимание на цветы, по крайней мере на первый взгляд. А вот знать бы, сколько эмоций и мыслей пронеслось в голове у Рюноске… Такое можно подметить лишь по незначительно мелким действиям, которые простому смертному не уловить в такой ситуации. Дазай никогда не относился к простым смертным.       Осаму кивает, как ни в чём ни бывало, и для вида идёт дальше по дороге. Он почти физически ощущает острый взгляд себе в спину, но всё ещё находит это более чем хорошим знаком, какие бы отношения их ни связывали в этом мире.

***

      — Если будешь так выворачивать голову, на тебя будут коситься и обычные прохожие, — шепчет Гин своему брату, когда они отошли достаточно далеко от «знакомого прохожего». Рюноске хмурится, но поворачивает голову вперёд, едва ни споткнувшись о бордюр.       — А какого чёрта он здесь это вообще… — бурчит он, перебиваемый очевидностью сестры.       — Живёт, они же с Чуей одноклассники, — она легко пожимает плечами. Пусть Гин и не была свидетелем всех выяснений «великих скелетов в шкафу репетитора — Дазая Осаму», но в суть то она была посвящена!       — Этот букет выкинешь в ближайшую мусорку, — Акутагава звучно фыркает, успевая предугадать вопросительную реакцию сестры: — в нём запросто окажется бомба замедленного действия.       — Ну это уже слишком даже для тебя! — Гин демонстративно прижала букет ближе к себе, вдохнув аромат синеватых цветов. — У вас личные счёты, надо было лично и разбираться, хоть прямо сейчас.       — Это издевательство, — цедит Рюноске, находя этот жест сейчас в какой-то степени даже унизительным. Дазай знает, на каком моменте они поставили точку в репетиторстве, а сейчас, встретив лицом к лицу его вживую, просто дарит цветы его сестре?! Это даже не беря в расчёт ситуацию, сложившуюся у них с Чуей! Или всем в этом мире резко память поотшибало?! О, он бы многое сказал Дазаю, очень многое, не будь это настолько неожиданно и вообще… неестественно?       Тут Акутагава тормозит себя на мысли о Чуе. Дазай шёл им навстречу. А они шли от Чуи. Чёрт побери, с какого момента Рюноске стал походить на параноика?! С одной стороны будто очевидно, а с другой… Это просто район, по которому ходи хоть вдоль, хоть поперёк, но… Слишком много «но». Слишком много каши в голове. Акутагава чётко понимал, что Чуя не в лучшем состоянии прямо сейчас. Предупредить, если его догадка верна — неплохо. А вот навести суеты на больную тему, если он сам себя накрутил — вот это очень плохо.       В конце концов это почти не его дело. Почти. Уже сидя в автобусе, он продолжал мариновать эту мысль. Его мрачность, помимо, очевидно, сестры, успели отметить оба родителя. Просто блеск.

19:24

Я видел Дазая несколько минут назад.

      За время печатанья это сообщение в глазах Акутагавы потеряло всякий смысл. Он не ожидал, что ему хоть что-то на это ответят, но верил, что от просто сказанного ему самому станет легче. Только фига с два это работает. 19:24 : 0 И что там он?       Ацуши как обычно не выходил за рамки ожидаемого ответа. Далее наверняка последует что-нибудь, типа: «а ты там что?».

19:25

Подарил Гин букет цветов.

19:25 0_0 А ты что?       Бинго. Как и предполагал Рюноске, разговор ни о чём и в никуда. Как в детском саду, ей-богу. Говоря информацию, нужно преподносить какой-то вывод, а не… это. Хотя, иногда казалось, что в такие моменты Накаджима на том конце связи тут же берёт попкорн в руки, ожидая дальнейшего развития. В этот раз его обломают.       Правда, когда речь заходит о Чуе, Ацуши чудесным образом удаётся убедить Акутагаву в важности этой неважной информации. На вопрос «зачем» прилетел тысяча и один бредовый аргумент. Рюноске в некотором роде теперь кажется, что весь мир крутится вокруг этого проклятого Дазая. Акутагава никогда не участвовал в «интрижках», а теперь чувствовал себя их основоположником. Но, несмотря на всё это, написал об этом Чуе. Просто впервые увиделись вживую. Просто букет. Просто прошли мимо. Всё ведь должно быть «просто»…

***

      Дома Рюноске удаётся чудесным образом уговорить сестру выкинуть этот букет с аргументами, начиная от «мало ли с какими помыслами этот веник мог отдать такой, как Дазай», заканчивая бомбами, ядом и прочей ересью, которая могла идти в комплекте под листиками.       — Старость тебе не к лицу, даже бабушка до таких подозрений не доходит, — Гин почти с сожалением смотрит последний раз на цветы, прежде чем они ни оказываются грубо засунутыми в мусорное ведро, под накопившееся неразличимое бормотание под нос. — А так не выражается уже дедушка, — так интересно от кого она научилась читать по губам.       Тем не менее, она понимает такое до боли знакомое поведение. Когда Дазай оборвал с ним связь, Рюноске ходил мрачнее любой грозовой тучи, сигнализирующей приближение шторма. Он ведь и поверил в это не сразу, а после этого так никому и не сказал, что именно репетитор написал, что это так сильно на нём сказалось. Поэтому Гин ничего не остаётся, как плавно провести рукой по напряжённым плечам брата, а затем сделать всё, чтобы отвлечь его от этих мыслей. Хотя бы на этот вечер, всего несколько часов спокойствия и «семейного» времени.       Но, увы, этого оказывается недостаточно. Акутагава чётко осознаёт это, ворочаясь почти всю ночь в кровати, не в силах контролировать мысли. Он отпустил, отпустил это, эту ситуацию, он принял правду так, как она всегда должна была звучать, но почему-то это не делает его в своих же глазах менее скользким. Это было почти пол года назад, а сегодня он был так близок к Дазаю вживую, что теперь это сковывает все внутренности, крича о том, что он упустил сегодня что-то важное. Дазай. Дазай, который за последние сутки стал максимально неоднозначной личностью, разве что во всех глазах по-разному.       Почти на ватных ногах Рюноске направляется на кухню за стаканом воды. В окнах уже видно, как небо становится голубоватым, а на горизонте алеет полоска рассвета. Сейчас находиться наедине с собой становится всё сложнее. Мыслительный процесс не прекращается даже в, казалось бы, уютной атмосфере чуть продувающей открытой форточки, встающего солнца и абсолютной тишины. Легче не становится и от глотков воды, которые застревают в горле и грозятся вот-вот вывернуть Акутагаву наизнанку.       Бездарность.       Вместе с этим всплывшим в памяти словом взгляд невольно устремляется к дверце шкафчика под раковиной, где в мусорном ведре всё ещё лежал злополучный букет. Под действием необъяснимого импульса Акутагава заставляет себя подойти и снова посмотреть на помятые цветы. Сейчас он уже не может связаться с Дазаем, да и что бы он сказал? Абонент заблокировал его после того самого сообщения. Но, в любом случае, это каким-то образом продолжало сковывать Рюноске.       Бездарность.       Что он сделал не так? Или что должен был сделать, но не сделал? Может оно и к лучшему. Дазай был сильным «учителем», кем бы он там ни был на самом деле. Рюноске проникся глубоким уважением и ловил себя на мысли, что, окажись тот его ровесником, его мнение со стороны «ученика» о Дазае никак не поменяется. Эта деталь была почти не важна, лишь в ситуации Чуи возраст играл куда более серьёзную и пугающую роль, нежели в этой слепой паутине самоугнетения Акутагавы. Ему не хотелось сейчас думать ни о чём кроме этого. Он просто оказался слишком плох, а эта встреча вживую — дурацкая насмешка судьбы. Напоминание Рюноске о его личном промахе. Ни здравствуйте, ни до свидания. Может, оно и к лучшему, так в некотором роде проще.       Бездарность.       За его мелкие ошибки от занятий с ним и отказались. Он упорно не хотел сравнивать себя с Чуей, а уж тем более говорить с ним на эту тему, спрашивать как обстоят их занятия, сопоставлять количество его промахов и своих… Он и не говорил. О своей жалкости. Да и после сегодняшних подробностей чужого положения, этот разговор не состоится никогда. Акутагава будет гнить в бездне своих мыслей без возможности совершить глоток воздуха, и он виноват в этом сам.       Удар.       Светло-голубые лепестки посыпались от резкого соприкосновения со столешницей. Листики задрожали, а хватка на связке стеблей стала крепче. Акутагава действительно после случившегося не стал искать другого репетитора. Неужели такой скептик, как он, надеялся на какое-нибудь чудо? Да нет, он же самостоятельный, он сам во всё горазд, ему просто никто не нужен в помощь.       Бездарное ничтожество.       Удар за ударом букет всё больше превращается в безжизненный веник. Рюноске с отчаяньем от собственного бессилия продолжает эти действия, пока ни задумывается о том, что бы никого не разбудить, и ровно в этот момент задевает цветами свой недопитый стакан воды. Тот с треском разбивается об плиточный пол. К тому моменту большая часть лепестков валяется там же и на столешнице, а сам Акутагава совершает над собой усилие, чтобы разжать покрасневшие пальцы. Он просто творит какое-то безумие. Для результата нужно не это, нужно действие.       Он глубоко дышит. Его переполняла смесь восхищения и презрения к самому себе. И это убийственное сочетание. Рюноске прокашливается, на мгновение ему кажется, что в помещении стало слишком душно, но почти сразу берёт себя в руки, в попытке сохранить остатки подобия на тишину.       Нужно достаточно быстро всё прибрать, чтобы в таком виде никто из членов семьи его не застал, иначе возникнут соответствующие вопросы. В первую очередь он убирает осколки стакана, которые к небольшой радости оказались вполне крупными, но вдруг под одним из них виднеется нечто белое и не похожее на лепестки цветов. Посмотрев прямо сквозь стекло, которое в своеобразной манере увеличило чуть смазанный от воды, но читабельный криво выведенный текст, Рюноске свёл брови к переносице.       Из небольшого ступора его вывели едва слышимые шаги в сторону кухни. Акутагава тут же собрал этот последний осколок, а потрёпанный кусочек бумаги засунул в карман домашних брюк. У двери, пожалуй, к относительному счастью, нарисовалась фигура сонной Гин, оценивающим взглядом проходящейся по комнате.       — Так и думала, что эти цветы не дадут тебе спать, давай я их прямо сейчас на улицу вынесу? — вопреки серьёзности слов она тут же зевнула, да и в целом её вялый вид свидетельствовал о том, что проснулась она словно не до конца. Рюноске на выдохе отвергает эту затею и уверяет, что сделает всё сам. Гин даже и не думала больше задавать вопросов по поводу букета, лишь уточняет про треск и не поранился ли Рюноске. Получив почти честный ответ про разбитый стакан, она улыбается: — значит на счастье.       После очередного зевка она призывает брата как можно скорее возвращаться спать после небольшой уборки, ведь любую помощь он категорически отверг. Теперь он вновь остаётся один на один со своими мыслями, подкрепляемыми такой странной и такой противоречивой запиской с номером телефона на одной из сторон, а на второй с текстом, явно выведенным от руки: «Если мы знакомы, свяжись со мной».