Познакомимся вновь?

      После своего ночного кошмара Чуе больше так и не удалось уснуть. Поток тревожных мыслей окутывал его невидимой дымкой, заставляя сосредотачиваться на дыхании, чтобы банально не испустить дух в собственной кровати от удушья. Внимание неоднократно было приковано и к злосчастному окну. Накахара ощущал себя маленьким ребёнком, и вот-вот, как только он закроет глаза, там, в его неведении, воплотится его кошмар.       С первыми лучами солнца парень перекочевал на кухню, заварив вместо привычного чая крепкий кофе отца. Голова ощущалась безумно тяжёлой, отдалённо напоминая чувство похмелья после бурной пьянки. С чего он вообще может сравнивать с этим ощущением?       Затем Накахара не может определиться хорошо ли то, что читать входящие сообщения он начал только сейчас, или плохо, потому что лучше б было вообще не вспоминать о существовании телефона. Сообщение от Рюноске звучало как несмешная шутка. Чуя по несколько раз внимательно перечитал текст, сильно сомневаясь в своей «трезвости». Этот Дазай… Почему всё на свете теперь сводится к нему?! Цветы, направление к его дому… Накахара готов на этом моменте смириться со своей невменяемостью. А точно ли то был сон? Всего пара малюсеньких деталей отделяет вымысел от реальности, и это всё меньше походит на совпадения. Вдруг Чуя мог быть под какими-нибудь веществами и помнить реальные события слишком искажённо, спихивая это всё сейчас на сон?       Нужно собраться, несмотря на то, что логические объяснения исчерпаны. Зачем только Чуя в прошлом связался с этим человеком и вляпался по самое не хочу, ещё и заработав какой-то мозговой сдвиг?       Я не сумасшедший. Я — это я.       Почему-то вновь складывалось такое впечатление, что Накахара где-то это слышал. Убеждал себя чужими утверждениями. Слишком, это всё уже слишком.       Весь «оставшийся» день Чуя провёл в своей комнате, так и не сомкнув глаз до самого вечера. Выходил лишь в паре попыток взять что-нибудь поесть, но, прогипнотизировав пару минут холодильник взглядом, возвращался в свою «норку» ни с чем. Совсем ненадолго удавалось отвлечься, взяв лист бумаги и карандаш, но впоследствии перечёркнутый напрочь набросок только отдавался какой-то новой колкостью в груди, заставляя отчаянно класть голову на стол и бездумно пялиться в одну точку. Лишь с помощью своих таблеток к ночи удалось уснуть, но и тут организм сыграл злую шутку, вынудив резко распахнуть глаза в четвёртом часу ночи от быстро колотящегося сердца. Накахара был уверен в том, что пережил новый паралич, несмотря на принятое лекарство и на то, что он этого не помнил — ощущения были слишком схожими. Беспамятство на самом деле не так плохо.       Чуя ощущал, что веки слипаются от желания продолжить сон, но сознание упорно отказывалось принимать это к сведению. Справляться со своими эмоциями нужно было самостоятельно. Превышать дозу препаратов вновь — опасно. Хотя, может, он уже и к ним выработал привыкание, раз они так неэффективно стали действовать. Огай убьёт его, если узнает об этих подозрениях.       Завтрак с родителями прошёл напряжённо. Вокруг нависла не самая лёгкая атмосфера молчания, будто бы всем было что сказать, но все молчали. Учебный день должен был избавить от посторонних мыслей, если бы не одно очевидное «но», из-за которого Чуе уже сейчас всё ещё кусок в горло не лез. Довести себя до голодного обморока? Как жалко.       Ещё одной омрачняющей мыслью было то, что родители скорее всего думали, что на Чую так повлияла встреча с Акутагавами. Это фактически было не так, но чтобы опровергнуть это, нужно было придумать другую причину, потому что правда звучала слишком неготовой к официальному оглашению. Чужие ложные догадки порой играют на руку, не так ли? Значит, пусть будет так.

***

      Дазай перед всеми «родственниками» в доме показывался мрачнее тучи. К сожалению, не только ввиду своего наигранного протеста из-за последнего «неудачного» разговора с отцом. К слову, как ни иронично, в субботу после его «псевдопобега» прямо на пороге его встретил Одасаку. Но кроме многозначительного взгляда ни один из них не проронил ни слова. Интересно, за это время Дазая пришлось прикрывать? Потому что самому ему всё равно, но ведь если пришлось, то Ода с большей вероятностью сделал именно это, бескорыстно не ожидая никакого «спасибо», что само по себе отнюдь не в духе Дазая. По крайней мере сейчас.       Утром понедельника Осаму едва ни проспал, не собираясь по напрасну просыпаться ни свет ни заря. Он чувствовал эту тонкую грань между напущенным отказом от своего внимания с чужой стороны и тем, когда произошло что-то более серьёзное, что-то, когда стоит отложить маску дурачества в сторону. С изначальной точки зрения Дазай был серьёзен с самого начала, в попытке понять, что с этим миром не так и что сталось с Чуей в местных реалиях. Может, он копал не в том направлении? Даже если и так, теперь маскировать всё непринуждённым общением было дважды бесполезно. Что-то задело Чую за живое, и Осаму предстоит выяснить, что именно.       Подобная ситуация навевала смену толики настроения в, как сейчас уже казалось, далёком прошлом. Дазай всегда знал, когда можно продолжить нести чушь, провоцируя в свою сторону тонну раздражения, нецензурной лексики и нередко попытки нанести удар иногда удачные. Это было похоже на игру. Но всегда наступал такой момент, когда нужно было молча присесть рядом, не скрывая естественный мрачно-опустошённый взгляд и сказать что-то прямое, без прелюдий, без загадок, просто… искренне.       Почему-то сейчас всё казалось в разы сложнее, хотя должно было быть совсем наоборот.       Уже в школе Дазай не изменил своего выражения лица, когда застал Накахару сидящим за партой с Достоевским на другом конце кабинета относительно той парты, за которой последнюю неделю сидели сам Дазай с Чуей. А ведь раньше загаданные «желания» стояли выше всяких разногласий. Видимо, либо в данной вселенной это правило не успело приобрести своей могущественной силы, либо всё настолько плохо.       Весь урок Осаму думалось, какого чёрта именно Достоевский?! Из стольких вариантов, раз уж на то пошло, Чуя оказался падок на самую мутную фигуру в этом мире. Нельзя не отметить, как пристально Дазай за ними наблюдал всё это время, не то в попытке выведать что-то для себя, не то интуитивно предчувствуя какой-то подвох. Скользкое чувство, поедающее изнутри.       Более того, пришлось гадать, не показалось ли Осаму, что Чуя как-то похолодел, хоть и не удостоил его даже взглядом? Вообще, в целом Накахара выглядел неестественно помято. Какое-то более бледное лицо, видимые мешки под глазами, более небрежно завязанный хвост, а Дазай то знает, как «мисс вселенная» следит за своим внешним видом. А вот первые два факта подозрительно вызывали схожесть с повседневным видом Фёдора… Нет, это уже совсем бред. Думая в таком направлении, можно легко свихнуться.       Дазай гонит эти мысли прочь, но на смену им приходят не менее тяжкие. «Пиздабол». Какое громкое слово было напечатано последним в сообщении перед блокировкой со стороны Чуи. Дазаю искренне был любопытен скрывающийся здесь смысл. Начиная гадать, легко было уйти в бесконечность ветвей исходящих и последующих событий.       Возможно, впервые урок, проведённый в своих мыслях, не кажется целой вечностью, и к реальности возвращает звонок, оглашающий его завершение. Стоило Осаму возвратить взор на парту, за которой сидел Чуя, так его уже след простыл. Но, по крайней мере, Фёдор всё ещё спокойно складывал учебники в рюкзак, а значит они не ушли вдвоём. С каких-то определённых пор Дазаю стал сильно важен этот фактор, но, естественно, всё списывалось на меры предосторожности.       Последующее времяпрепровождение можно было охарактеризовать как самые настоящие кошки-мышки. С самого начала Дазай сомневался, как начать разговор грамотно и не напороться на острые штыки вслепую, но эти детские избегания Накахары поставили новую основную цель — поймать его, в целом. Фигура Чуи растворялась с каждым звонком на перемену и появлялась ровно со звонком на урок, юркая в самый дальний угол класса, специально с кем-то уже сидящим за партой. Вначале Осаму внутренне печально усмехнулся, находя в таком поведении нечто умилительно-смешное, но, когда, обходя всю школу за каждую перемену, он его так и не находил, это создавало своеобразную проблему. Номер телефона Осаму у него был в чёрном списке, а сам себе Дазай не простит, если так и не разведает обстановку. Его единственная возможность так нелепо водила его за нос, что становилось по-настоящему обидно, до горького привкуса на губах и похолоделых кончиков пальцев.       Осаму пришлось крайне постараться, чтобы на одном из уроков сесть ближе к двери и со звонком шустро перехватить беглеца, преградив ему путь в самых дверях. Накахара, понятное дело, постарался всё равно обойти, не поднимая глаз, но с чужой настойчивостью у него ничего не вышло.       — Чуечка, не соизволите ли просвятить несчастного смертного, чем он вызвал ваш сногсшибательный вселенский гнев? — Осаму старался найти баланс прямоты и лёгкости, но как только голубые глаза, полные чистой ненависти, наконец взглянули ему в самую душу, он уже ни в чём был не уверен.       — То, что до тебя туго доходит — не моя забота. Я сказал отвалить или я сломаю тебе запястье, — цедит Накахара, акцентируя на том, что в большей степени именно рука Дазая, опирающаяся на дверной косяк, преграждает ему путь.       — Чуя, — Осаму делает глубокий вдох, не желая говорить что-то действительно ценное в такой обстановке, когда ещё и есть всего пара секунд, пока кто-то ещё ни направится к двери, чтобы выйти. — Я действительно не… — впрочем, Накахара избавляет Дазая от бремени сокращения пламенной речи до двух предложений, не дав закончить даже их. Он с грубой, присущей настоящему Чуе силой сжимает чужое запястье и резко заворачивает его назад, вынудив Осаму наклониться и отшатнуться. Требуется всего мгновение, чтобы заметить, как сам Накахара выглядит так, словно обжёгся от этого прикосновения, поспешно удаляясь в коридор и скрываясь в толпе школьников.       Запястье Дазаю определённо не сломали, но сустав звучно так хрустнул, оставляя за собой тупую неприятную боль. Пока Осаму «оправлялся от ранения», он услышал за спиной глухой смешок, принадлежавший никому иному как Фёдору. Дазай медленно повернулся, проследив за выходящей из кабинета фигурой. Несмотря на свою «осторожность», теперь он вдруг зацепился за действительно последнюю ниточку, ведущую к ответам.       Осаму неосознанно, во вред себе, крепко сжал пальцы раненой руки на лямке рюкзака и быстрыми шагами покинул кабинет. В коридоре, лавируя меж толпы школьников, он догоняет Достоевского. Правда, не успел он до конца подавить свою гордость и хотя бы то раскрыть рот, как получает бесстрастный ответ:       — Я ничего не знаю, — звучит спокойный голос, шаг не сбавляется, а сам Фёдор смотрит вперёд, словно бы вовсе не к нему обращается.       — Он что-то сказал тебе на уроке, — слова слетают с уст раньше, чем Осаму успевает подумать, насколько по-детски это прозвучало. Даже откровенно глупо, но именно к этому его толкало какое-то внутреннее необъяснимое отчаяние.       — Уследил за одной фразой за весь день? То-то я думаю запахло жаренным, а это ты взглядом дырки в спинах просверливаешь, — Достоевский заворачивает к лестнице, очевидно, не желая продолжения диалога.       — Краткость сестра таланта, так что… — в следующее мгновение Дазай почти врезается в чужую спину, резко остановившегося собеседника и соизволившего обратить на него свой взор.       — Он спрашивал карандаш, — всё также ровно отвечает Фёдор, продолжив спуск к лестничному пролёту меж этажами. Он останавливается у окна, оперевшись на подоконник, вздохнул где-то про себя, наблюдая за шаркающим по ступеням следом Дазаем. — А ты, видимо, сильно обидел мальчика.       Осаму от этих слов едва сдерживается, чтобы открыто не скривиться.       — И ты знаешь причину? — лишь отчасти эта фраза звучала вопросительно, потому что Дазай и так в этом был просто уверен.       — Нет, — вопреки ожиданиям Достоевский неоднозначно жмёт плечами, — понятия не имею, — подкрепляет он и с одной стороны походит на издёвку, а с другой признаков сарказма в голосе не наблюдается. Сухой факт. — Но тебе то уж явно положено это знать.       — Может быть можно обойтись без прелюдий? — прямо заявляет Дазай, ещё больше отказываясь осмысливать, что именно движет им в этот момент.       — Обычно ты их преданный любитель, — фыркает Фёдор, переходя на столь же «серьёзный» тон, под стать резкости собеседника. — Скажу лишь по старой дружбе: покопайся в своём прошлом, а то эти раскопки, похоже, начали раньше тебя самого. Если тебе, конечно, есть, где копать, — тон Достоевского звучит как-то нечитаемо, но что-то в нём намекает на то, что давать дельный «совет» ему даётся с трудом. С внутренней борьбой. С переступанием через себя.       — Чуя интересовался моим прошлым? — с несвойственной для себя прямотой слегка хмурится Дазай, не имея понятия, что в нём могло произвести такое впечатление на Накахару. Всё, за что он может сейчас уцепиться — совпадение отрезков времени. В тот день, когда Чуя его заблокировал, он видел Акутагав, что ещё раз навевало надежду на какую-то связь. Но что тогда могли знать они, чего, к примеру, от собственной «семьи» Дазаю не довелось узнать?       Достоевский подозрительно притих, наблюдая за мыслительным процессом Осаму, словно мог запросто прочесть его мысли.       — Ты знаешь, почему я говорю это тебе? — с особым нажимом произносит Фёдор, достигнув какой-то своей контрольной точки в этом диалоге. Дазай банально не успевает сочинить ответ, как эмоции на чужом лице меняются на открытое любопытство. — Так это правда?       Осаму хватает гордости не переспрашивать, что имеет ввиду Фёдор, но со следующей фразы он понимает, что внутреннее чутьё не подвело.       — Слухи не врали, и ты действительно потерял память? — Фёдор фыркает со смесью презрения и скрытой на тысячу замков где-то внутри стягивающей боли.       — Что ты ответил Чуе? — стараясь не обращать внимания на всплывший некогда полуфакт-полумиф, спросил Дазай. Он знал, что, к примеру, учителя были осведомлены его диагнозом после случившегося, но перед учениками молчали на эту тему, особенно при прямых вопросах. Хотя, по сути дела, интересоваться этим особо было и некому, а «одноразовые» заядлые сплетники быстро забыли об очередном поводе обсуждения.       — Это становится не так важно, Дазай, — лениво протягивает Достоевский, будто бы наслаждаясь чужой эмоциональной дезориентацией. — Как я уже сказал, копайся в этом самостоятельно. Я дал совет, который прошлый ты уже не заслуживаешь, поэтому будь благодарен, — Фёдором теперь движут какие-то особые чувства. Ещё с момента полусмерти Дазая он прошёл все стадии мучений от предшествовавшего отказа в свой адрес. Сейчас, убедившись в том, что перед ним фактически уже другой человек, его терзают мысли, что теперь уж точно нет возможности дать подзатыльник тому мудаку. Нынешний Осаму просто не будет понимать, чем нажил такое отношение. Может, оно и к лучшему, пусть больше не будет знать никогда о том, что между ними было. А может и не было, кому теперь судить?       «Поэтому упоминания об этом сотрутся с лица Земли», «Я скажу забыть об этом, и мы забудем, идёт?» Кто же знал тогда, что эти слова со временем обретут настолько прямой смысл. Более того, двое могут хранить тайну, когда один из них мёртв. Почти смешно, ведь Осаму буквально похоронил свои воспоминания, о которых узнать можно лишь от Фёдора. Фёдора, внутри которого тогда вспыхнул жаркий огонь, впоследствие сжёгший его без остатка примерно в этот настоящий момент. Теперь он тоже будет своеобразной могилой, скрывающей в себе так много ценного, но бессмысленного для кого-либо кроме себя. И ведь это далеко не всё — у Дазая всегда была уйма скелетов в шкафу, которыми он ни с кем не делился. Собственная скрытность сейчас его и губит. Поделом.       Дверь на лестницу в очередной раз распахивается, только теперь за ней является знакомая фигура Николая, спускающегося по ступеням прямо к ним. Он здоровается с обоими, но, что-то оживлённо рассказывая, увлекает дальше за собой лишь Достоевского, бросившего последний многозначительный взгляд на Дазая.       А может, пускай сочтёт совет как благодарность за этого человека, который теперь всегда под боком. Уж каким интуитивным лешим Осаму, уже будучи без памяти, удалось одним своим действием свести этих двоих, они всё ещё не квиты. Дазай говорил, что всплывёт загадочная «причина номер два», почему он вообще когда-то предложил начать нечто вроде отношений. Сложных отношений. Однако, теперь, по всей видимости, за ним останется этот должок до конца жизни из-за чёртового беспамятства.

***

      Остаток дня Дазай с трудом провёл в холодном наблюдении, убеждая самого себя в том, что чтобы там ни вскрылось для Чуи, ему нужно время остыть. Осаму никогда не считал себя хорошим человеком, как бы сильно ни старался построить внешнюю иллюзию этого. Похоже, даже другая версия его самого здесь была ничуть не лучше. Он натворил явных дел, начиная со «старой дружбы» с Достоевским, заканчивая чем-то, что сейчас спровоцировало Чую. Чую, с которым по сценарию его памяти они только познакомились всего лишь около месяца назад.       Осаму не стал до конца отметать мысли, что это что-то напрямую связанное с Накахарой. Ведь с долей вероятности местный Дазай мог бы знать Чую, только вот пока неизвестно каким образом. Отсутствие социальных сетей и контактов отметали этот вариант. А с ещё более интересной стороны можно подумать, что Осаму слишком много на себя берёт и в прошлом просто был каким-нибудь головорезом под прикрытием, что уже больше в духе его подростковых лет, и, очевидно, такой вскрывшийся факт оттолкнул бы кого угодно.       Дверь в библиотеку тихонько открывается, горящий в ней пускай и тусклый свет, но слепит Дазая, поэтому он чуть задерживается в проходе. На диванчике обыденно сидел Ода, по внешнему, слегка сонливому, виду собиравшийся вскоре отправиться спать. Он поднял глаза на младшего брата и, как ни странно, в них уже можно было уловить нечто вроде: «что стряслось на этот раз?». Учитывая, что диалог ещё даже не начался, это должно было бы пристыдить кого угодно, но, по всей видимости, явно не Осаму.       — Не делай такой вид, ты же рад мне? — протягивает Дазай, вальяжно пройдя к соседнему креслу и непринуждённо на нём развалившись.       — Более чем, — кивает Ода, отведя взор обратно в книгу, но не переключив туда же своё внимание. — Выкладывай, последнее время ты витаешь в своих мыслях больше, чем обычно.       Осаму тихо фыркает, посмотрев куда-то на мыски своих ботинок. Он почему-то ожидал немного не этого.       — Расскажи всё, что тебе известно обо мне, абсолютно всё, — следует совсем коротенькая пауза, Ода только собирается ответить, как Дазай перехватывает его мысль: — Если есть что-то, хоть что-нибудь, о чём мне никто не договаривает, я могу спросить это только у тебя, с уверенностью, что не будет никакого вранья. Я помню все эти подачки во благо, но сейчас правда стала куда важнее, чем до этого, — Осаму прикусывает губу, его поза уже не выглядит столь же расслабленно. Он сам дивится своей отчаянной прямолинейности, но в данный момент это кажется самым быстрым способом всё узнать. Перед Одой по его собственному мнению ему нечего терять, он не чувствует подвохов и необходимости осторожничать. Пускай это однажды выльется ему боком, пускай он об этом пожалеет, но убедится наверняка в реальности такого исхода.       — Даже не поделишься, откуда возникло такое недоверие? — сегодня Ода кажется чуть более серьёзным, чем обычно, но фразу окутывает толика неподдельного беспокойства.       — Пока нет, — коротко отзывается Дазай, чуть хмуря брови.       — Я не смогу помочь, пока не пойму проблемы, — некоторые сомнения по поведению Дазая уже успели закрасться ему в голову. — Ты всегда непредсказуем, и я стараюсь не лезть тебе в душу, но если происходит что-то серьёзное, мне не хотелось бы наступать на те же грабли.       Осаму понимает, о каких граблях идёт речь. В своих реалиях он сам когда-то потерял Одасаку. Он пережил буквально зеркальную ситуацию, а здесь… здесь это чувство утраты испытал местный Ода по отношению к Дазаю. Это ведь беспокойство?       — И ты знаешь, что мне не хочется поднимать вопросы твоего поведения, потому что это бессмысленно, потому что я тебе доверяю, но я тоже волнуюсь, когда молчание тянется так долго, — Ода заканчивает, внимательно посмотрев на Осаму, которого в свою очередь что-то очень метко кольнуло. Он всё это время понимал, что по сути обращался к Одасаку здесь с конкретными вопросами, а на всё остальное попросту не хватало времени. Он приходит, когда ему что-то нужно и прежде это было в порядке вещей, пока близкую этому тему ни затронули напрямую.       — Нет-нет, всё намного проще, — защитная улыбка тут же мелькает на губах Дазая, а плечи расслабленно опускаются. — Просто есть люди, которые, скажем так, знают обо мне чуть больше, чем я ожидал. Так что имеет смысл тоже узнать о себе чуть больше, верно?       — «Эти люди» не рассказали тебе сами? — Дазай отрицательно мотнул головой.       — Один стремится от меня отделаться, а второй почти сломал запястье, — Осаму скрещивает руки на груди, едва воздержавшись от закатывания глаз. В этот же момент раздаётся приглушённый смешок.       — Это уже больше похоже на тебя, — констатирует Ода. — Тогда с чего ты взял, что тебе не соврали?       Дазай задумывается всего на мгновение, прежде чем отмести эту мысль. Достоевский сам по себе мог бы так поступить, но лишь в том случае, если бы основная ситуация не была завязана на Чуе. Даже если бы они с Накахарой имели что-то общее до этого, то второй знал бы об этом изначально. А тут будто что-то вскрылось неимоверно резко. Мог ли Фёдор наговорить что-то Чуе? С одной стороны мог, но с другой этому нет весомых причин и не было бы смысла давать «совет», если, конечно, он не ложный… Но это по-прежнему было не совсем в его духе.       — Этому тоже есть своя причина, — размыто отвечает в итоге Дазай.       — Что-ж, раз ты столь уверен, — Одасаку протягивает каждый слог, но Осаму улавливает какую-то поддельную интригу.       — Может что-нибудь страшное? — наконец не выдерживает Дазай. — Что-то плохое в моей жизни? Воровство? Аферизм? Наркомания? Покушение? Убийства? — судя по тому, насколько изменилось лицо Оды, где-то Осаму всё же перегнул.       — Прежде всего, ты хороший человек, — с определённым нажимом произносит Одасаку в силу своей сдержанности перед услышанным. Это словосочетание не нравится горе-суициднику, оно режет слух. По собственному мнению, Дазай может стремиться к этому, но уже никак не стать хорошим человеком. — Что тебя вообще побудило к таким мыслям? Полагаю, родители не в курсе, и ты знаешь, что я это не одобряю, но осмелюсь сказать, что сейчас это к лучшему.       — Если ты заучил вопросы того психотерапевта, это не значит, что я буду на них отвечать, — Дазай, откровенно говоря, надулся, играя с огнём с манерой детского поведения. — Мне… мне всего лишь нужна помощь, а не сборник очередных нотаций.       — А разве это не помощь? — ответ всё ещё не нравился оппоненту до такой степени, что его хмурое насупившееся лицо едва ни переходило в гримасу. — Осаму, если бы я хотел поговорить о твоём поведении, сопровождая это сборником нотаций, то начал бы минимум с твоих сбеганий из дома. Но не начал же. Зачастую человек сам не понимает, в какой помощи нуждается. Да, я не психотерапевт, чтобы ставить диагнозы, но как родному человеку, мне хочется понять твою точку зрения.       — В таком случае, — Дазай стискивает зубы, вспоминая нечто похожее где-то в далёком прошлом. В прошлом, где Одасаку уже никогда не будет. — Возможно, вообще не мне, а одному человеку нужна помощь, о которой теперь он не попросит или не знает об этом вовсе. И, чтобы узнать это наверняка, мне очень важно знать определённые детали своей жизни.       Дазай всегда удивлялся лёгкости, которая появлялась в разговорах с Одой. Этот человек не лез в душу намеренно, исходил из некой… заботы? Но, признаться честно, ему хотелось открываться по собственной воле. Дети любили его не просто так, а Осаму, похоже, навсегда останется одним из них.       — Близкому человеку или незнакомцу? — Ода подозрительно прищуривается, намекая на явный вопрос с подвохом. Дазаю не приходится долго думать над ответом, и он слетает как-то автоматически, но как-то слишком уверено:       — Полагаю, в каком-то смысле мне и предстоит это выяснить.       Повисает небольшая пауза. Её вполне хватает, чтобы устаканить собственные мысли. Несмотря на надежду о неком парадоксе, выяснить наверняка, является ли местный Чуя отголосками «оригинала» или нет, время ещё не настало. Дазай… он всегда знал чуточку больше.       — Не знаю, каким образом, но тебе всегда удавалось заглядывать в будущее, — наконец задумчиво произносит Ода, неторопливо поднявшись со своего места и пройдя к одному из книжных стеллажей. — На моём месте это можно было бы счесть за нечто жуткое, но, знаешь, я ни в коем случае не сомневаюсь в твоих словах, однако, не удивлюсь, если с беспамятством ты просто водишь всех за нос, — он чуть улыбается, ища что-то между книг.       — Неужели? Даже врачей? — Осаму выгибает бровь, иронично фыркнув себе под нос. Это высказывание его определённо интригует. Тем не менее ключевой смысл этого вопроса в том, что ни о каких врачах он разговоры не любит, а не о каком «доверии», как от пациента к докторам, даже речи идти не могло.       — Весь мир, Осаму. Настоящему тебе это не составило бы труда, если б ты этого захотел.       Настоящему… Ода даже не понимает, насколько метко это звучит из его уст. Хотя, может, как раз-таки понимает, чувствует что-то, что происходит на самом деле. Правда, после этого Дазай как-то сомневается в собственном существовании. Забавно, не так ли? Если есть другие версии его самого, то тут уж как вывернуть «оригинальность» в свою пользу? То, что произошёл некий сбой именно с ним или с ними не говорит ни о каких ярлыках копий и центра. Это ориентир вслепую, которому, возможно, нет конца.       Ода вдруг вытягивает из стопки плотно прижатых друг к другу книг сложенный в несколько раз листок. Он проходит ближе к Осаму, привлекая к себе его ещё более пристальное внимание.       — Это то, что было в крайне неаккуратно пришитом внутреннем кармане твоей кофты. В ней ты был в тот день, когда попал под машину.       Даже сейчас он не говорит «бросился под машину». Смягчает. Вот только к чему бы такие тонкости? Дазай не святой человек, но его тщетно пытаются убеждать в том, что и не плохой.       Одасаку отдаёт листок Осаму, возвращаясь в кресло. На контрасте с чужим любопытством он остаётся предельно бесстрастным. Отчего-то бегут мурашки по коже, когда Дазай разворачивает бумажку, обнаруживая текст, выведенный собственным почерком:

«Ода, очень прошу тебя сохранить мои записи, та самая синяя тетрадь мне ещё пригодится. Мой поступок не спонтанное решение, но и не запланированная выходка, могу сказать только то, что так просто было нужно. Ты обычно не одобряешь такие ответы, но у нас ещё будет время. Я знаю, что ты найдешь тот самый промежуток времени, когда будет подходящий момент вернуть прошлому мне частичку будущего, хотя в вашем случае всё полностью наоборот. Забавно использовать такой оборот речи, но «будущему» мне это пригодится. В моей жизни появится очень важный человек, я прошу тебя не позволить мне совершать глупости, любому незнакомцу или самому близкому человеку может понадобиться помощь, о которой он не попросит или не будет знать вовсе, я хочу помнить об этом в моëм прошлом и вашем будущем. Возможно я уже прошу о достаточно многом, но помоги мне вернуться в колею жизни. Пройдя этот огромный путь, оказаться в самом начале крайне интригующе, но также кажется просто невообразимым добраться сюда, к концу начала. Большое спасибо за всё, что ты сделал и ещё успеешь сделать. Для тебя я очень скоро вернусь. Всё будет хорошо».

      Осаму ещё несколько секунд делает вид, что дочитывает текст, на деле же осмысливая каждую деталь написанных слов. Истина никогда не была столь близка как сейчас. Даже в «прошлой жизни» Дазай не докапывался настолько глубоко, чтоб можно было примешать потоки времени, помимо коллапса многих вселенных и версий каждого из её обитателей. Якобы умелая игра слов выглядит по-детски очевидно, но гораздо важнее то, как с ним произошло то, что, собственно, произошло. Он же не отсюда, но, похоже, в будущем вернётся сюда. Словно личность, которой не должно было существовать.       В глаза также бросилось то, что минутой ранее Дазай действительно сам же сказал о человеке, которому нужна помощь, о которой он не…       — И что написано в тетради? — спрашивает Осаму, подняв сосредоточенный взгляд.       — Я её у тебя не забирал, — ответил Ода, чуть пожав плечами в подтверждение догадки о том, что он соответственно и не читал. Дазай воздерживается от давания оценки этому действию, ведь теперь нечто внутри подсказывает, что прошлый-будущий он это явно знал.       Затем проходит всего мгновение до того, как Осаму приходит одна обескураживающая мысль. К сожалению, он почти не сомневается в своей фотографической памяти, хотя сейчас очень хочется. Дазай даже не собирается сейчас предполагать, что написано в той тетради. Он резко поднимается на ноги и идёт к выходу из библиотеки.       — Спасибо, — как-то вскользь мелькает из его уст, потому что голова уже забита совершенно другим.       Чужой ответ звучит приглушённо где-то из-за спины. Дазай доходит до своей комнаты и сразу начинает рыскать по полкам. На первый взгляд в этом помещении царит полный хаос и беспорядок, именуемый «творческим». Впрочем, так оно и есть, поэтому Осаму до последнего не терял надежды найти синюю тетрадь у себя.       Реальность оказалась более жестокой, потому что в ином выводе синяя тетрадь, единственная ярко выделяющаяся некогда на его письменном столе, была той самой, которую он собственноручно впихнул Чуе в руки тем резким утром после бессонной ночи и благополучно забыл о ней. Та самая тетрадь, которую Накахара так ему и не вернул.