Познакомимся вновь?

      Чуе казалось, что он попросту не переживёт этот чёртов день. Мало того, что все выходные прошли как страшный ночной сон, он изводил сам себя навязчивыми мыслями, почти не спал, так теперь ещё и пришлось с головой окунуться в реальность близости Дазая к его жизни по сей день. Несомненно, он сам себя настроил так, что при виде этого человека его едва ни начинало трясти. На что ещё мог быть способен Осаму, если провернул такой откровенный пиздец? Но основной причиной такой реакции Накахары продолжало оставаться то, что ему надавили на самое больное — на беспамятство.       Насколько глупо было надеяться на то, что, учась в одном классе, Чуе удастся избегать своей «проблемы»? Да, по-детски наивно, но в первой половине дня у него это отлично получалось. Несмотря на всё сковывающее напряжение внутри, доходящее до сломанного в руке карандаша, Накахара упорно считал, что ещё чуть-чуть и это состояние пройдёт. Ещё чуть-чуть и он огородится и станет равнодушен, просто будет игнорировать существование этого человека, словно никогда ничего и не было.       Он клянётся, что чувствовал прожигающий взгляд в свой затылок на каждом уроке, но действительно всё пошло крахом, когда Осаму удалось обратиться к нему напрямую. Оглядываясь назад, Чуя совсем не ручается за свои действия — помнит только то, как внутри в тот момент всё похолодело, будто пелена заволокла взгляд, а затем уже то самое движение, которое «выворачивает» Дазаю запястье, и которое Накахара уже никак не мог предотвратить, действуя по инерции.       Чуя не до конца понимает, за что в итоге переживал больше: что безосновательно мог запросто что-нибудь сломать придурку, находясь в почти неосознанном состоянии, или что так ничего и не сломал, хотя стоило бы.       Его воротило от самого себя весь день. Дома вроде стало полегче, но поток мыслей не прекращался. Он всё время сводился в какой-то тупик раздувания из мухи слона, но раз за разом начинался сначала. Это ужасно истощало.       Накахара пытался отвлечься, но из этого выходил всё тот же дохлый номер. Ни рисование, ни решение задач, ни уборка не могли столь же плотно занять его мысли. Напротив: среди всей своей макулатуры Чуя обнаружил чужую тетрадь. Ту самую, которую Дазай всучил ему, выгораживая перед своим отцом. Самое сумбурное утро на его памяти. Кажется, в тот момент по пальцам Накахары прошёл электрический разряд. Правда, от какого именно чувства?       Похоже, Дазай ничуть не дорожил этой тетрадью, хотя, пожалуй, так можно было сказать и о большинстве его вещей в целом. В любом случае, сам он забирать, видимо, не собирался, а Чуе это не нужно и подавно.       — Если что отвечу, что выкинул, — строго буркнул Накахара себе под нос, уже откладывая предмет в сторону, но что-то его останавливает. — Чёртов Дазай, — он стискивает зубы, в очередной раз отмечая себе, что этот человек окружает его повсюду.       Чуя обессиленно откидывается назад, облокотившись спиной на тумбу, сидя при этом на полу. Несколько секунд бездумно пялится в потолок, а затем с каким-то необъяснимым усилием открывает тетрадь, начав пролистывать исписанные страницы. Вначале он обращает внимание лишь на почерк, особо ни во что не вчитываясь, но затем мелькает нечто настораживающе знакомое, и Накахара засовывает свою «гордость» куда подальше.       «Знакомый сюжет» — всё вертелось у Чуи в мыслях, пока он вдруг ни вспомнил. Чёртов эффект дежавю. Дело было не только в смысле написанного, но и в том, что сам Накахара когда-то записывал ровно то же самое. Это было ещё летом, когда он только-только «очнулся», проходил реабилитацию, находясь в больнице. В тот период у него каждую ночь были особо яркие сновидения. Тогда же психотерапевт советовал записывать всё это на бумагу, что Чуя выполнял с особой неохотой. Коё даже приносила какой-то его старый дневник, о записях в котором Накахара, естественно, ничего не помнил. Он не нашёл тогда в своих записях ничего интересного, поэтому после всех событий, включающих выписку из больницы и переезд, старый дневник был чёрт знает где, а от записей снов Чуя позже перешёл к их зарисовыванию. От письменных заметок у него на руках буквально ничего не осталось, но он помнил, как выводил ручкой на листе тот же сюжет, что и у Осаму в тетради, практически слово в слово.       Откуда это, чёрт возьми, у Дазая?       Брови Чуи стремительно сдвигались к переносице. Он никак не мог уловить связь. Мафия, перестрелки, больничное крыло, Арахабаки… Только сам Накахара называл так это нечто, вызывающее в нём кошмары, параличи и прочую дрянь со сном. К нему нельзя просто вот так взять и залезть в голову, верно?       Накахара по несколько раз проверил подпись на тетради «Дазай Осаму», да и по почерку всё очень отличается от его собственного. Думать, думать…       За время их знакомства личная вещь Чуи побывала в руках Осаму один раз — то был его школьный рюкзак. Тот самый день, когда Дазай выкрал его таблетки, что, очевидно, не составило труда. Но помимо учебных тетрадей Накахара не носил с собой ничего лишнего и потерявшиеся записи никак не могли оказаться в нём, соответственно и «красть» было абсолютно нечего.       Но был и другой момент: его единственная вынужденная ночёвка у Дазая. Та самая, что как назло спровоцировала Чуе ночной кошмар и очевидный лунатизм, судя по обстоятельствам, из-за которых он проснулся. Эта ужасная постыдная поза, которой невесть что предшествовало…       Накахара стискивает в руках тетрадь, ощущая дурацкий прилив тепла к щекам. Очевидно от злости. Столь уязвимая часть его вылезла напоказ не в то время и не перед тем человеком. Чуя знает обо всех своих склонностях к параличам и лунатизмам, знает, что помимо передвижения может запросто и говорить во сне… А насколько много он мог наговорить за одну ночь?       Пролистав не так далеко, Накахара натыкается на заметку о горящей машине. Примерно тогда же ему и снилось подобное. А как объяснить записи более старых снов? Ебаный репетитор.       В этот момент Чую как током прошибает от мысли, что ранее он мог делиться своими снами с «другом-репетитором». Как говорили врачи, после потери памяти, воспоминания могут как раз проецироваться во снах. Но что, если воспоминанием и был ранее снившийся Чуе сон?       Дазай это записывал? Зачем?       Чуя ещё больше убеждается в неадекватности этого человека. Чуя начинает задумываться, ни подсунул ли Осаму ему именно эту тетрадь специально. Чуя думает о том, что данные записи могли быть сделаны с его собственного согласия в прошлом. Чуе плохо от перегрузки информации. Чуя морщится в жесте «бе», представляя сны с участием Дазая до потери памяти.       В конце концов он отбрасывает тетрадь в сторону, уткнувшись лицом в колени. Почему это всё так сложно? Отчего колотится сердце, словно ему в любой момент перекроют кислород? Почему в горле стоит ком, если он почти ничего не ел?       На ночь Накахара принимает таблетку, но, когда поток мыслей не позволяет который час погрузиться в сон, берётся за ещё одну. Он уже потерялся в своих эмоциях, которые испытывает к этой ситуации, но чувствует опасность, незаметный подвох. К тому же, на организме, очевидно, скажутся регулярные недосыпы и внезапная голодовка. Мысли заторможены, но они не прекращаются.       Чуя чувствует резкую боль в голове, мгновенно садясь на кровати. Он глубоко дышит, щурится в темноте. К горлу подкатывает новая необъяснимая тошнота. Накахара прикладывает усилия, чтобы подняться на ноги и направиться к кухне за водой. Но трудности возникают ещё на моменте выхода из комнаты: он попросту не мог попасть рукой по дверной ручке.       «Всё нормально, сейчас пройдёт».       Чую необъяснимо мотыляет из стороны в сторону, но ему удаётся не собрать носом все дверные косяки. На мгновение становится легче: он доходит до кухни, пьёт прямо из графина, ставит его на место и в тот же момент ощущает ещё более сильную жажду, чем до этого. Новый звон боли раздаётся в голове, от которого всё вокруг становится сюрреалистичным. Чуя понимает, что обычная водичка ему уже не поможет, и направляется к спальне родителей, едва ни сбивая тумбу и шкаф в коридоре. В глазах уже всё пляшет чёрно-фиолетовыми пятками, на виски словно давят с обеих сторон, пытаясь расколоть череп, а в ушах стоит свист, нарастающий до тех пор, пока ни заглушает абсолютно всё вокруг. Накахара помнит, как ударился о дверь, как он нащупал ручку, почувствовав онемение руки, но то, как затем свалился на пол вслед за распахнувшейся дверью — заволокло густой чёрной дымкой.

***

      Рюноске явно был не готов к мозговому штурму, который родители устроили ему и Гин, расспрашивая как проходил тот вечер в гостях у Чуи. Односложные ответы из них «тянули клещами», пока, наконец, родители ни оповестили о том, что у Накахары случился микроинсульт. Мори и Коё наблюдали изменения в поведении сына как раз с момента этой встречи, поэтому, ища очаг проблемы, первые подозрения упали на эту деталь.       Акутагава ощутимо напрягся от этой новости, но успешно скрыл «запрещённые» детали разговора в тот день под эмоцией чистого беспокойства. Он понятия не имел, как хотел бы поступить Чуя и что в итоге скажет родителям, но это полностью его право. Рюноске терзала совесть из-за знания возможной причины такого неблагоприятного исхода, и косвенно за этим стояла и его вина. Нет смысла вновь взвешивать право человека знать о своём прошлом с последствиями от этого знания. Но что-то всё равно не давало покоя.       В первые дни госпитализации Чуе, очевидно, было не до телефона, поэтому любые сообщения оставались непрочитанными. Суровее всего в этой ситуации изначально мог быть риск летального исхода. Акутагава в который раз убедился в верности слов родителей «быть осторожнее». Нельзя было всё вываливать на человека единой информационной кучей. Теперь сердце сжималось каждый раз при мысли, что на самом деле чувствовал Чуя в своей комнате при том разговоре. По его состоянию и так было понятно, что положение полная дрянь, но чтобы накрутить себя до микроинсульта…       Рюноске мучался с этими мыслями уже пару дней, пока, встав с кровати, ни обнаружил тот лист бумаги с номером телефона, выпавший из кармана. Тем номером, о котором, к сожалению, он не забыл, но предпочёл бы не вспоминать.       Вот он — ещё один прямой источник всех бед.       Ровно как и прежде Акутагава не знал, что хочет сказать. Какого исхода он ожидает от этого «шанса»? Репетитор, который ещё и на деле его ровесник, как-бы остался в прошлом, да и вся эта былая толика восхищения должна была смениться стыдом, но что-то шло явно не так. Как именно ему промыли мозги?       Гордость. До сих пор не стал искать другого репетитора, но не от вопроса «нужен ли он мне», а от вопроса собственных страхов. Обжечься второй раз или убедиться в полнейшей скудности своих знаний — вот жалкий путь.       Выключенный свет. Запертая дверь. Набранный номер, слепящий глаза. Ощущение, что в комнате творится нечто незаконное как минимум, а как максимум можно оставить на совестях заядлых фантазёров. Гудок идёт медленно — давит на решимость. По иронии судьбы, когда уже готов сбросить вызов, на другом конце раздаётся протяжное «ало?»       — Дазай, — ровно на этом слова застревают в горле, а мысли выдают чистейший белый экран. Надо представиться, но на том конце слышится шорох, а затем кажется Акутагава думает слишком долго.       — Какой неожиданный сюрприз, — голос Осаму звучит не слишком заинтересованно, но в его голове в этот момент выстраивается своя цепочка интересующих вопросов. — Надеюсь, хотя бы цветочки ты сохранил для Гин, а то оставить их под твоей тяжёлой рукой было очень жаль, — кончики чужих губ приподнимаются, Акутагава чувствует это по интонации, собравшись со своим потоком мыслей.       — Чего Вы хотели этим жестом? — твёрдо спрашивает Рюноске, плотно сжав пальцами телефон, решив не пускать разговор на самотёк.       Небольшая пауза. Она требуется Осаму, когда он впитывает обращение на «Вы». Изначально не хотелось спрашивать напрямую, но прощупывание почвы было не так много времени. К тому же, последние дни Чуя не появлялся в школе, когда, стоит признаться, был очень нужен. У Дазая возник новый приоритет в лице дневника, в котором, зная самого себя, могло быть что угодно. Но это что-то должно было помочь разобраться в происходящем.       — Ты же знаешь Чую? — как-то небрежно, но уже куда более серьёзно спрашивает Осаму. На том конце слышится глухое необдуманное «угу», прежде чем сразу следует уточнение:       — Какая Вам разница?       — Поддерживаешь с ним связь? — вопрос на сей раз звучит слишком резко. Акутагаву это настораживает ровно как и то, что ведь он действительно в курсе положения Накахары. Не только относительно ситуации с Дазаем, а та деталь, что он в больнице далеко не в лучшем состоянии. Похоже, Рюноске вновь слишком долго не подаёт признаков жизни, потому что слышен глубокий вздох, после которого Акутагаве кажется, что собеседник сбросит трубку. — Я понятия не имею, откуда мы знакомы, но сейчас мне нужен ответ, — вопреки всем ожиданиям эта фраза ставит в ещё больший тупик.       — В каком смысле? — Акутагава хмурится, выискивая в тоне пренебрежение к самому себе, не восприняв слова буквально.       — Где сейчас находится Чуя? — несмотря на важность деталей, за которые с Рюноске можно было бы выйти на иной контакт, Дазай наоборот опускает их, оставив только суть вопроса. Как же он просчитался.       — Если Вам нужен он, почему не свяжетесь с ним? — настрой Акутагавы вдруг перетекает в довольно пассивный. Волнение ушло то ли от ненадобности собственной персоны, то ли от проблесков непонятного контроля, который ощущался от обладания знанием.       — Я не могу этого сделать, — коротко отвечает Осаму, на что Рюноске даже не спрашивает причину. Тут нетрудно догадаться, что тот находится в чёрном списке. Конечно. Акутагава видит, к чему привела деятельность этого человека, и что-то в нём всё больше воспевает о власти. Неужто накопленная обида так сильно проела его изнутри?       — Тогда, вероятно, он не хочет, чтобы Вы знали, где он. Ничем не могу помочь, — холодные слова так легко струятся из его уст, что становится легче дышать.       Минутами ранее Акутагаве казалось, что звонок сбросит Дазай, если вообще примет его. Теперь же ситуация принимает обратную сторону. Без малейшего зазрения совести, слыша начало ещё какой-то фразы, Рюноске завершает звонок, машинально отложив телефон куда подальше.       Дазай кричит в подушку. Нет, он буквально отклоняет голову в сторону, заглушив наволочкой крик, не помня, когда последний раз испытывал такой раздражающий спектр эмоций. В подростковом возрасте все его заскоки приходились на милость Мори. Мало кто видел, мало кто знает, как демон-вундеркинд впадает в истерику с заряженным пистолетом в руке из-за сущей мелочи. Капризы это всё или нет, а бессильное чувство стучащих ног по кровати Осаму знакомо и сейчас. Разница лишь в том, что по головке погладить некому.       Будь воля Осаму, он бы уже десять раз покинул этот мир, если б только знал как это сделать. Всё становится только хуже и хуже. Иногда не хочется думать. Реальной угрозы не ощущается, а мелкие проблемы сыплются как град посреди лета. Всему ведь однажды приходит конец?

***

      На следующее утро Осаму более основательно собирается взять всё в свои руки. Уповать на чудо — бездумно даже для его лени, поэтому идти напролом казалось куда более эффективным решением.       — Доброе утро, а Чуя дома?       Да, в своё время отслеживать время выходов Накахары в школу оказалось полезной штукой. Да, сейчас пятница, около семи двадцати утра. Осаму стоит на пороге чужого дома перед родителями Чуи. Огай как раз должен сейчас выходить на работу, а Коё, очевидно, его провожала.       — Доброе, давно ты так рано не заходил, — отвечает Мори, вопреки промолчавшей супруге после вопроса о Накахаре.       — Чуи не было в школе, поэтому я подумал, что… — уже на этом моменте выражение лица Озаки много чего сказало за себя. Дазай даже почувствовал неловкость собственных вопросов, неосознанно прищурившись, изучая её реакцию.       — Он с тобой не связывался? — продолжает Мори, накидывая пальто и перехватывая прямой взгляд глаза в глаза. Снова этот дурацкий вопрос, на котором Осаму искренне боится проколоться. — Мне показалось, вы хорошие друзья.       — Я телефон на днях утопил, — выдаёт Осаму, сложив руки за спину.       — Долго топил?       — Глубоко, — невозмутимо, а главное рефлекторно отвечает Дазай, наблюдая за косым взглядом Коё в сторону супруга.       — В больнице Чуя, — наконец отвечает Озаки, тускло посмотрев куда-то в сторону.       От этого ответа Осаму незаметно напрягается. В голове подозрительно не текут никакие мысли, связи, догадки. Просто в моменте что-то внутри сжимается, посылая слабый электрический импульс по всему телу. Чуя в больнице.       — А что случилось? — с паузами после каждого слова, будто невпопад спрашивает Дазай.       — Микроинсульт, — сразу отвечает Огай, краем глаза отметив неодобрение Коё на такую лёгкую прямолинейность. Он почти не обращает на это внимание, храня свои взгляды на всё происходящее.       — А его можно будет навестить? — всё с той же осторожностью интересуется Осаму, наблюдая, как Огай уже проходит к выходу.       — Поехали, — пригласительно кивает Мори, на что Дазай пару раз хлопает ресничками, не осмыслив предложение целиком.       — У детей существует учёба, — как-бы за Осаму подмечает Коё, укоризненно качнув головой, но Дазай за это напоминание спасибо не скажет.       — До начала ещё час, — Огай сверяется со своими наручными часами, после чего уже возвращает взгляд Дазаю прямо в самую жаждущую душу. — Конечно, если ты не хочешь и боишься опоздать на первый урок, то часы посещения с пяти вечера до…       — А я сегодня без первого урока, — тут же вставляет Осаму, хватаясь за эту возможность как за спасательный круг. — Физическая культура, а у меня лодыжка страсть как болит, — он взмахивает рукой в воздухе, театрально продвинувшись обратно к выходу. — К тому же Чуе наверняка нужна поддержка, если бы я только раньше узнал… — последняя фраза на контрасте звучит уже совсем не как что-то забавное, а что-то действительно важное, будто что-то, чего он мог не допустить.       — Вот и решили, — кивает Мори, и оба выходят на улицу.       Коё бросила строгий взгляд, стараясь скрыть это от «гостя». Ей определённо не нравилась настойчивость Огая в отношении решений, принимаемых в сторону Чуи. Несомненно, обычно он знает что делает, но в этой ситуации Озаки сначала бы поинтересовалась мнением сына. Хочет ли он видеть «гостей»? Она всегда была более чуткой в этом смысле, а в столь напряжённом стечении обстоятельств материнское сердце было ещё более неспокойно.       Дазай знал меру своей театральности, но для вида поприхрамывал до чужой машины. Всё это выдумки, при чём очень ненадёжные, но то, как Мори мгновенно видел его насквозь было отчего-то по-особому приятно.       — Если сильно болит, могу осмотреть у себя в кабинете, — вдруг предлагает Огай, когда они только выезжают на дорогу. За эти считанные минуты Осаму успешно пригрелся на пассажирском сидении, не рассчитывая услышать нечто на тему его лукавства.       — О, не стоит. Поболит и перестанет, — вежливо отмахивается Дазай, стараясь не усугубить самому себе жизнь за эту дорогу.       — Вы с Чуей похожи.       — Чем же? — Осаму не отводит взгляда от своего окна, но прислушивается к последовавшему вздоху.       — Поболит и перестанет, — повторяет за ним Огай, но складывается такое впечатление, что сказать он хотел вовсе не это.       — А разве бывает, чтоб не перестало? — как ни в чём ни бывало отстранённо продолжает Дазай.       — Бывает. Бывает болит, а не знаешь где, а бывает болит где знаешь, а знать не хочешь.       На сей раз Осаму медленно поворачивает голову, пробежавшись взглядом по чужому профилю. На первый взгляд кажется, что прозвучала сущая тарабарщина, а потом вдруг учишься правильно слушать. Дазай уже слышал это. Когда-то давно. Только тогда в пример приводился пациент с переломом, утверждающий о боли в мышцах. Но сейчас речь была немного не о тех физических изъянах, о которых все привыкли слышать в схожих контекстах.       — Хорошая мысль, — бесцветно произносит Осаму, кивнув будто бы сам себе.       — Чуе не нравится посторонняя помощь, поэтому не воспринимай его колкости всерьёз, особенно в нынешнем положении, — добавляет Огай, вызвав чужой тихий хмык. Дазай начинает понимать, к чему начинался весь этот разговор.       — Я со всей душой, — убедительно говорит он, цокнув языком.       — Его опыт составляет всего пару месяцев, он не говорил? — на этом моменте Осаму слегка зависает, не понимая, о чём вдруг пошла речь.       — Опыт? — переспрашивает он, попытавшись не демонстрировать слишком уж сильного замешательства.       — Доехали, — комментирует Огай, сворачивая на территорию больницы. Дазай почти физически ощущает, как что-то его резко кольнуло, оставляя нераскрытую зацепку, вновь что-то, что он чёрт возьми упускает. Словно всем вокруг нравится водить его за нос.       — Мори-сан? — настойчиво звучит из его уст, пока автомобиль паркуется.       — Начинать общение с нуля довольно непросто, как считаешь? — на Дазае лица нет, он слепо смотрит оппоненту почти в самую душу, ожидая продолжения с каждой секундой всё нетерпеливее. — Впрочем, лучше спроси сам, если Чуя не упоминал про полную амнезию.       Вот и настал тот момент, когда невидимый колокол внутри Осаму издал последний оглушающий удар. Этих слов было вполне достаточно. Совпадения их диагнозов только жирно подчёркивали все сумасшедшие догадки Дазая с самого начала. Пазл складывался воедино: каждое робкое действие, каждое опасение, каждый настороженный взгляд. Если сейчас он всё правильно понимает, то и появление Накахары в школе произошло спустя не так много времени от такой же амнезии. Могло ли произойти подобное совпадение?       Осаму следует за Огаем по больничным коридорам, чувствуя необъяснимый прилив не то энергии, не то самого настоящего волнения. Он так и не знает конкретной причины, по которой Чуя резко не захотел с ним как-либо контактировать, но из вырисовывавшейся картины можно было осторожно предположить, что сам Дазай виноват в чужом микроинсульте. А забегая вперёд, больше пугала мысль, что амнезия тоже на его совести. По словам Фёдора, Осаму стоило покопаться в прошлом, и это было разумно ровно до этого момента. Если Дазай не помнил чего-то важного в местном прошлом — это одно дело, его косяк, но раз с Чуей произошла та же история, то как прошлое могло повлиять вообще хоть на что-нибудь в нынешнем положении? Кто-то со стороны донёс.       Фигура перед Осаму останавливается, и только тогда он поднимает голову. Короткий стук, и дверь в палату открывается. Огай сразу проходит внутрь, а Дазай остаётся у самой двери. В прошлом сам Накахара назвал такое поведение «синдром бедного родственника, когда совсем не надо». Вообще-то, «среднестатистическому» Дазаю была присуща наглость…       — Доброе утро, я как раз… — Чуя обрывается на полуслове, как только поворачивает голову, встречаясь со взглядом постороннего.       Он выглядит ещё более домашним, чем по тем утрам, когда Осаму заставал его перед школой. На больничной кровати, белой-белой, впрочем, как и большинство предметов в этом здании, его кожа казалась такой же бледной. Волосы вроде завязаны на затылке, но электризуются от малейшего соприкосновения с подушкой, создавая огненный хаос. По расписанию стационара он должен был бодрствовать уже как час-два, но всё ещё выглядел заспанным и уставшим. Дазай не считает себя сентиментальным, но искра жизни в чужих глазах промелькнула лишь на мгновение, мгновение неожиданности. Сразу после этого они безразлично потускнели, превратились в серые отражения мрачного города после дождя.       — Доброе, Чуя, я принёс то, что ты просил, — Мори как-бы не замечает напряжённой переглядки между юношами, проходя к кровати, чтобы на их глазах вытащить из своей сумки синюю тетрадь. Где-то в этот момент Накахара отчего-то испытывает вселенскую неловкость, но коротко благодарит отца, отведя взгляд на простынь. — Надеюсь, ты не против раннего посетителя, — Огай проходит обратно к входной двери, дождавшись короткого сдержанного кивка, на который Чую вынуждает это зажатое положение. — Долго не задерживайтесь.       После этого Мори покидает кабинет, оставляя в помещении немую тишину. Дазай так и топчется на противоположной от Чуи стороне палаты, а второй осторожно заправляет волосы за уши, выдыхает, а затем выставляет синюю тетрадь перед собой в воздухе, посмотрев ровно на Осаму.       — Что это такое? — почти по слогам спрашивает Накахара, наконец в привычной для себя манере хмуря брови.       — Если дашь прочесть, я постараюсь ответить на этот вопрос, — тут же отвечает Дазай, ожидая подобного вопроса. Вот очаг всех бед на текущий момент.       Вопреки ожиданию любой озадаченной реакции, Чуя усмехается, запрокинув голову назад, несколько секунд смотря в потолок.       — Может с тебя уже хватит вранья? — твёрдо цедит он сквозь зубы. — Тебе вот повезло, просто, считай, повезло. Повезло, что я в этом отвратительном виде под успокоительным и только поэтому не выпроводил тебя отсюда с охраной. Пока что. Ты долго косил под ебаного придурка, и я жду объяснений.       — Встретились как-то двое с диагнозом амнезия… Забавно, правда? — Осаму очень часто выглядел как собачка, дразнящая разъярённого льва. Сейчас был один из наглядных примеров, особенно в совокупности с кривой неловкой улыбкой. «Забавно» здесь лишь только то, что из сказанного Чуя воспринимает только болезненное упоминание амнезии, что злит его ещё больше.       — Довольно. Ты ещё и всё знал. Ты сталкер? Знаешь, мне уже стало практически наплевать. Если тебе нечего сказать, и ты пришёл только за своей вещью, скатертью дорога, — Накахара перекидывает тетрадь в его сторону, скрестив руки на груди. — Но не смей ко мне больше приближаться. Не хочу знать, кто ты такой, ради чего лгал, но очередная лапша на ушах мне не сдалась. Ты отвратителен.       Осаму, завладев тетрадью, прямо на месте начал листать страницы, чтобы просто понять происходящее. Он слышал каждое слово, которое вызывало вроде как определённое чувство, но зацикливаться на привкусе было очень некстати. Наткнувшись на записи буквально об их прошлом, прошлом, которое помнит он, Осаму стало не по себе. Откуда местному Дазаю знать о происходящем совсем не здесь? Когда и им ли были сделаны эти записи?       — Ты помнишь о событиях, которые здесь описаны? — наконец спрашивает Осаму настоятельно подняв выжидающий взгляд.       — Что за вопрос? — Накахара фыркает, готовясь лишь к тому, что его будут убеждать в какой-нибудь ереси. Хотя, вопрос действительно был странным.       — Чуя, — Дазай выдыхает, — я действительно имею тот же диагноз с того же отрезка времени. Мори-сан здесь же работает, спроси у него просмотр моей истории болезни, считай я лично даю добро, чтобы убедиться в моей амнезии. Но сейчас просто послушай, — Накахара прищуривается, пытаясь уловить импровизацию чужих слов. Слишком нереалистичен такой ход событий. — Я без понятия, что здесь происходило до нашего знакомства в школе. Не знаю, что тебе могли наговорить, даже если выходит так, что мы когда-то уже были знакомы. Не имею представления, какое вселенское зло я совершал, а ты прав лишь в том, что в этом смысле я способен на многое. Мне было бы очень интересно узнать, откуда взялись эти чёртовы записи, но я ручаюсь, что не подкидывал их специально, как ты мог предполагать. Но, если что-то из написанного знакомо или откликается в тебе, мне необходимо это знать.       Осаму кажется, что в каком-то смысле он почти испустил дух, наблюдая за скептическим выражением чужого лица. Он всегда оставался врагом всего и вся, сколько бы стараний не прикладывал на борьбу с безразличием.       — Даже если, — Накахара пытается прикинуть, допустить что-то такое в реальности. — Даже если так, мою память всё равно не восстановить. К тому же, ты говоришь, что «терял память» перед нашей встречей, откуда тебе знать мою связь с этими записями, кроме того, что я сам тебя об этом спросил?       Дазай мотнул головой, с каждым мигом всё больше убеждаясь, что они сейчас придут к совершенно разным ключевым темам.       — Это, — Осаму тыкает пальцем в синюю обложку тетради, — жизнь. Чуя, остатки жизни. Немного другой, но это то, что ты должен помнить вместо… вместо того, о чём тебе говорят здесь.       Вся вдохновлённость слов сыпется о холодный взгляд Накахары, в котором чёрном по белому читается «что за бред». Дазай вздыхает, принимая к сведению тот факт, что он ошибся. Ошибся как минимум в применении своей точки зрения на чужую, а как максимум всё это бред сумасшедшего. Записи могли быть сделаны в коммерческих целях, а может и вся «прошлая жизнь» с ними заодно его же руками.       — Очень поэтично, но ты хочешь, чтобы я поверил в реальность мафиози и взрывающихся машин? — Чуя выгибает бровь, подумывая, кому в этой палате скорее понадобится психиатр. Потому что Осаму звучал как-то… искренне. Слишком, даже для заядлого сказочника.       — Тогда что для тебя реальность? — почти обескураженно спрашивает Дазай, мотнув головой, согласившись, что звучит как скомканный бред.       — Думать, что ты помешанный псих, тоже не лучше, — Чуя прокашливается в кулак, почему-то не желая на пальцах толковать то, что сам из пятых уст услышал. Более того, если его продолжают дурить… если хоть капелька далеко не безобидной лжи всё же витает в этом диалоге, он будет выглядеть вдвойне глупо. Так, как он этого и боится. С другой же стороны, если, как минимум, Дазай не врёт об амнезии, то и самому Накахаре нечего с него взять: он не получит ответы на такие вопросы, как «зачем выдавать себя за репетитора». — Реальность — это узнавать, что твой одноклассник выдавал себя за совершенно другого взрослого человека. Не знать, для чего, но понимать, что он решил с тобой познакомиться вновь, воспользовавшись стечением обстоятельств.       Чуя поджимает губы, ощущая как где-то в висках колотится пульс. Ему не нравится происходящее, и тогда он решает восполнить ещё один немало значимый пробел:       — Почему не рассказал, если терял память? — почему-то Накахаре казалось, что он знает вполне очевидный ответ на этот вопрос.       — А ты? — как ожидаемо.       — Убирайся, — бросает Чуя, не в силах больше мусолить эту бессмыслицу. Он не собирается демонстрировать ещё большую ничтожность своих эмоций, играющих его решениями по сей день. Он хочет просто покоя.       — В любом случае, поправляйся, Чуя.       Дазай и так находится у двери, но его шаг в пол оборота всё равно достаточно медленный. Стадия поражения? Принятия? Кто вообще это придумывает? В целом, он ожидал, что всё будет звучать как полнейший бред для человека, который не прожил то же, что и он, да и оно так и вышло.       — На стойке регистрации возьмёшь от отца справку на пропуск алгебры, — в самом конце произносит Накахара, прочитав входящее сообщение от Мори. Придурок шляется по больницам вместо уроков, а посторонние люди ещё и выгораживают.       Тень болезненной улыбки мелькает на чужом лице, когда он специально оступается на одну ногу, прежде чем закрыть за собой дверь.