Познакомимся вновь?

      Чуя был удивлён неимоверной «оперативности» Дазая. Ещё только вчера вечером Акутагава известил его о том, что Осаму в целом пытается выяснить местонахождение Накахары, а уже сегодня утром объявился в палате. Только-только его перевели из реанимации в стационар, а реальность уже хлестала со всех сторон. В какой-то короткий период Чуя почувствовал себя героем сериала, за чьей головой охотится лучший детектив города. Но эта самонакрутка, благо, быстро сошла на нет. Он просто принял тот факт, что рано или поздно Дазай объявится. Именно поэтому попросил отца привезти из дома ему ту самую тетрадь, чтобы успеть подготовиться чётко задать конкретные вопросы. Но времени на подготовку, как оказалось, уже не было.       Момент, когда Мори на глазах Осаму передал сыну записи, невозможно просто охарактеризовать словами, не содержащими подтекста неловкости. К этому времени Накахара остыл, был готов идти на контакт, хотя раздражался от мысли, что собственный отец стал инициатором столь скорой встречи.       После диалога Чуя извлёк для себя то, что стал относиться к происходящему немного проще. Возможно это действие регулярно принимаемых лекарств в совокупности с назначенными процедурами в стационаре, но приятнее было считать, что микроинсульт — это та необходимая встряска, которая привела Накахару в чувства. Звучало парадоксально, ведь с точки зрения медицины это по-прежнему очень плохо, есть риски на развитие нового инсульта, а, учитывая, что первый был тоже не так давно, это плохо вдвойне.       Чуя не любил больницы. Не любил, исходя не только из первого опыта, а вот конкретно не любил ни режущий глаза белый цвет, ни запах медикаментов, ни скудный рацион питания, ни эти четыре стены, несмотря на то, что отец позаботился, чтобы в их пределах находилось абсолютно всё, что мог попросить Накахара в течение дня. Обычно, на таких пациентов как он, ещё и косо смотрят: личные покои, всё что хочешь занесут, а он всё с недовольным лицом. Благо, косо смотреть было попросту некому.       Эти недели ощущались как пауза от жизни. Пускай с трудом, но Чуя находил хоть какой-то досуг для себя без выматывающего общения и бессмысленных залипаний в потолок. Однако напоминаниями о внешнем мире стали неожиданные подачки от Дазая.       В один из дней ему передали роскошный букет синих гиацинтов с коробкой каких-то конфет. Автора сия подношения, на удивление, назвали, поставив цветы в вазу на небольшом столике в Чуиной палате. Снова всплеск этих противоречивых чувств наполнил лёгкие Накахары вместе с ненавязчивым ароматом гиацинтов. Он не хотел размышлять на эту тему, но что-то мягко призывало его к этому, вновь не давая полного покоя.       Тем же вечером после рабочей смены Мори зашёл проведать Чую. «Передачки», несомненно, сразу бросились в глаза. Накахара мгновенно фыркнул, закатив глаза на «тот самый» взгляд в свою сторону.       — Фанаты всё не дают покоя? — всё же произносит Огай, одаривая крупицей так не хватающего позитива.       «По мелочи, прицепился один» — хочет ответить Чуя, но слова застревают в горле. Это прозвучало бы слишком импульсивно. Откуда эта фраза у него в голове? Сейчас даже как бы и нет повода воротить нос, несмотря на всю свою кипящую в душе настороженность к этой персоне. Стоит оставаться человеком.       — Типа того, — вместо этого отвечает он, задумчиво глянув на букет, которому в худшем случае предстоит мелькать перед глазами Накахары до самой выписки. — Мама бы оценила, а у меня от запаха голова болит, — упрямо выдаёт он после небольшой паузы.       — Гиацинты — цветы, которые зачастую не имеют аромата вовсе. Кстати, очень хороший вариант для больничного помещения, — произносит Мори, пройдя к столику. — К тому же, некрасиво пренебрегать подарком. Отправителю наверняка будет очень неприятно.       Чуя принимает эти слова. Эти чертовски правильные слова. Теперь он акцентирует внимание на коробке конфет.       — Сладкое мне всё равно сейчас нельзя, так что лучше их заберёшь ты, чем эти приведения в белом.       — Чуя, — укоризненный тон и сложенные руки на груди дают понять, что он наговаривает лишнего.       — К тебе это не относится, — Накахара отворачивает голову, мысленно прекрасно разделяя настоящих врачей от тех, кого он назвал приведениями. — Ещё и непонятно, что в них могли подсунуть, — подытоживает Чуя, но лишь за тем, чтобы коробку всё-таки забрали. Тут, на самом деле, встаёт уже спорный вопрос о соблазне к сладким изделиям, от которых слюна течёт на фоне больничной пресной стряпни, и самодостоинством Накахары, которое нашёптывало не таять от какой-то маленькой материальной подачки.       — Ты разве не знаешь отправителя? — Мори приподнимает бровь, вынуждая своим внимательным взглядом отказаться от глупых отмазок.       — Знаю, к сожалению, — отвечает Чуя, неожиданно для себя вернувшись к мыслям об одном очень сомнительном вопросе. — Могу попросить тебя об одолжении? — сосредоточенный взгляд призывает продолжить. — Я, полагаю, так делать нельзя, но ты же можешь посмотреть историю болезни любого человека?       — Да, но формально всё ещё существует понятие врачебной тайны. Смотря чью и для чего, — невозмутимо произносит Огай, по чьему взгляду уже можно заметить догадку.       — Просто с серьёзными диагнозами не шутят, а Дазай, он… — Накахара сам начал загонять себя в клетку кучи слов-оправданий. — В общем, мне хотелось узнать, были ли у него на самом деле какие-нибудь… сложные болезни.       — Вроде амнезии? — Чуя поднимает взгляд на отца с оттенками мелькающей подозрительности, не решаясь сразу согласно кивнуть. — Да, у вас довольно схожие диагнозы, — монотонно произносит Мори, неоднозначно взмахнув в воздухе кистью руки. — Однако твоя потеря памяти была спровоцирована инсультом, а его, так сказать, несчастным случаем. Мне удивительно, что никто из вас не затронул эту тему, хотя из этого вытекают не менее интересные выводы.       Огай задумался об этом с психологической точки зрения, в то время как Накахара ощутил беспричинный укол совести вдвойне. В чём он не прав, чтобы вдруг испытывать это чувство? Тем более что Дазай, он, иными словами, совсем не… совсем не похож на того, кто страдает от неполноценности, как это происходит с Чуей. Или делает вид?..       — Подожди, откуда ты…? — Чуя вдруг напрягается от того, что на его вопрос ответили мгновенно, зная ответ заранее.       — Хотел выделить твоему дружку костыль, когда он дохромал до твоей палаты, но я предполагал, что сам одумается и потом зайдёт на осмотр, — Огай беспричастно пожимает плечами, мол, заранее открывать карточки пациентов экономит время. — А он, после твоего посещения, за справкой щеголял по холлу совсем как здоровый, так что в этом не стало необходимости.       «Чудеса медицины и полное отсутствие врачебной тайны» — мелькает где-то в голове, но тихий намёк на усмешку приходит с до боли привычной мыслью: «придурок».

***

      Дни тянулись своим мрачным рутинным чередом. Дазай как никогда вновь ощутил своё эксклюзивное одиночество сложившегося бытия. Однако это, скорее, было к лучшему. Куда хуже было бы чувствовать груз вины за такие же страдания другого человека. Тем более этого человека.       Осаму всё больше погружался в мысли, преследовавшие его во время падения. Те несчастные доли секунд, но осознание чужого отчаяния било тысячью молний, превращая миг в бесконечность. Что же такое смерть? Теперь Дазай имел расплывчатое определение этого слова.       Записи в синей тетради почти полностью подтвердили изначальные догадки происходящего. Помимо описаний множества событий «прошлой жизни», как бы банально это ни было, невидимыми обычному глазу чернилами была написана куда более стоящая информация. Попади этот дневник не в те руки, если таковые имелись в этом мире, кроме самого Дазая, воспользовавшегося ультрафиолетом, создалось бы ещё больше проблем. Как опрометчиво со стороны местной версии Осаму. Если только он по каким-то причинам ни знал, что другой исход просто не наступит.       «Смерть — это способность».       Ключевая фраза, которая была так близка. Способность, не имеющая обладателя. Энергия, неподвластная контролю. Материя, существующая как бы везде и нигде одновременно. Главный парадокс был в том, что её силой было обнуление. Столкнувшись со смертью, человек по-хорошему забывает жизнь, или отправляется на некую «другую сторону», или начинает проживать новую жизнь в другой параллельной реальности, не помня о других. В случае клинической смерти он наоборот забывает о том, что было в состоянии смерти на самом деле и возвращается в то, что зовётся жизнью. Всё это охарактеризовывается процессом обнуления, воздействием способности смерти на души.       Только вот, Дазай обладатель схожего дара. Его нейтрализация других способностей вступила в реакцию с обнуляющей смертью, создав сингулярность. Это столкновение и привело к тому, что Осаму помнит всё то, что происходило в прошлой жизни. С одной стороны, чёртов парадокс, а с другой, пугающее начало непрерывной цепочки…       Забавно, что для подтверждения данного факта очевидным было бы просто вновь умереть. Но Дазай не сделает этого сейчас, как минимум потому что в этой вселенной у него теперь есть незаконченное дело. А если так подумать, то сразу два, но носящие уже слишком личный характер.       Настало время вернуться к местной версии Чуи. Осаму копил информацию, акцентируя всё на схожих проявлениях сущности Арахабаки. Начиная с той ночи, заканчивая каждой незначительной вспышкой раздражения, исход каждой из которых контролировал Осаму. Сложить два плюс два было несложно, сложнее поверить в то, что некогда полноценные способности всё ещё имеют смысл в казалось бы куда более обычном мире.       Не сказать, что при касании Дазай испытывал что-то более особенное. Но вот поведение Чуи мгновенно менялось, при чём не только после вспышки гнева, но и в обычной обстановке. Характер его решений менялся. Осаму не слепой, чтобы не узнать знакомые узоры на чужой коже, проявляющиеся в момент сильной эмоции и также быстро исчезающие с телесным контактом Дазая. Интересно, если такое случается и без его присутствия, какой диагноз поставили врачи? Аллергию? На фоне этого более угрожающим фактом было то, что с данной эмоцией Чуе приходилось справляться через тело. Тело обычного человека, не приспособленного к контролю подобной энергии. Накахара ведь наверняка понятия не имеет, с чем на самом деле имеет дело и неосознанно отравляет себя малополезными препаратами.       Всё это время Дазай старался поступать правильно. Он помнит, как Накахара в мафии не раз упоминал те вещи, которые могли бы сопровождать его в обычной жизни как обычного человека. В особо откровенные моменты мог затронуть даже варианты их знакомства при более спокойных обстоятельствах, и, похоже, само мироустройство благоволило этому скрытому желанию. Они ведь действительно познакомились вновь.       Но у Осаму были определённые цели, которые не сводились к линии монотонной жизни просто на несколько других условиях. На самом деле, к нему закрадывалась малюсенькая мысль о том, чтобы не трогать чужую судьбу, а самому уйти в местное небытие, раз уж смерть над ним оказалась не совсем властна. Но эта мысль сразу пресекалась тем, что скорее всего сам Осаму виновник того, что с местным Чуей что-то не так. Только поэтому он держал себя в руках, довольствуясь той информацией, которую в этой версии вселенной вообще можно было найти.       Ещё одной причиной его сдержанности выступал и тот факт, что местная версия его самого не просто так оказалась на грани жизни и смерти, позволив занять своё место. Дазай уверен, что она знала о том, что должно в итоге случиться. Все действия были предельно филигранны, чтобы свести каждое событие в единую точку, в которой он находится сейчас. Теперь остаётся не ошибиться с собственными поступками.       Но кого тут уже пытаться обмануть?       Одним своим присутствием здесь Дазай вмешался в жизнь другого себя, что само по себе создаёт несостыкуемые парадоксы. Почему всё происходит именно так? Чёртов вопрос, который по своей интеллектуальности не сравнится даже с вопросом о том, почему трава зелёная, небо синее, а кроты не летают.       «С Чуей что-то не так» — напоминал себе Осаму, но облегчение от своего «неодиночества» не приходило. Напротив, во рту сразу возникал какой-то горьковатый привкус, от которого хотелось скривиться, сплюнуть, но ничего не выходило. Казалось, проще прямо сейчас утопиться в раковине, чем ограничиваться алыми полосками на своих запястьях. Дазай ненавидит боль, а потому её намеренное причинение несёт отрезвляющий характер. Он по долгу смотрит на глубокие раны, проводит тупым лезвием ещё и ещё, пока покалывающее ощущение не станет слишком сильным. Зато он сохраняет свой рассудок. Но вот тело… Да, действительно такими действиями, оставляющими на память новые шрамы, Осаму слишком сильно вмешался в местные реалии. Слишком, но какие-то из шрамов были и до него. Остаётся задуматься, было ли это поддержание образа для удобства нынешней версии, так как местный Дазай основательно к этому моменту готовился и знал, что не воздержится от отрезвляющей боли, или, всё же, сам страдал оттого, что сходил с ума…       В дверь настойчиво постучали. Всё это время параллельно с кровавыми деяниями в ванной был включён душ. Осаму не может точно сказать, сколько времени успело пройти, но, судя по продолжительному стуку, немало. Несмотря на перепачканную алой скверной раковину и чистые ещё только ожидающие обнять его изуродованные руки бинты, он остаётся предельно спокойным, бросив короткий взгляд на закрытый замок с его стороны.       — Да? — буднично тянет он, проследовав к душу и наклонив под него голову, чтобы лишь смочить волосы для будущей правдоподобности своего «похода в душ». Параллельно с этим Осаму умудрился достаточно бодро начать обматывать свежий бинт от локтей до запястий.       — Всё в порядке? — с какой-то длительной паузой слышится по ту сторону. Дазай театрально вздыхает, прекрасная зная не слишком то и скрытый подтекст.       — Глупый вопрос, — откликается он почти обиженным тоном, но в его собственном отражении не дрогнул ни один мимический мускул.       Если бы Дазай регулярно лично не проверял пространства, в которых он находится, на наличие скрытых камер, то с лёгкостью бы поверил в их присутствие. Ода настолько часто появлялся именно в такие моменты, что тёмные подозрения вырисовывались сами собой. Чужая чистота помыслов была несомненна, да и Осаму говорил ему больше, чем кому бы то ни было в данном мире, но всё равно…       — Когда освободишься, зайди в библиотеку, если не трудно.       Дазай сам для себя выгнул бровь, но ничего не ответил, продолжив крепко наматывать на себя бинт. Он хороший актёр. А хороший актёр тот, кто в момент речи может поверить в собственную ложь. Иногда это настолько кружит голову, что актёр забывается, теряя связь с реальностью. Ещё один интеллектуальный коллапс, с которым непременно требовалось совладать, даже если перестаёшь ощущать подлинность эмоций, коих у него никогда и не было.       Разговор в библиотеке не затрагивает каких-то серьёзных тем. Очередные посиделки за чашкой чая и повисший вопрос о планах на новогодние каникулы. Как таковых у Дазая их не было, помимо желания выбраться куда-нибудь подальше от «дома», поэтому он охотно принял предложение Оды поехать отмечать с ним и его однокурсниками к кому-то в квартиру.       — Ты не дослушал, — произносит Одасаку на чужой активно-отрешённый кивок. — Это не какая-нибудь вечеринка, а спокойное мероприятие.       — Своеобразный литературный кружок, неудивительно, — Осаму угукает сам себе под нос, развалившись на спине поперёк кресла, болтая свисающими с подлокотника ногами.       — И я беру на себя ответственность за тебя перед родителями, — вопросительный взгляд Дазая наконец свидетельствует о том, что его хотя бы слушают. — Это значит без глупостей, — следует глубокий вздох, — и без алкоголя.       Вот теперь Осаму как никогда во внимании уже наготове надувать обиженные губы. Однокурсникам Оды, как и ему самому, должно быть в среднем по двадцать два, тогда как Дазаю было «всего» семнадцать. А вот в прошлой жизни он к этому возрасту уже чего только не пробовал…       — Глоточек разрешают даже десятилеткам! — он затевает до того глупый спор, что самому становится почти смешно.       — Вот на то ты и не десятилетка, чтобы клянчить глоточек, — Ода спокойно пожимает плечами, переведя невозмутимый взгляд на книгу.       — Верно, в моём случае минимум бокал!       — Сразу бутылка, — он неоднозначно покачал головой.       — Две! — Дазай откровенно дурачился, загибая пальцы и демонстрируя их растущее количество, уже почему-то перевалившее за пятёрку, поднятой вверх рукой.       — И все с пометкой «детское шампанское со вкусом свежевыжатого яблока», — заключает Одасаку, сокрушая противника одним ударом.       Осаму издаёт звук глубочайшего уныния, обнуляя весь текущий счёт. Но ведь даже на этот момент никто не мог знать наверняка, какие у него на самом деле планы.

***

      Место назначения оказалось довольно близким. Всего пара улиц от их собственного дома. Просторная квартира одного из друзей Оды была украшена скромно, но всё равно предполагала новогоднюю атмосферу. Дазаю даже не пришлось всматриваться в детали интерьера, чтобы уловить дух состоятельности тех, кто приобрёл такую жилплощадь. Будь квартира меньше, а элементы мебели поскромнее, организовать здесь большие «посиделки» просто бы не вышло. На кухне слышны звуки готовки, какой-то стандартной для тридцать первого декабря программы по телевизору, параллельно ещё и радио с разговорами. Среди всех встреченных под этой крышей лиц, Осаму удалось встретить и одно очень знакомое.       — Анго, — будто непроизвольно произносит Дазай ещё до того, как брат должен был бы их представить. Осаму бросает быстрый взгляд на Оду, а из последовавшей паузы делает вывод, что до «амнезии», вероятно, был с ним знаком. — Память такая штука, — он неоднозначно прикладывает два пальца к виску, беззаботно улыбнувшись.       Одасаку бросает на него неоднозначный взгляд, но ничего не говорит. После более полноценного приветствия весь дальнейший вечер Дазай придерживается этих двоих, навострив уши. Немного погодя выяснилось, что Анго являлся хозяином квартиры. Как уж так вышло, что столь строгий и ответственный человек добровольно согласился организовывать новогоднее мероприятие в своём доме — одному Богу известно. В схожести характера с его «оригинальной» версией Осаму убедился сполна всего по паре фраз. Он даже, казалось, намеренно старался не замечать присутствие других размытых лиц, сосредотачиваясь на том, что такие посиделки втроём ему до боли знакомы.       В какой-то момент и Анго с Одой подмечают так и сверкающие глаза Дазая исключительно в их сторону. Каждый интерпретирует такое поведение в моменте по-своему, но в той или иной степени мысль завершится в общей точке.       Когда ближе к курантам Осаму поумерил свой прилипчивый пыл, скучающе крутя в руке стакан яблочного сока, тогда у всех вокруг напитки были явно покрепче, кто-то вдруг предложил сделать фото. Стандартное действие для большой компании на любом празднике, но Дазай, откровенно говоря, остался совсем не в восторге. Первые несколько секунд, пока кто-то только устанавливал камеру напротив общего стола, он попытался ретироваться прямо из эпицентра событий к выходу из кухни. И ему бы это запросто удалось, если бы у самой двери его не перехватил Ода, посмотрев прямо в глаза, словно поймав вора при исполнении.       — Вымою стакан от яблочного сока, — опережает повисший вопрос Осаму, проскальзывая мимо брата в коридор.       — Когда ты последний раз присутствовал на общих фотографиях? — многозначительно спрашивает Одасаку, задержавшись в дверном проёме.       — Довольно давно, — как ни в чём ни бывало отозвался Дазай, услышав глубокий вздох в спину, прежде чем окончательно скрыться по направлению к раковине в ванной комнате.       Ответ был выдан практически наугад, но как никогда попадал в цель. За последние полгода ему даже не приходилось особо намеренно избегать фотографий — повода для снимков почти не находилось. Но здесь ключевую роль играло и то, что до амнезии Осаму не жаловал попадать в кадр. Будь Ода профессиональным психологом, он бы вынес парочку очевидных диагнозов, но он всего лишь его брат, который молча примет рамки чужой зоны комфорта.       Позже, той же ночью, когда кто-то уже даже разъезжался домой, Сакуноске задумался над правильностью приглашения Осаму на этот вечер. Очевидно, что будь он сейчас дома с родителями, то наверняка не сказал бы воле судьбы «спасибо». Дазай действительно уже не маленький мальчик, но он всегда остаётся в каком-то своём тонусе, далеко не всегда подпуская к себе окружающих людей. Это не с первого взгляда заметно, но вокруг него словно невидимый купол, через призму которого он смотрит на этот мир под своим углом. Сам себе на уме, но в то же время запросто находит общий язык с теми, кто его откровенно заинтересует.       — Это нормально, учитывая, что ты его брат, и он здесь знает только тебя, — произносит Анго, продолжив какой-то незамысловатый диалог, помешивая трубочкой остатки своего напитка.       — Говоришь так, будто знаешь его первый день, — Ода выпрямляет спину, лениво потягиваясь. — За ним глаз да глаз, а сегодня подозрительно спокойно.       — Обычно ты ему всё с рук и спускаешь, убеждая в его осознанности. Впрочем, даже сейчас. Ты же не пошёл караулить взрослого семнадцатилетнего мальчика по всем комнатам. Ты продолжаешь также ему доверять, так что здесь никаких проблем не наблюдаю. Раз уж решился на это, то расслабься, но я уже говорил своё мнение на этот счёт.       Ода согласно кивает. Определяться со степенью своей опеки и чужой свободы действий нужно было задолго до этого. И он сделал свой выбор, но именно сейчас внутренняя тревожность подавала подозрительные звоночки.       — Я не представлял тебя ему, — как бы невзначай озвучивает Ода, выразительно посмотрев другу в глаза.       — Я вообще-то тоже подумал об этом, — Анго мысленно возвращается к моменту, когда при встрече Осаму назвал его имя. В тот миг он бы ещё мог списать это на очевидное представление имени ещё до их встречи, но затем последовала фраза про память, а теперь и сам Ода утверждает, что заранее ничего не говорил. — Но ты же сам говоришь, что это Дазай, — он спокойно пожимает плечами. — Такие как Дазай запросто нароют и фото и контакты, если захотят. А потеря памяти достаточно… веская причина хотеть узнать больше.       — Чтобы узнавать информацию о конкретном человеке, нужно откуда-то и знать, как это делается, — говорит Ода, посмотрев серьёзным взглядом куда-то перед собой.       В этот момент выражение лица Анго приобретает какой-то нервозный оттенок. Ему следовало что-то ответить на это, но в голову пришло совершенно иное воспоминание, заставившее зависнуть и мимолётно похолодеть. Он собирается с мыслями, взяв себя в руки, и наконец более осознанно анализирует сказанное конкретно в этот момент.       — Этим ты хочешь сказать, что он помнит как подобное проворачивать окольными путями?       — Я думаю, что он помнит достаточно много. Если не всё, то немалую часть уж точно.       Анго не может точно сказать, выдохнул ли он на таком заключении. В данный момент — возможно, но в целой складывающейся картине это звучит откровенно не очень.       — Ты сильно усложняешь. Не всегда, когда человек теряет память, он ещё и обретает новую структуру мышления. Дазай развит не по годам был всегда, поэтому не нахожу ничего сверхъестественного в том, чтобы додуматься покопаться в семейных архивах.       — В семейных — это одно, но и это он со стороны на дух не переносит даже добровольно, а вот… — начинает Ода, но его прерывают:       — Говоря про семью, я имею ввиду и всех знакомых, все странички, всевозможные фото и записи, которые в его случае достать проще простого.       Сакуноске нехотя кивает на это, не желая ставить под сомнения и природную гениальность Осаму. Но гении мыслят куда шире, куда шире…       Проходит ещё некоторое время. В квартире в общей сложности должно было оставаться пять человек, но, окидывая всех непринуждённым взглядом, Ода никак не мог досчитаться одного. В ходе беседы он спокойно поднимается со своего места, вбросив то, что проверит Дазая в другой комнате, но его останавливает прилетевшая от кого-то из однокурсников в спину фраза:       — Так он вроде вышел.       — Куда вышел? — бровь Сакуноске заинтересованно выгибается, и только Анго искренне округляет глаза, не предчувствуя ничего хорошего.       — На улицу, — ответ звучит логичнее не придумаешь, на что парень спешит исправиться: — мусор вроде выкинуть, — затем неопределённо разводит руками, а общий взгляд устремляется на уже успевшее заново наполниться до краёв мусорное ведро. — Там ещё бутылочное стекло позвякивало так…       Анго начинает устало тереть переносицу, мысленно забирая все свои слова про «взрослого» мальчика назад. Дазай — это действительно всегда Дазай, с которым никогда ничего не обходилось «просто». Ода, по всей видимости, подумал про нечто подобное, доставая из кармана телефон.       — Пойду тоже, «выйду».