Познакомимся вновь?

      Жить становится легче, когда элементарно закрываешь глаза на возникающие проблемы. Чуя примерно так и сделал ещё в больнице, а с наступлением новогодних каникул прокрастинировал уже дома, так и не попав после выписки в дни учебного процесса. Он искренне был благодарен судьбе за то, что вся головная боль вернётся лишь после нового года, а это будут уже проблемы его будущего. В настоящем его задачей было морально подготовиться: убедиться, что здоровью ничего не угрожает и изредка вспоминать об очевидно набежавших учебных долгах, часть из которых от невыносимой скуки он начал закрывать ещё в больнице.       Накахара, пожалуй, ещё ни разу в жизни не был не против сильного внимание к себе и своему состоянию. Да, он продолжал отмахиваться и закатывать глаза мол «что ещё может случиться хуже микроинсульта?» Но внутренне это спасало его от тяжёлых мыслей, которые могли бы опять заполонить голову, отрезая связь с реальностью.       Нет, нет и ещё раз нет.       Его мысли будут кружиться лишь вокруг рецептов имбирного печенья, выбора новогодней мишуры и плана рассадки гостей за столом. К слову, из Чуи выходил очень даже хороший организатор: проснувшаяся усидчивость и почти месяц ничего не деланья дали свои плоды. Он больше всех носился по дому под периодически повторяющиеся предупреждения о высоком давлении. В эти моменты Накахара не чувствовал себя больным, а потому бодро отмахивался, поглощённый тем или иным делом.       На сам праздник к ним в дом приехало всё семейство Акутагав, чему Чуя был в определённой степени рад, почувствовав забытое семя дружбы ещё в самую первую встречу, несмотря на то, на чём во второй половине встречи построилось их «доверие». То было специфическое «знакомство», зато теперь Накахара ощущал себя куда более уверенно. В числе гостей оказались также то ли какие-то знакомые, то ли ещё более дальние родственники — Чуя так и не сообразил — которые, по всей видимости, в своё время взаимно не запомнили его, но при встрече улыбались во все тридцать два, едва ни оттягивая за щёки, словно пятилетку, и тщетно пытаясь «вспомнить» его имя. В кулак усмехнулся даже Рюноске, когда кто-то из этих гостей вслух предположил его возраст в духе «ох как подрос», а как итог скинул ему пять лет. Пять, чёрт возьми. Даже Гин было почти четырнадцать, а это на два года старше озвученного, очевидно, от балды числа! После такого ни у кого потом не останется вопросов, в какой момент жизни у Чуи расцвёл комплекс своего «заторможенного» роста.       Во всём остальном вечер, а за ним ночь проходили просто превосходно. Все оценили салатные нарезки, часть из которых были Чуиного авторства, подачу, интерьер. Сам Накахара, естественно, с компанией в лице Акутагав перекочёвывали от стола в его комнату и обратно. Вечер даже обошёлся без неловких вопросов, которые формально могли бы всплыть, оставив после себя молчаливую паузу.       Куранты отгремели, каждому из несовершеннолетних за столом в качестве исключения разрешили сделать по глотку шампанского. После основного пиршества торжество немного приутихло, сойдя вновь на более светские посиделки. Звук телевизора приглушён, от окна всё ещё были слышны частые салюты, вместо основного света мерцали огоньки гирлянды, которую Чуя буквально сегодня обнаружил на чердаке. Помимо новогодних игрушек там, на самом деле, можно было отыскать целую кучу интересных вещиц — дайте только время. Они переехали в этот дом меньше полугода назад, и туч пыли ещё не должно было образоваться, тем более учитывая то, что вещи на чердаке совсем не старые, а просто пока так и не разобранные. Накахара определённо придумал, чем заняться в оставшиеся дни каникул.       За столом уже не так гремели посудой, зато активно шуршали фантиками и салфетками. На часах было почти три ночи, когда мусорное ведро переполнилось сверх своих возможностей, а Чуя вызвался быстро сбегать на улицу, чтобы выкинуть, в моменте оторвавшись от тщетных попыток отмывания противня из-под запечённой курицы. Коё сначала возразила комендантским часом, который всё ещё распространялся на семнадцатилетнего Накахару, но тот быстро заверил, что только туда и обратно. Энергия из него последние дни так и била фонтаном, чему нельзя было не порадоваться даже сейчас, когда он молниеносно переобулся, накинул куртку и с пакетом мусора скрылся за дверью.       На улице было по-зимнему прохладно. Не морозно, как бывает суровым трескучим декабрём, но достаточно, чтобы с неба не спеша падал мелковатый снежок. Может, вот так и должно выглядеть начало «новой» жизни? Когда вокруг царит относительный покой, всё белым-бело не только из-за снега, а потому что начинаешь воспринимать окружающий мир как чистый холст для рисования. Когда внутри наконец-то теплится мотивация к жизни, желание не просто что-нибудь сделать, а сделать осознанно, по собственному эскизу. Именно этой энергии не хватало Чуе, когда он восстанавливался после того инсульта, после потери памяти, яростно отрицая своё существование как новой чистой бумаги. Сейчас это сравнимо с покупкой нового скетчбука, который покупаешь специально для рисования, но рисовать в нём жалко. Соль в том, что «покупка» совершилась не по воле самого Накахары, отчего хотелось, да и хочется до сих пор найти старые зарисовки, а не изобретать построение велосипеда.       Мысль свелась опять куда-то не туда. Даже на такую короткую «прогулку» стоило брать наушники, а не страдать от раздумий. Настолько сильно он успел погрузиться сам в себя, не глядя кинув в большой мусорный бак пакет, что заторможено вздрогнул, когда со стороны мусора послышался кашель. Сначала ему показалось, что звук шёл прямо из бака, поэтому в первую очередь он успел подумать, не пришиб ли кого-нибудь своим «гостинцем» прямо на новый год. Затем, шагнув в сторону, заметил отломанную стенку у соседнего бака, а оттуда виднелись и чьи-то стелющиеся по сырой земле ноги.       Кашель вновь повторился, а вместе с этим с той же стороны послышался телефонный звонок. На фоне общей тихой умиротворённой идиллии звук казался настолько громким, будто над головой подвесили церковный колокол, беспощадно по нему тарабаня. Чуя вздрогнул уже во второй раз, поместив холодные руки в карманы, и поспешил развернуться, чтобы не нарваться на этого наверняка пьяного бомжа, из-за которого легко нажить проблем за его короткую вылазку. Всё бы ничего, но не успел Накахара сделать и пары шагов, как сквозь пиликающий звонок слышит в спину собственное имя. Он резко останавливается на полу шаге, и одновременно с этим прекращается мелодия телефона. Он вслушивается, размышляя, не показалось ли ему, и сейчас этот бомж поднимется с каким-нибудь ножом, чтобы на праздник зарезать наивного школьника. Свой «белый хост» Чуя в самую последнюю очередь хотел бы раскрасить красным.       Вдруг его имя повторяется второй раз куда чётче, и Накахара хмурится слишком уж подозрительно знакомому голосу. В этот миг он словно максимально расслабился, пройдя чуть вперёд к отломанной стороне одного из баков и встав прямо перед ней, брезгливо пнув какой-то из мусорных пакетов под ногами. Осаму мать его Дазай с собственной персоной.       Пару секунд Чуя в тупую пялится на него, подсознательно игнорируя царившую вонь от мусора. Будто четыре, или сколько там, три недели не видеть человека было не таким уж огромным промежутком времени, но такое «преображение» чужого вида заставляло терять дар речи. Дазай полусидел-полулежал фактически прямо в баке, при чём среди парочки наполненных, очевидно, мусором пакетов. Куртка нараспашку, под ней вполне себе приличная одежда, — единственное, что разубеждало догадку о том, что его с концами выгнали из дома, — правда, вся перепачканная невесть чем. Сам Дазай выглядел паршиво и по выражению его лица: медленно мотал головой, прищуривался на Чую сквозь спадающую на глаза чёлку, затем вновь расслаблялся, опуская туманный взгляд в землю. Откуда с ним в обнимку оказалась сомнительного вида бутылка, Накахара даже думать не хотел, сам того не замечая, поморщив нос.       — Привет, — вдруг протягивает Осаму, подозрительно активно вздёрнув голову наверх. Этот голос теперь казался Чуе куда грубее обычного, словно ещё чуть-чуть и обладатель начнёт хрипеть. Но этот чёрт улыбался. Широко и смазливо настолько, что Накахару чудом в тот же момент не вывернуло.       — Привет, — в его тоне уже прослеживалась нотка презрения. — Придурок, — выдавливает Чуя, посмотрев куда-то в сторону. Дазай, пьяный в стельку, на помойке — именно такую встречу и ожидал Накахара в первый же день нового года, когда задумался о переменах в жизни. Просто блестяще! — Какого дьявола ты… — у него было много вопросов, настолько много, что не знаешь с чего, пожалуй, начать, — …здесь?       Подул небольшой порыв ветра, а Чуя уже поёжился, вернув руки в карманы, не представляя, как Осаму практически полураздетый лежит почти на земле и в ус не дует. Вместе с дуновением усилился и запах от мусора, Накахара отступил на шаг назад, что не особо спасало, едва воздержавшись, чтобы уж откровенно не заткнуть нос.       — Я? — расплывчато тянет Дазай перед тем как усмехнуться. — Отдыхаю от бренности сия бытия, — он демонстративно взмахивает в воздухе свободной рукой, затем опять крайне выразительно смотрит на Чую, словно видит его в первый раз. — Будешь? Согревает, — его рука крайне неуклюже поднимает бутыль за горлышко перед собой, на что Накахара мгновенно отмахнулся, не желая даже приближаться к этому чуду искусства. В ответ ему спокойно пожимают плечами и отпивают ещё глоток самостоятельно.       — Продолжишь в том же темпе и загремишь в ментовку, — фыркает Чуя, но что-то продолжает держать его на месте, вместо того чтобы забить и вернуться домой, где его ждёт вся семья.       — Не-а, — возражает Дазай, в очередной раз качнув головой, словно его мутит во время шторма на корабле. — Они все либо празднуют, либо спят. А ты чё не празднуешь? — с таким предъявительным тоном спрашивает он, что Накахара опешил от этого больше, чем от всей сложившейся картины в целом, едва не подавившись слюной.       — Да вот, юных алкоголиков выслеживаю, делать то в новый год мне больше нехрен, — он демонстративно обвёл округу вытянутой рукой, язвительно отчеканив каждое слово.       — М! — собери Дазай остатки трезвости в кулак, он бы наверняка щёлкнул пальцами к каком-то елейном узнавании. — Алкоголики — это плохо, — деловито выдаёт он, направив вверх указательный палец, словно первоклашка, выучивший новое правило и искренне гордящийся этим.       Чуя согласно кивает, издав при этом сдержанно-истерический смешок. Нет, от этого разговора определённо толку не будет никакого. Оставить знакомого в таком состоянии обмораживаться в мусорке дальше, ему совесть не позволяла, насколько бы специфическим его поведение ни было до этого всего. От того, что он задерживается здесь, толку тоже никакого — окоченеют оба. Номеров Дазаевских родственников у него не было, а потому оставался один вариант — обращаться к своим. В праздник. В четвёртом часу утра. С настолько абсурдным пиздецом, что ему казалось, будто он кого-то этим подставляет. Ещё и полный дом гостей, которые будут просто «в восторге» наблюдать за откачиванием пьяного незнакомца.       Только Накахара смирился с участью судьбы, взяв мысленно на себя уже всевозможно ожидающую его ответственность, как вновь зазвонил чужой телефон.       — Надо же, я думал ты этот кирпичик для красоты носишь, — не может в моменте не съязвить Чуя, выжидающе уставившись на него. Дазай, казалось, напросто не слышал пиликающий звук, наловчившись его отменно игнорировать. — Трубку не возьмёшь? — он выгибает бровь, сложив руки на груди. Осаму ведь явно кто-то ищет, раз звонит не первый раз подряд.       — Зачем? — столь невинно интересуется Дазай, что Чуя округляет глаза, чувствуя, что ещё немного и у кого-то знатно подгорит.       — Что значит зачем? Я говорю, трубку взял, сейчас же, — голос Накахары обретает в этот момент особо грубый оттенок, но зато заставляет оппонента проморгаться и лениво потянуться в карман, выуживая мобильный. Он смотрит на экран несколько секунд, будто пытаясь разглядеть что-то очень мелкое, а затем небрежно кидает его на асфальт в Чуину сторону.       — Раз собрался уходить, сам бери, — беспечно отзывается он, повернув голову вбок. — Забери куда-нибудь подальше, у меня от него уже голова болит, — капризно добавляет Дазай, прикрыв глаза.       Накахара не успевает возмутиться, потому что сейчас нужно было принять звонок. Он считал себя не особо брезгливым человеком, но от мысли откуда выудили этот телефон, учитывая не самый презентабельный вид Осаму, к горлу подкатывал ком. Он поднял его со слякоти асфальта двумя пальцами, увидев на экране входящий от контакта «Одасаку». Судя по количеству всплывающих вверху уведомлений, входящих было много. Чуя принял вызов кончиками пальцев другой руки, продолжая держать телефон на расстоянии от своего лица.       — Да? — как-то слишком нерешительно начал он для своего недавнего тона, на который его вывел Дазай.       — Осаму, какая бестия тебя… — Накахара так понимает этот настрой, что на душе аж теплее становится от нахождения единомышленника.       — Это Чуя, — вынужденно приходится прервать чужой поток мысли, дождавшись озадаченной тишины. — Дазай здесь, он… — Накахара пытается подобрать слова, чтобы это звучало понятно, но и не слишком откровенно. — Не в лучшем виде прохлаждается в куче мусора, — быстро заключает он, бросив меткий взгляд на эту жалкую картину. — А ещё он выкинул мне свой телефон, так что…       — Господи, — глухо слышится на том конце. — Чуя, как далеко вы находитесь? — несмотря на твёрдость голоса, в нём слышится искреннее беспокойство. Накахара оглядывается на ближайший дом, назвав улицу и номер. Где-то на фоне, как будто для антуража скучающе промычал Дазай, немного сменив свою лежачую позу, прошуршав пакетами. — Если у тебя есть возможность, пожалуйста, можешь присмотреть за ним? Нам до вас буквально десять минут доехать, — Ода хотел сказать что-то ещё, но Чуя уже прошёл через стадию принятия, поэтому согласно угукнул.       На этом разговор был завершён. Остались лишь мусорные баки, мелкий снег, который слава Богу с каждой минутой всё больше сходил на нет, придурок с полупустой бутылкой и Накахара, который обмерзающими пальцами набирал сообщение Рюноске, что встретил знакомого, поэтому задерживается, пусть передаст родителям, что всё нормально. Напрямую писать отцу или матери об этом совсем не хотелось во избежание дополнительных вопросов.       В почти немой тишине Чуя слышит, как Дазай несколько раз подряд звонко чихает. Неудивительно с его внешним видом ещё сейчас зубами начнёт щёлкать.       — Застегнись, — резко бросает он, но кто бы слушал. В следующий момент Осаму действительно клацнул зубами, отчего чуткое сердце Накахары ещё больше захотело придушить его на месте. Но свидетели должны явиться с минуты на минуту, поэтому пришлось взять волю в кулак и, к сожалению, не побороть нежелание прикасаться к вещам буквально из мусорного контейнера, тем более уже надетым на Дазае. Пиком жеста его доброй воли становится то, что он в конце концов снимает свою собственную куртку, под которой кроме довольно деловой одежды на уходящий праздник ничего не было. Он планировал выйти в этом из дома на считанные минуты, а в итоге самому зуб на зуб не попадает после того, как он накрыл Осаму своей курткой, точно пледом на распахнутую грудь. — Будешь виновником моего воспаления лёгких, — буркнул он, обхватив себя руками и повернувшись к нему спиной, следя за дорогой.       — С такой красоткой нельзя не праздновать, — Дазай сверлит его спину взглядом, вернувшись к минувшему диалогу.       — Заткнись, — резко бросает Чуя, так звучно пнув ногой соседний мусорный контейнер, что тот, казалось, чудом не перевернулся. Наверняка представил, что на месте пластика однажды окажется чужая челюсть.       После паузы следует подозрительное шабуршание. Накахара нехотя оборачивается и видит, как в моменте Осаму своей ватной виляющей из стороны в сторону рукой приставляет горлышко бутылки к губам, как часть содержимого льётся мимо, и как это же «мимо» проливается на Чуину чёртову куртку. Лучше бы он этого просто не заметил. Чтоб вот ещё хоть раз после этого что-нибудь благое сделать…       — А я бы отпраздновал, — не унимался Осаму, пока Накахара старательно пытался его игнорировать, надеясь, что все адекватные люди сидят по домам и им не будет суждено лицезреть данное представление со стороны. — Ты так очаровательно нахаживал за мной круги по комнате, чтобы поджечь сигарету от моего бенгальского огня, — он усмехается, промямлив затем что-то невнятное. — Считай, я почти не заметил, пока ты ни потянулся на носочках…       — Не было такого никогда, — буркнул Чуя, а сам почему-то слишком серьёзно задумался. Конечно, пьяные бредни могут не нести в себе абсолютно никакой информации и воспринимать всерьёз такое глупо. Но, окунувшись в своё подсознание, Накахара почему-то запросто представил такое развитие событий при чём с собственной точки зрения. Что за странное тусклое помещение? Почему Дазай с бинтованной половиной лица? Такого ведь в самом деле никогда и не было, но откуда образ?       — Рассказать? — почти с вызовом раздаётся елейный голосок Осаму за спиной, вновь расплывшегося в тошнотворной кривой улыбке.       Чуя не успевает сменить позицию тотального игнора, даже когда опять забивает голову всей этой историей с парной амнезией. Когда она успела стать парной? К его счастью наконец-то подъехала серебристая машина, из которой вышла знакомая фигура в лице Оды и какого-то парня в очках вместе с ним.       — Где твоя верхняя одежда? — почти с долей отеческой строгости первым делом спрашивает Одасаку у Накахары, пока тот многозначительно кивает головой в сторону мусорных контейнеров.       Чуя внимательно наблюдает за чужой реакцией, но видит лишь тяжёлый вздох. Ни доли хмурости, укора, предвещания наказания или чего-то подобного. Исчезла из его вида, кажется, даже строгость, явно присутствовавшая ещё в телефонном разговоре. Ода очень снисходителен, хотя может быть этому способствует братская связь, значительно отличающаяся от любой родительской.       — Давно вы это? — спокойно уточняет Ода, оценивающе пробегаясь взглядом по внешнему виду Дазая.       — Без понятия, — с рефлекторной долей обороны твёрдо заверяет Накахара, сделав при этом шаг назад. — Я вообще-то на минуту из дома выходил, — защитная реакция в виде оправдания бьёт ему по самооценке, но лучше так, чем стать соучастником чужой попойки.       — Ясно, — коротко отвечает Одасаку, кажется, искренне и совсем не удивившись подобному раскладу. — Отогрейся у Анго в машине, пока окончательно не простыл, — добавляет он, тут же направившись к Осаму, который не проявлял абсолютно никакого интереса к появлению новых лиц.       Чуя стушевался на месте, собираясь сказать, что ему пора бы уже идти, и он не уверен стоит ли его обляпанная алкоголем и мусором куртка того, чтобы забирать её назад, но к нему обращается второй человек:       — Тебе действительно лучше согреться, — Анго подошёл ближе, глянув в сторону мусорных баков, где Ода довольно успешно поднимал Осаму на ноги, несмотря на чужое капризное сопротивление. — Он не всегда стоит того, — задумчиво произносит Сакагучи, поправив круглые очки. — Дазай живучий, а вот себя стоит поберечь. Анго, — лично представляется он, выходя из каких-то своих мыслей в адрес происходящего.       — Чуя, — следует в ответ, но с места Накахара не сдвинулся, несмотря на действительный холод, обхватывая себя руками. — Мне достаточно того, что он не сдох в какой-нибудь подворотне, — откровенно прозвучало даже для самого себя, но не помешало ему смело перевести взгляд прямо в глаза собеседнику.       В этот момент Чуе могло бы показаться, что чужое лицо выглядело уж побледнее его собственного. Чем именно было это вызвано, он подумать не успел. Больше его привлёк вид Дазая, не стоящего, а откровенно висящего на Оде, при чём в любой момент готового стечь подобно воде обратно на землю. Ещё более притязательной деталью стала Чуина куртка, в которую Осаму вцепился как невменяемый уж покрепче чем в брата.       — Это бессмысленно, — констатировал Одасаку, имея ввиду эту самую куртку. Без повреждений её изъять уже не получалось. Накахара натянуто улыбнулся, поджав губы, собираясь со скорбью заявить, что, видимо, эта куртка ему не так уж и нужна, как его вновь опережают.       — Он может поехать с нами и одолжить тёплых вещей.       Настолько неожиданно это прозвучало от Анго, что все, включая нетрезвого Дазая, посмотрели на него с явным недоумением.       — Да мне до дома бли-, — Чуя не успевает закончить фразу, иронично чихнув на полуслове.       — Так, погреешься хоть три минуты и пойдёшь, — командным голосом проговорил уже Ода, направившись с Дазаем, походящим на тряпичную куклу, к машине.       Накахара возмущённо вскинул брови. Он мог бы уйти прямо сейчас — никто бы ничего не сказал. Он мог уйти ещё раньше и не вмешиваться в это болото под названием «выходки Дазая Осаму», но тогда, вероятно, его бы замучила совесть. Сейчас он попросту не понимает, что, чёрт возьми, от него хотят. Особенно когда полувялый Дазай вдруг выкрикивает его имя чуть ли ни на всю улицу, приглашая «в гости», а затем добавляет «напоминание» о давно забытых задолженных минимум с десяток желаний.       Чуя не обратил бы на это внимание, особенно учитывая корявость чужой речи на тот момент. Его даже не смутили следующие слова Оды о том, что с Дазаем играть — себе дороже, тем более на ставки в виде желаний. Среди всего происходящего в последующие пару минут, когда Накахара уже намеревался выйти из прогретой машины и направиться наконец домой, его остановили слова притихшего, как показалось, Осаму, всё ещё крепко сжимающего в руках Чуину куртку.       — Держи-и меня-я, — расплывчато протягивал он, покачивая головой из стороны в сторону на заднем сиденье рядом с Одой. — Ничего не говори, это моё жела-а-ание, — этот тон всё больше переходил на передразнивание и, к великому сожалению, Чуя распознаёт эту пародию на него самого.       Он оборачивается на Дазая со своего переднего пассажирского места, встретившись со сверкнувшим невинным взглядом из-под пушистых ресниц, который вот ну никак в этот момент не казался затуманенным. Осаму продолжал вяло покачиваться и держать веки полуприкрытыми, всем своим видом излучая вселенскую расслабленность и усталость, но догадка прошибла Чую невидимым током. Следующие чужие слова стали ещё куда большей провокацией, ведь подозрительно походили на мысли Накахары в ту самую ночь. «Никогда меня не отпускай».       — Вы знаете, я всё-таки очень беспокоюсь за его хрупко-бредовое состояние, — вдруг выдаёт Чуя, предпочитая представлять эту сцену от третьего лица, ведь самостоятельно сказать нечто подобное было бы равно добровольно пойти у Дазая на поводу, словно доверчивый щенок. Впрочем, почти так оно и было, сколько ни отрицай. Накахара демонстративно сложил руки на груди, ощущая прямой взгляд в свой затылок. Он даже не старался звучать искренне, но на деле фраза звучала довольно настойчиво. — Если предложение о тёплых вещах ещё в силе, я постараюсь найти сейчас время проводить мусорную принцессу до кроватки, если ей так того хочется, — хмуро произносит Накахара, уставившись в окно.       Когда Анго в тот же момент повёл машину по направлению к своему дому, вопросы явно оставались лишь у Оды. Чуя продолжает чужой цирк лишь из-за подозрительно сильного предчувствия, что именно сегодня у него есть возможность получить ответы. Ответы, о которых Осаму с самого начала не договаривал. В противном случае, если Накахара ошибся, всё это будет зря, но появится другая прелестная возможность придушить пьяного клоуна за то, что первый день в новом году у него проходит вот так.       По дороге он набирает новое сообщение Акутагаве о том, что задержится значительно сильнее, чем предполагалось, за что лично перед ним глубоко извиняется. Вместе с этим он уже понимает, что никакое прикрытие его не спасёт от родителей, которые если не заподозрили ничего в начале, то теперь у них должны возникнуть явные конкретные вопросы. То, что это не первый раз, и то, что это опять из-за Дазая — тоже никак не сглаживает приближающуюся казнь. Чуя слепо уповает на то, что его странное решение в выборе своих действий здесь и сейчас не останется бессмысленным. Он даже не знает, чему именно, но продолжает интуитивно доверять.

***

      — Это кажется физически опасным, не находите? — Чуя прищурено косится в сторону Осаму, который нашёл себе новую опору в виде раковины, перенося вес с ноги на ногу.       Ещё когда они только переступили порог квартиры Анго, Осаму резко перестала интересовать Чуина куртка, которую он тут же выкинул из рук на коврик в прихожей. Вернее даже было бы сказать вместо коврика. Накахара в моменте был готов наплевать на все правила приличия и «отомстить» за свою вещь с помощью грубой силы, но хозяин дома тут же любезно предложил постирать её, что и так было необходимо из-за пролитого на неё ранее алкоголя.       В настоящий момент ввиду того что Дазай провалялся в мусоре, и вид с ароматом оставались соответствующими, перед тем как уложить его просыпать такое состояние, ведь на порог к родителям это чудо представлять и в голову никому не приходило, его следовало тщательно отмыть от всей этой грязи. Между делом, квартиру после хоть и небольшого, но празднования, тоже не мешало бы прибрать, в чём Чуя бы любезно помог за стирку куртки, если бы Осаму не продолжил клоунаду, на сей раз отказавшись разматывать изношенные и потрёпанные длительной ноской бинты.       В вопросе купания — как бы абсурдно это ни прозвучало в адрес взрослого человека — «помочь», очевидно, было уместно брату. Начиная с того, что уж кому как ни Оде больше всех знать о тонкостях «приручения» Дазая в любом состоянии, заканчивая более фактическими вещами. Однако сопротивление начинающего алкоголика было столь велико, что дошло до прямых заявлений о том, что после амнезии он никому не показывал этих участков кожи, а значит и сейчас права наблюдать за этим ни у кого нет. Его всё ещё подшатывало на месте, поэтому и оставлять одного в ванной было нельзя того, кто спит и видит, как бы расшибить себе голову обо всё на свете. Чуя был готов аплодировать стоя драматургии этого придурка, пока тот ни направил указательный палец в сторону Накахары с обескураживающим заявлением:       — Он видел.       Чуя выгибает бровь, не сразу воспринимая все три внимательных взгляда, направленных в его сторону. Он кривит губой, будто ему высказали едкое оскорбление. Это ведь чистейшей воды пиздёжь.       — Не заморачивайся, — произносит Ода Накахаре, потерев переносицу, явно готовясь применить куда более тяжёлую руку, чтобы усмирить «характер» брата, как подобает и без свидетелей.       У Чуи есть всего пара мгновений, чтобы взвесить все «за» и «против», прежде чем поморщиться ещё больше.       — Он не успокоится, — пожимает плечами Анго, словно только что подлив масла в огонь. С чего бы ему это делать?       Создаётся ощущение, что клетка постепенно захлопывается, оставляя Чую наедине с непредсказуемым хищником. Его никто и ничто не тянуло за язык, мистер-да-мне-не-сложно, кроме настойчивого, всё ещё блуждающего в некой дымке взгляда. Дазай определённо добивался этого момента всеми возможными способами, только вот осознанно ли?       Одасаку покидает пределы ванной, смерив всех троих многозначительным взглядом, наказав Чуе ни в коем случае не закрывать замок. Анго удаляется на кухню, где спустя считанные мгновения под пристальным взглядом оказывается он один.       — Ну? — выжидающе спрашивает Ода, оперевшись плечом о дверной косяк. Не получив скорейшего ответа, он решает уточнить: — Сдаётся мне, что вы успели сговориться.       — С чего бы? — Анго наливает из графина стакан воды, поворачиваясь к собеседнику лицом.       — Вы и раньше проворачивали всё что угодно, — излагает он, махнув в воздухе кистью руки. — По сей день любопытно, каким образом Осаму удаётся вербовать такого серьёзного человека как ты, но впутывать ещё одного ни в чём неповинного мальчика в его хотелки для взрослого человека вроде тебя — перебор.       — Всему своё время, — сосредоточенный взгляд опускается куда-то вниз. — По крайней мере Дазай не такой и маленький мальчик, чтобы…       — Он может и нет, а вот Чуя под влиянием… Осторожно! — Одасаку резко совершает несколько шагов вперёд, а вот только затем стакан выскальзывает из руки Анго, но благодаря преждевременной реакции не разбивается, а осторожно ставится Одой возле чайника. — В общем я не уверен, что Осаму осознаёт своё же воздействие на окружающих.       Сакагучи выдыхает, замерев на пару секунд и оперевшись сзади на столешницу, после резкого жеста. Затем смотрит оппоненту прямо в глаза, словно желая передать собственное спокойствие силой мысли, хотя обычно всё происходило с точностью наоборот.       — У тебя действительно замечательная, — звучит небольшая пауза, — реакция.

***

      Когда дверь за Чуей закрывается, его внутренне как-то тянет прижаться куда-нибудь к стенке, а едва только вспыхнувшая решимость растворилась, как только Дазай шагнул к нему. Всё ещё такой же вялый на вид, растрёпанные волосы, наполовину расстёгнутая рубашка, которую так и не удалось снять до конца, бинты, которые Накахара уже видел всего раз мельком и знал, что они покрывают немалую часть тела помимо рук.       В моменте Чуя отступает назад, уперевшись спиной прямо в дверь. Он подмечает взгляд из-под полуприкрытых век, более чутко ощущает хаотичность чужих шагов. Он не мог ошибиться, не мог же? Наперевес с запахом мусора от Дазая всё ещё несёт алкоголем. Где-то в глубине подсознания Накахара отмечает, что вероятнее всего это белое вино, хотя на своей памяти он его даже не пробовал. Слова встряли где-то посреди горла. Всё никак не получалось сформулировать повисший вопрос, а Осаму пугающе медленно и безмолвно приблизился настолько близко, что стало трудно дышать.       Накахара, кажется, пожалел в этот момент уже обо всём на свете: о своих решениях, об интуиции, о том, что вообще вызвался выйти сегодня на улицу. Но прежде всего его гложила собственная наивность. Может, он всё это время видел то, что хотел видеть, а не то, что происходит на самом деле? Осаму при нём же глотал спиртное, так почему Чуя позволил себе предположить иначе?       Дазай прижался к нему почти вплотную, наклонив голову и лениво моргая пушистыми ресницами, будто нарочно строя глазки. Была ли в этом взгляде хоть капля осознанности? Далеко не такого действия ожидал Чуя, позволяя этому случиться. Он был сбит с толку с самого начала, а теперь в добавок сгорал со стыда, возомнив ранее из себя самого умного и способного видеть Осаму насквозь: сейчас перед ним не более чем нетрезвый «псих» с особо образованными на первый взгляд тараканами в голове.       Напряжение и неопределённость сомнительно-двусмысленного положения заставляют сердце колотиться как бешеное. Накахара, чуть запрокинув голову назад из-за разницы в росте и ради сохранения железно выстроенного зрительного контакта, будто это его предостережёт от любого внезапного действия, пытается нащупать позади себя дверную ручку. Он чувствует чужое дыхание, очевидно, преувеличивая его жар в своём собственном воображении. Пока смысл происходящего тает как пломбир под июльским солнцем, колени Чуи немного сгибаются: таким образом он хочет увеличить расстояние между их лицами, даже если придётся осесть прямо на пол, пока чёртову дверную ручку никак не удаётся найти.       Но вдруг Осаму касается его груди. Накахара даже не сразу понимает это, по-идиотски затаив дыхание, не решаясь пошевелиться. В следующее мгновение до него только доходит, что его не просто касаются, а именно тычут пальцем в грудь, как если бы указывали на пятнышко на его безупречно чистой рубашке. Чуя готов поклясться, что повёлся на это и посмотрел вниз, опустив голову, совершенно машинально. Вслед за этим его бесстыдно щёлкают тем же пальцем по кончику носа, вынудив вновь поднять голову. К неожиданности Чую встречает лёгкое прикосновение сухих губ, подобное разряду электрического тока, отчего прямо тогда запросто можно было бы заработать свой третий инсульт.       Всё произошло настолько быстро, что осмыслить собственную резкость Накахара тогда ещё не успел. Поцелуй, вернее, небольшое короткое прикосновение чужих тёплых губ пришлось ему на нос, однако, глядя на эту картину со стороны, можно было подумать, что он слишком порывисто поднял голову, отчего чуть ли натурально ни ударил не успевшего бы отстраниться Осаму по лицу. Возможно, будь Чуя капельку плавнее, это дало бы оппоненту лишнее мгновенье, чтобы склонить голову ещё чуть ниже и прикоснуться совсем не к носу.       — Повёлся, — торжествующе произносит Дазай в совершенно привычном будничном тоне, но это единственное, что он в целом успевает произнести, прежде чем Чуя влепляет ему звонкую пощёчину своей довольно тяжёлой рукой.       — Блядский идиот! — цедит Накахара сквозь зубы, ловя себя на отдышке, словно он только что марафон пробежал.       — Каюсь-каюсь, не лучшее начало разговора с моей стороны, но отныне такого больше не повторится, — едва Осаму договаривает, подняв ладони в сдающемся жесте, как его ослепляет вторая звонкая пощёчина.       Чуя готов захлебнуться потоком нелестных слов в этот момент, наблюдая за тем, как покраснела чужая щека от его ударов, словно румянец на трескучем морозе. Он незаметно встряхивает и свою кисть руки за спиной, никогда в жизни не намереваясь выдать то, что после второй пощёчины его собственную ладонь начало неприятно жечь.       — Что это был за цирк? — наконец спрашивает Накахара, вздохнув полной грудью, отойдя на шаг.       — Цирк? Я думал это называется отмечанием нового года, — невинно протягивает Осаму, начав возиться с оставшимися пуговицами на своей рубашке.       — Ты не пил, так что прекращай испытывать моё терпение, пока я ни помог тебе прекратить твои мучения, — с угрозой произносит он, пребывая всё ещё в состоянии переизбытка эмоций.       — Как любезно с твоей стороны, — ему ещё хватает совести улыбаться с прослеживающимся отпечатком Чуиной ладони на щеке. — Но кто сказал, что не пил? — Дазай понижает тон голоса, включив душ, чтобы уж наверняка заглушить их голоса.       — Ты же не собираешься… — Накахара кривит губу, вспомнив изначальную цель их «уединения».       — Помнится, тебе хотелось ответов, верно? Так что чшш, от внешнего мира нас отделяет только одна и то не закрытая на замок дверца, — напоминает Осаму, стянув с себя рубашку. В одних штанах и с бинтами, покрывающими существенную верхнюю часть тела, он в который раз казался Чуе худощавым, словно вяленая рыбёшка. — Так вот, факт первый: меня очень затруднительно по-настоящему споить.       Чуя не спрашивает почему, не спрашивает каким образом он выяснил это в свои семнадцать лет, но в мыслях вдруг прокручивается диалог ещё с помойки, от которого хочется треснуть по лбу — ещё неизвестно себя или виновника торжества.       — То есть всё, что ты за сегодня сказал… — он ещё не закончил фразу, но получил активный подтверждающий кивок. — И ты понимаешь, что я запросто могу рассказать о твоих домогательствах и здесь явно поверят мне? — Дазай притворно надул губы, будто ожидая ответа поинтереснее.       — Чуя, Чуя, Чуя, — он медленно качает головой, опять сокращая расстояние между ними, но на сей раз это не выглядит столь устрашающе. — Мы вдвоём в ванной комнате, и сейчас явно не ты полураздетый и выпивший, — Осаму поиграл бровями, отчего Накахару в который раз за последние несколько часов чуть не стошнило. Он ведь намеренно произносит это ради того, чтобы смутить Чую и оставить безоружным. Самое подлое здесь не то, что сам Чуя это понимает, а то, что чужая тактика чёрт возьми работает. — А вот ещё кое-что, что тебе хотелось узнать, — Дазай поддевает какой-то стежок бинта на своём запястье и протягивает конец Чуе. — Особо сильно тебя это беспокоило ещё тогда, в трамвае, я прав?       От упоминания того дня и последующей ночи внутри у Накахары что-то скрутило. Неужели его любопытство было настолько очевидным? Он не спешит брать марлевый кончик, с подозрением рассматривая собеседника.       — В чём суть всего этого? — спрашивает он, сложив руки на груди. Слишком много мороки, слишком много вопросов, слишком много необъяснимых странностей, которые из-за своего количества смешивались в дурдом, но не должны были просто так исчезать по щелчку пальцев.       — Узнать несколько больше, чем ты знаешь сейчас? — Осаму произносит это, словно само собой разумеющуюся вещь. Чую раздражает это лишь по той причине, что создаётся ощущение разговора с иностранцем. При чём в его случае этот иностранец мог нести полный бред с серьёзным видом и ему будет невозможно не поверить. Пример тому — сегодняшнее представление у помойки. Когда Дазай понимает, что его ответа мало, он добродушно добавляет: — После всей этой недопонятой ситуации подумал, что правильнее будет делиться секретами. В нашем исключительном случае уж тем более.       Чуя молчит. На уши давит лишь звук льющейся из душа воды. У них, на самом деле, не так-то и много было времени на распинания. Накахара всё же берёт кончик бинтов, идущий от чужого запястья, и начинает медленно разматывать ткань, открывая всё больше бледноватой кожи на свет.       — Сможешь объяснить прямо совсем всё?       — Если ты этого захочешь, — не задумываясь отвечает Осаму, смирно держа руку в удобном для Накахары положении, ничего не скрывая.       — Ладно, хорошо. Вернёмся к самому простому: зачем это представление?       — Чтобы оказаться здесь и сейчас.       Чуя выдыхает, не оценив чужую философию.       — Вернее, если ты хотел разговора, это можно было устроить более гуманным способом.       — Первый раз ты чуть не сломал мне запястье, а во второй, не выйди я из палаты сам, ты нашёл бы негуманный способ выпроводить меня, — Дазай даже демонстративно загнул пальцы на второй руке, пока Чуя заканчивал разматывать первую, являя свету корявую дорожку рисков смерти. — К тому же, я дарил тебе цветочки, но тебе они не понравились.       — Почему? — неожиданно для самого себя уточняет Чуя.       — Они не лежали в мусорном ведре той больницы на следующий день?       — Ложь, — не так стоило бы ответить на вопрос, но из уст Осаму он звучал как утверждение. Утверждение, в которых обычно Дазай каким-то чудом никогда не промахивался, а Накахаре необъяснимо хотелось доказать обратное.       — Значит, всё-таки понравились? — улыбка. Чёртова наглостью блестящая лукавая улыбка.       Чуя промолчал, увлечённо рассматривая извилистые линии шрамов, прежде чем перейти ко второй руке. Почему-то именно в этот момент подобное действие не считалось каким-то неловким. Напротив, рассматривать Дазая как картинную галерею было интересно.       — Откуда ты берёшь эти странные, — Накахара задумался, пытаясь подобрать правильное слово, — отрывки? Например, сегодня, про сигареты и бенгальский огонь.       — Каждый из нас в душе немного фантазёр.       — Ложь.       Чуя не поднимает взгляда с чужой кожи, доходя до размотки у самого плеча. Он чувствует, как на него смотрят с долей некоторого впечатления.       — Это когда-то уже случалось, — добавляет Осаму.       — Когда-то случалось, — эхом повторяет Чуя. Где-то он уже это слышал. — Тогда хочу прояснить одну вещь: если мы были знакомы до этого всего, а оно ведь так и было, не свершись сразу два неприятных случая, мы бы оба обладали общими воспоминаниями. Я не помню ничего из прошлого, а то, что нахожу знакомым — это отголоски памяти, чаще искажённые сны. Судя по твоему диагнозу, ты тоже ничего не помнишь, но продолжаешь утверждать другие вещи вроде тех, из твоей тетради. Отсюда выходит, что ты либо что-то не договариваешь, и я даже буду готов смириться с тем, что притрагивался к сигаретам, во сколько, получается, в шестнадцать? Но ты поручишься за то, что такое действительно было, либо… либо я ожидаю иной правдоподобной версии, помимо парных глюков, так как будь это всё целиком твоими выдумками, я бы… не находился сейчас здесь.       — Сны значит, — Дазай смотрит куда-то в стену, когда Накахара доходит до разматывания бинтов на его шее. — Интересно, но я ручаюсь, что такое было, — он выжидает театральную паузу, — правда, не в этом прошлом.       — Бред, — прыскает Чуя, чьё напряжение выдают более резкие движения пальцев и неритмичность дыхания. Он пытается взять себя в руки, крепче сжимая ткани уже снятых бинтов. — Знаешь, я ведь серьёзно восхищусь твоими талантами, если тебе действительно удалось обвести всех вокруг пальца со своим диагнозом, — Накахара пытался звучать любезно, но не ступать на скользкую дорожку лести, едва ни клешнями пытаясь вытянуть из Дазая что-нибудь, что будет реальной правдой.       Осаму молчит. Чуя никогда бы не подумал, насколько сильно может раздражать чужое молчание. Он мог бы пойти ва-банк, решив, что попал своим предположением прямо в точку, но вместо этого меняет вопрос.       — Всё вот это, — Накахара проводит подушечкой пальца вдоль чужого предплечья, — после несчастного случая?       — Нет, — коротко отвечает Дазай, теперь представ перед Чуей без единого лоскутка бинтов на теле. Чужие прикосновения словно перекись на открытой ране: очищает и исцеляет, но ужасно жжётся и пугает не столько болью, сколько внешне видимой шипящей реакцией. — Разве такое можно заработать за один раз из-за какой-то случайности?       — Явно не за один, — произносит Чуя, прикусив язык и оторвав взгляд от повреждённой кожи. — Ты почти никогда не задавал мне прямых вопросов, лишь наводящие. Не всё же сейчас затевалось лишь ради того, чтобы заставить меня поверить на слово в сказку? — из уст вырывается нервный смешок. — Ты должен это понимать. Откуда у тебя столько незначительной информации обо мне за предположительное время второго знакомства длиной всего пару месяцев?       — Всю жизнь.       — Что?       — Считай, всю жизнь, Чуя, — повторяет Осаму, внимательно посмотрев собеседнику прямо в глаза. — Это правда.       — Ты не похож на сумасшедшего, но я не отметаю варианта твоей искренней веры в свои же фантазии, — сдержанно парирует Накахара. — А это почти как одна из форм сумасшествия.       — Но ты сам веришь, — столь уверенный тон заставил бы мгновенно согласиться, но Чуя неопределённо мотнул головой.       — Сумасшедшим я буду лишь тогда, когда начну думать о чёртовых снах, которые так поразительно сходятся с твоими байками, — он едва ни тыкает Осаму в грудь, будто готовый обвинить его во всём происходящем, но приличия ради его останавливает только чужая абсолютная обнажённость верхней части тела. — Было или не было, а может это всё твоё внушение, или того лучше какой-нибудь чип в голове, читающий сновидения — что угодно! Всё ведь отталкивается от этой херни! Уже даже невозможно понять, по чьей вине первый день нового года я провожу не в кругу семьи, а в левой ванне чужой квартиры с помойным суицидником в компании! — слова метко вылетали из Чуиных уст, и ему за это уже ничуть не стыдно.       — Этот выбор стоял лишь за тобой, — беспричастно отзывается Дазай, повернувшись к ванне. — Хотя я бы это семьёй не назвал, но если тебе так удобнее…       Чуя не видит чужого лица в этот момент, но вдруг ясно понимает одну интересную вещь.       — Даже если всё, что ты говоришь, это правда, между нами остаётся большая разница, которую не сгладить общими глю- прошлым. Я осознаю ценность семьи, а ты, судя по всему, быть частью своей даже не пытаешься.       Даже не беря в расчёт то, что новый год Осаму встретил не дома, не с родителями — тут уж воля каждого, — но даже в Оде этой ночью он, казалось, видел лишь средство достижения цели, нежели заботливого брата, который искренне беспокоился, пока Дазай лишь отыгрывал роль. И всё ради чего? Ради Чуи или ради тараканов в голове? Как бы лестно ни звучал первый вариант — это было неправильно. Может и он всего лишь пешка в шахматной партии безумств, но всё равно чувствует временами желание Дазая угодить. Сколько бы масок этот человек на себя ни надевал, в конце концов каждая из них может дать трещины.       — Осаму, я не совсем таким образом хотел бы донести мысль, — что же случилось? За что вдруг Накахара пытается косвенно извиниться?       Вместе с этим он кладёт руку на дверную ручку, прослеживая чужое намерение наконец пойти под горячие водные струи. Сколько же уже успело утечь за время их разговора…       — Не стоит, — в контексте фраза, брошенная через плечо, имеет двоякое значение, но в этот момент именно призывает не покидать ванной комнаты после пояснения: — для них ты уже несколько минут помогаешь мне здесь преждевременно не утопиться, — Дазай хмыкает, невозмутимо начав стаскивать с себя остатки одежды в виде штанов.       — Будто они ещё не догадались, — Накахара опускает руку, поспешно отвернув голову и нахмурив брови.       — Это неважно. Главное, чтобы ты не догадался, — короткий смешок, после чего Осаму скрывается за шторкой.       Накахара внутренне изводится от абсурдности сложившейся ситуации. Такая чушь, но сам же остаётся внутри, безнадёжно сползая вниз по стене, осев на пол. Его голова всё ещё гордо повёрнута в сторону, но грудная клетка поднимается и опускается явно чуть чаще чем обычно.       Тогда он ещё не представляет, что через считанные минуты они будут ругаться из-за отсутствия свежих бинтов в чужой ванне. При попытке Дазая начать обматываться старыми, Накахара ему активно препятствует со словами: «Брось эту грязь». Его настойчивость в этом вопросе вынуждает прибегнуть к сомнительному решению проблемы при находке нескольких пачек пластырей.       — Ты понимаешь, насколько это по-идиотски выглядит? — Чуя выгибает бровь при представившейся картине «картонного» человека вместо мумии перед собой, чьей реконструкции он способствовал собственными руками.       — На первое время достаточно неплохо, — он рассматривал себя в зеркало, а затем включил кран, набрав в ладони воды, и с размаху выплеснул её прямо на Чую.       С его намокших волос и подбородка капало и на рубашку, а внешний вид теперь подсказывал, будто он тоже только что из душа. Отшатнувшись и замерев в одном положении, Чуя ошарашенно уставился на Дазая, в пол голоса выругавшись как самый грязный сапожник, какого только видел этот свет. От куда более громкого красноречия его остановил звук слышимых шагов по ту сторону двери.       — Напомню, что ты купал буйного нетрезвого человека, — шёпотом произносит улыбнувшийся Осаму, прежде чем самостоятельно открыть дверь, являя всем картину маслом: шатающийся как и прежде вымытый Дазай с кучей пластырей, плотно налепленных по всему телу на месте бинтов, и задорно расплывающейся улыбкой, а следом Чуя, предполагаемый автор креативного использования пластырей, с такими же мокрыми волосами, словно окунался вместе со своим буйным «пациентом» психиатрической клиники, и со сведёнными к переносице бровями, не предвещающими ничего хорошего, если кто-нибудь решится задать хоть единый вопрос.