А в Питере ночи холодные

– Поразвлечься? – Фёдор нахмурился, сдвинул брови к переносице и чуть-чуть напрягся. – Именно! Оттрахать тебя, если выражаться по-иному, – в этот момент его пальцы начинают поглаживать бескровные губы. – у тебя, кстати, такой узенький ротик. – Николай, ты, кажется, перепил, – Достоевский хмурится сильнее и пытается убрать пальцы блондина от своего рта. – тебе стоит проспаться. – Ах! Мой дорогой друг! Ты разве не знал, что слова из уст пьяного – самые честные слова! – Перчатки Гоголя настолько бархатные, что даже Фёдор удивляется, когда они проникают в рот. – Это сейчас при чём? Я и без твоих слов прекрасно понимал, что ты не прочь сделать это со мной. Но сейчас ты, Николай, в открытую до меня домогаешься, – Фёдор, бледнее обычного, сжимает запястье Гоголя. – А тебе разве не нравится? – обслюнявленные пальцы выныривают изо рта темноволосого и в ту же минуту сжимают щёки. – Когда до меня домогается мужчина? Конечно, я от такого без ума. – Да ладно тебе, Феденька! Тебе понравится! – его ладони опять приземляются на костлявые плечи Достоевского. На этот раз, они норовят спустится ниже. – Нет. – Да! – Нет. – Да! Спорим? – паучье-длинные пальцы спускаются к бледно-лиловым соскам Достоевского, затвердевшим от холода. – Нет! Николай, каким тебе языком сказать нужно, чтобы ты отстал? – темноволосый грубо отталкивает руки светловолосого. – Иди спать. – Какой ты вредный... – тоскливо протягивает юноша и в мгновение оказывается сидячим на коленях перед Фёдором. Улыбается. – Ты чего это удумал? – Напряжение Фёдора растет все сильнее и сильнее. Он плотно прижимает ноги к груди и старается повернуться боком. Похож на находившегося воробья. Гоголь, вопреки всему, достойно хранит молчание. Однако его улыбка намного более многословна, чем не замолкающий рот. Достоевскому на йоту становится страшно. Николай хватается за голени друга и тянет их вниз, не смотря на сопротивление Достоевского. Втискивается промеж колен и давит на них локтями. Брюнет хочет встать, но пьяный друг не допускает этого, заставляя парня прижаться к спинке кресла. Один момент – и брюки Фёдора уже доходят до щиколоток. А в боксерах что-то прячется. – Охохо, так ты успел возбудиться? – Гоголь и их снимает, рассматривает член товарища. – Я, честно, думал, у тебя поменьше. – Прекрати, балбес...