А в Питере ночи холодные

Слудующий день начался не с доброго утра, не с выпекания Фёдором блинов, не с мягких прикосновений к плечу, а начался он полу-рёва. На ту пору Достоевский, увы и ах, уже не спал. Всё-таки в морозном Питере всегда стоит иметь запас пледов и одеял разной степени тепла. И, желательно, побольше подушек, чтоб спать было слаще. У Фёдора имеется плед, который вчера добровольно и великодушно был отдан пьяному златогривому другу. Достоевский хотел бы пожалеть о своей широкой русской душе и альтруизме, но даже жалеть об этом как-то стыдно. Стыдно даже тогда, когда ты едва не отморозил почки во время сна. Рёв. Рёв доносился, как несложно догадаться, с импровизированной кровати Гоголя, от самого Гоголя, схватившегося за голову и ворочавшегося по кровати. – Проснулся, пьяница? – недовольно фыркает Фёдор, опираясь плечом о дверной косяк. – Небось, башка болит? – Я попрошу не тешиться над чужим горем! – Гоголь тычет пальцем куда-то в потолок и резким выпадом поднимает торс, после чего его лицо мгновенно мутнеет и он, шатаясь и держась за стены, мчится к туалету, выблевывая остатки хмели. Достоевский неторопливо вплывает в проем комнаты, презрительно наблюдает, – вот тебе и "отмечал приезд". Браво. – медленно и саркастично апплодирует. – Лучше б волосы подержал, таблетку дал, другу помог, а не ёрничал. – Другу?! Ах да, точно, ты же был пьян! – М? Достоевский больше не считает меня своим другом?.. – Николай опасливо замер, а затем, понижая тон, продолжил – Я что-то вытворил вчера?.. – Вытворил ли?!. Ха-ха, похоже, ты действительно в стельку надраля вчера, раз не помнишь этого, – лицо Достоевского несколько покраснело, а брови изогнулись в гневную дугу. – Чего "этого"?