Аддиктивный синдром

Десять месяцев спустя, Мюнхен

Стоя у огромного зеркала, которое Клаус повесил в ванной несколько месяцев назад, я смотрел в отражении на себя, только вышедшего из душа. Прошло чуть больше полгода, как я окончательно вернулся в Мюнхен после затяжной реабилитации, и за это время Клаус настойчиво принялся откармливать меня, согласившись с доктором, что моя худощавость после Италии переросла в анорексическую. Ребра больше не светили. Появились бочка, так полюбившиеся мужчине. Правда, скулы остались, как и ничтожные мышцы. Как бы я не упрашивал Клауса помочь мне позаниматься в зале, он строго-настрого запретил подходить ко двери. В довесок повесил замок, когда я разочек попытался потягать гантели! Ему нравилось мое тело, а мне… Взгляд сосредоточился на том, что я ненавидел больше всего — шраме на груди. Каким бы ровным ни был, он бросался в глаза, сколько бы я не смотрел. Однажды в порыве откровения я признался Клаусу, что стыжусь увечья. На следующий день он притащил это огромное зеркало, заставляя каждое утро после душа и перед сном смотреть на себя. — Шрам — это знак, что ты жив и здоров, крольчонок. Никогда не забывай, что эти две вещи на первом месте, а красота понятие субъективное и вянет с годами. Уж кому говорить! Он-то в почти сорок выглядел так, как и при нашей первой встрече — на все тридцать. Дело ли в генах, доставшихся от Барбары, которая, казалось, совершенно не старела, или действовал уход и физические нагрузки — я не был уверен, но факт оставался фактом. Казалось, он будет красавцем, сколько бы лет не прошло, а вот я… Как говорила Барбара, когда ты счастлив, начнешь беспокоиться по иным поводам. Что ж, я этот повод нашел. Проведя пальцами вдоль шрама, я остановился на еще одном — доставшемся от Деница. Если подумать, на моем теле красовалось не одно увечье. Я обожал бросающийся в глаза шрам Клауса, однако полюбить свой, надежно спрятанный под слоями одежды, так и не смог. Ни через месяц, ни через полгода, ни через десять месяцев. — Земля вызывает Отто! Ты опоздаешь! В отражении возник Клаус, последовавший за мной из душа. Его руки оплели мою талию, а губы оставили поцелуй на шее — там, где он поставил не один засос после жаркого утреннего секса в узкой кабинке. Что-то твердое уперлось в ягодицы, и я цокнул языком, откинув голову тому на грудь. — Я не пойду на еще один заход. Ты сам сказал, что я опоздаю. — Не то, чтобы я был уж так против твоего опоздания… — Профессору Риделю это не понравится. — Но ведь ты его любимчик. Я даже завидую, что он отнимает у меня время на утренний секс каждый вторник! Профессор Ридель преподает анатомию в университете, куда я поступил в этом году. Я и правда его любимчик, потому что единственный, кто пришел на первую лекцию, зная половину курса. Старик любит подискутировать со мной на различные темы и часто зовет на чашечку чая после занятий, обсуждая, откуда же у меня опыт, и дополняя мои пробелы своими знаниями. Мне не оставалось ничего другого, кроме как соврать, что один из моих родственников — доктор, и тот поднатаскал меня перед вступительными экзаменами. Не говорить же, что в прошлом я латал раны итальянским мафиозным псам! Пускай я и знал большую часть курса по анатомии благодаря своему интересу и десяткам прочитанных книг во время реабилитации, я прилежно продолжал посещать все лекции и занятия профессора, потому что мне нравилось учиться и просто быть студентом. Пускай я и был старше доброй половины людей из моей группы, это не мешало мне общаться с некоторыми и получать наслаждение от жизни простого студента. Поступление в университет было моим первым серьезным решением после возвращения домой. Исключительно моим решением. — С тебя убудет. Ты как с цепи сорвался в последнее время. За окном начало октября, а я уже ношу водолазки в жару! Благодаря кое-кому! — Если бы тебе не нравилось, малыш, ты бы так не подмахивал аппетитной задницей каждый раз. — Клаус! — Так что давай не бурчи по утрам, это моя привилегия. Собирайся и топай на кухню. Сейчас состряпаю что-то вкусное. Шлепнув меня по заднице, он исчез из пола видимости быстрее, чем я сорвал из бедер полотенце, чтобы бросить прямо в его самодовольную рожу. Черт, ну вот умеет он, честное слово! Вытершись насухо, я высушил феном волосы и побрел в соседнюю комнату за одеждой. Натянув уже который день подряд водолазку, я мысленно проклинал Клауса, пока спускался на первый этаж. Лили и Асмодей, как всегда, радостно бросались мне под ноги, едва не сбивая с ног. Лили безумно подросла. Я боялся, что она не узнает меня из-за отсутствия длиной больше года, но все мои сомнения развеялись, стоило ступить на порог. Моя уже большая девочка бросилась на меня, свалив с ног, начав облизывать с ног до головы. А вот Асмодей сначала понюхал, прежде чем начать ластиться. Первое время они не отлипали от меня, боясь выпускать из поля зрения. Опасались, что я брошу их снова. Со временем питомцы вновь привыкли ко мне и уже не скулили, стоило нам с Клаусом вознамериться поехать в город. Погладив негодников, я направился на кухню. Клаус вручил несколько тарелок, приказав нести к столу, пока он насыплет корм псам. Оладьи с медом. Сегодня меня баловали. После реабилитации мне разрешили есть многое из того, что было запрещено. Жирное, сладкое, однако в умеренном количестве. Этот псих, помешанный на контроле, конечно же, соблюдал все предписания доктора. В том числе и о минимальной нагрузке. О постоянных проверках состояния сердца. О лекарствах, с которых я хоть и не слез, но начал пить в совершенно иной дозировке. Ох, ну и конечно же, никакого стресса. Поэтому Клаус встал в позу, когда я заявил, что хочу пойти в университет, да еще и на столь сложную профессию. Правда, заткнулся он быстро, стоило напомнить о данном им обещании. Все на моих условиях. И медицинский — мое первое серьезное условие после возвращения домой. А насчет остального стресса… Что ж, Клаус удачно справлялся с тем, чтобы я даже не допускал мысли об отце или брате. Нарциссо неизменно продолжал посылать шпионов. Клаус аж светился, когда очередной прихвостень Корренте появлялся в лесу возле дома. Не знаю, что мужчина с ними делал, и знать не хочу, однако ни один из проныр не вернулся в Италию. Клаус нашел козлов отпущения и сгонял на них злость, так как Нарциссо и Сильвано я трогать запретил. Как бы там ни было, я был неимоверно рад, что меня больше ничего не связывает с семьей Корренте, а мой мужчина оставался удовлетворенным. Жалко мне этих подонков совершенно не было. А насчет отца… Стоит признаться, что я совершенно забыл о нем из-за нагрузки в университете, но в последние недели навязчивые мысли так и роились в голове. Я встал на ноги, больше мне ничто не угрожает, я счастлив и довольный своей жизнью, а значит, пришло время Бену Керну расплатиться по счетам. Сегодня я собирался поднять эту тему, которую Клаус который день избегал, затыкая меня поцелуями или едой. Чертов хитрец. Завтрак был готов. Кофе мне все еще запрещалось, поэтому передо мной стоял цикорий. Поедая оладьи, я поглаживал носочком Асмодея, разлегшегося под столом. Клаус ел, просматривая что-то в телефоне. После того, как подкинет меня к универу, мужчина поедет прямиком к Каттерфельду. К счастью, он не слишком занят, поэтому позволяет себе поваляться подольше в постели по утрам и неизменно возвращается домой к ужину. Я обожал нашу повседневную спокойную жизнь, пускай иногда мы цапались по пустякам. Куда же без этого? Когда я последний раз жаловалась Барбаре, она заявила, что мы хуже старых супругов! — Нам нужно поговорить, — сказал я, откладывая вилку. — Мне чертовски не нравятся, когда так говорят. — Клаус. Вздохнув, мужчина отложил телефон и посвятил мне все свое внимание. — Пришло время разделаться с Керном. — Не пришло, крольчонок. — Ты прекрасно знаешь, что да. Я хочу отомстить. Хотя бы начать. Тебе и мистеру Каттерфельду станет в разы проще, если отец не будет вставлять вам палки в колеса. Окончательно уничтожить Бена Керна сейчас я не могу. Рейнхольд очень уж хотел, чтобы Керны, как и Вагнеры в свое время, вернулись к нему. Это не даст ему особую власть, но доставит неимоверное удовольствие, когда от Тобиаса все отвернутся. Когда Тобиас будет на самом краю и осознает, что былые союзники его предали. Так же, как однажды случилось с Рейнхольдом. Это ли не идеальная месть? Однако нельзя не отметить, что Керны и Вагнеры утратили прежнюю значимость, потому что компания Каттерфельдов под руководством Тобиаса стойко идет ко дну. Отец уже начал распродавать акции, как и все акционеры, потому что потопающие корабль никто спасать не собирается. Почему? Не знаю, но точно вижу, что война из легальной плоскости медленно переходил в нелегальную. Как-то Клаус признался, что они с боссом считают, будто Тобиас нарочно уничтожает компанию. На это указывает множество факторов, однако никто так и не понял, зачем ему это. Тобиас ведь так старался ее заполучить, а в итоге рушит?.. Вот почему поддержка Кернов и Вагнеров, слабых семей в преступном мире, больше не так существенна, как раньше. Они нужны Рейнхольду исключительно, как признак власти и для поддержания устоявшегося десятилетиями баланса. И все же Каттерфельд не желает смерти Бена Керна до конца войны, а я следую его желаниям, как и Клаус. Не убить? Не убью. Пока что. А вот заставить замолчать и склониться? О да. Это усмирит мою жажду крови еще на какое-то время. — Ты серьезно настроен, не так ли, крольчонок? — задал тот вопрос, стуча пальцами по столу. — Еще как. — Тогда я пойду с тобой. Ты ведь не думал, что я отпущу тебя одного? Зная тебя, ты ведь наверняка вознамерился ворваться в поместье Кернов в одиночку? Ну вот, снова этот его режим мамочки! Не то, чтобы я не понимал, откуда растут ноги. После похищения Клаус боится выпускать меня из поля зрения. То, что он приставил ко мне Дитера, помогло, однако ненадолго. Вскоре Нарциссо начал вновь посылать людей, на этот раз действительно верных ему, и теперь Клаус боялся, что каждый в моем окружении может быть шпионом. Профессора, одногруппники или же прохожие. Пускай мужчина вылавливал всех крыс, их было слишком много, и становилось еще больше с тем, как брат терял терпение. Дон Корренте не мог избавиться от одержимости мной, и временами его настойчивость пугала не только Клауса, но и меня самого. Но ведь я пойду в поместье Кернов, где прожил всю жизнь. Дитер ни на шаг от меня не отойдет. К тому же, что отец мне сделает? Наша последняя встреча отпечаталась в памяти навсегда. Его взгляд, скованные движения и проблеск страха. В тот день в рехабе он понял, что я представляю из себя и кто стоит за моей спиной. Он не посмеет подойти ко мне ближе, чем на несколько метров, не говоря уже о том, чтобы что-то сделать. Бен Керн все еще считает меня последней возможностью продолжить род. Ох, как же я мечтал разбить все его мечты. — Ты обещал, Клаус. Я хочу пойти сам. — Как ты не можешь понять?! Я волнуюсь за тебя, Отто! Я каждый чертов день волнуюсь! Когда ты на учебе! Когда ты без меня дома! Когда ты ездишь на собрания! Черт возьми, Отто, все мои мысли буквально о том, где ты, с кем ты и как себя чувствуешь!.. И ты действительно хочешь, чтобы я отпустил тебя одного к твоему блядскому папаше?! Клаус оперся локтями на стол, сложив руки в замок. — Раз ты так любишь вспоминать о том, что обещал я, так почему не вспомнишь о том, что обещал ты? — спросил он намного спокойнее, чем прежде. И намного хладнокровнее. — Ты и я. Равные партнеры. Вот, что за обещание мы дали друг другу. Ты дал понять, что я действительно не считал тебя равным партнером, но теперь все изменилось. Больше мы не идем в бой одиночку… Ты обещал это. Так сдержи обещание, малыш. Меня, словно котенка, макнули в молоко с головой. Обычно я был тем, кто затыкал Клауса данным им обещанием, а теперь… Черт, у меня не было карт, чтобы крыть. У него тоже завалялся козырь, который я подсунул ему своими же руками. Я уже и забыл, каким умным может быть Клаус Эйзенманн, когда приспичит. Чертовски умный псих, одержимый мной. — Хорошо, пойдем вместе, но предупреждаю: говорить буду я. Стой молча и наблюдай. — Поверь, я бы не затмил твой миг славы. — Не шути сейчас, Клаус. Я серьезно. — Да понял я. Все будет по-твоему. Всегда будет, малыш, просто позволь мне оберегать тебя из тени. Я сошел бы с ума, если бы отпустил тебя одного. Я слабо улыбнулся. Ну вот и все. Я победил. Ждите меня, Бен Керн. Вы не верили, что я смогу убить вас в нашу последнюю встречу. Не верьте и дальше, а я тем временем расставлю ловушки, кусочек за кусочком буду лишать вас власти, пока в один прекрасный день дуло пистолета не направится на ваш лоб. Дуло моего пистолета.

***

— Я узнал, где живет Джером. Я подавился молочным шейком. Едва сделав первый глоток, как Мартин огорошил меня этой фразой. После университета Дитер отвез меня на собрание анонимных наркоманов, которое я продолжил посещать не только из-за нужды, но и из-за тайных встреч с другом. — Действительно?! — Миранда помогла отследить перемещение ее отца в Мадриде. Мы узнали, что Мартинес отдал Джерому один из своих старых домов. Там сделали ремонт. У Эберхарда такая прелестная комнатка. Джером почти все время проводит в домашней библиотеке и… — Мартин, остановись! — прервал я поток несвязных слов парня. — В чем дело? Что еще ты узнал? — Фух, я даже не знаю, с чего начать! Мужчина залил в себя всю чашку кофе за раз и начал нервно теребить пряди, собранные в низкий хвост. — В тот дом наведывается Мэтью Мартинес. Часто наведывается, Отто. Чаще Тобиаса. А еще, черт, я думаю, что у Джерома новый любовник! В доме живет мужчина! Дамиан Гонсалес! Именно живет, потому что он редко покидает дом! Я даже не знаю, что ужаснее: то, что у Джерома любовник, или то, что он близко знаком с сыном Мартинеса! И ужаснее всего, что этот Дамиан тоже человек Мартинеса! Они буквально окружили его!.. Любовник. Поддельный наследник. Дом… В голове не укладывалась вся полученная информация. Не это я ожидал услышать от Мартина при встрече… Спустя два года Мартин Хоффман все же разыскал своего дражайшего друга. Отставив коктейль, я попросил Мартина помолчать хотя бы минуточку, и принялся раскладывать новую информацию по полочкам. Любовник. Я понимаю, почему Мартин заклеймил этого мужчину «любовником». И правда странно, что Эванс пустил жить под одну крышу с ребенком какого-то мужчину. Однако я не верил в это, зная, как Эванс и Каттерфельд любили друг друга. Настолько большая любовь не забываетесь по прошествии двух лет. Мэтью Мартинес — наследник Альваро Мартинеса. Человек, заменивший истинного сына Мартинеса. Никто не знал, кто таков этот Мэтью на самом деле и откуда взялся. О нем было известно ничего, а еще меньше людей знали, что он подставной наследник… И теперь этот взявшийся из ниоткуда человек общается с Джеромом? Естественно, вряд ли Мэтью каким-то образом узнал, что Эванс — настоящий сын главы семейства Мартинес, но все же прослеживалась ирония. Судьба играла с Джеромом Эвансом так же, как и со мной. Вот только я был той самой заменой, тогда как Эванса стал тем, кого заменили. — А Мартинес? — А что Мартинес? — не понял Мартин, безумно счастливый, что я обратил на него внимание. — Мартинес видится с Эвансом? Или тебе такая информация недоступна? — Нет, они не видятся. Да и не плевать ли? Мартинес и Джером, как два разных мира. Зачем Мартинесу вообще обращать на него внимание, если в его глазах наш Джером — игрушка Тобиаса? — отмахнулся мужчина. Присмотревшись ко мне, он сузил глаза, понимая, что вопрос был задан не просто так. Я осекся, попавшись с поличным. — Или я чего-то не знаю?.. Эй, Отто Керн, а ну быстро выложил мне все или я заброшу в твой ноут вирус и прощайся со всеми своими работами для универа! Из головы совершенно вылетело, что Мартин не знает о настоящей личности Эванса. Я так много рассказал Мартину, что позабыл, что осталась тайна, которую Клаус свято доверил мне. Одному лишь мне, потому что остальные, кто знали ее, были убиты моим кровожадным психом. Черт! Мартина я знал достаточно долго и хорошо. Кроме Каттерфельда, никто так не желает возвращения Эванса домой, как Мартин Хоффман. Вопреки тому, что Мартин жил и работал на Тобиаса, он по-прежнему сохранял верность одному человеку — своему другу, которого тот ласково величал «младшим братом». — Если я расскажу тебе, ты будешь, как могила, понял? Я серьезно, Мартин, Клаус голову тебе открутит, как и всем, кто когда-то знал. — Хорошо греть постель этого психа и знать все, не так ли? — усмехнулся тот, пихая меня ногой под столом. — О Господи, Мартин, заткнись или я передумаю! Вздохнув, я осмотрел помещение кафе на наличие посторонних ушей. Кроме парочки в другом конце залы, никого. Официантка скучала за одним из столиков, залипая в телефоне. Дитер ожидал в ресторанчике напротив здания, где и раньше. Прекрасно. Вздохнув, я начал длинный рассказ о рождении Джерома Эванса и его связи с семьей Мартинес. По мере того, как я углублялся в детали, Мартин все шире открывал рот и все громче охал, не в силах поверить в мой рассказ. — И об этом никто не знает?! Правда никто?! — Каттерфельд, Клаус, я и теперь ты. — Лучше бы ты заткнул меня и смолчал! Твой психованный дружок теперь точно меня убьет! — Будешь молчать и останешься в живых, — невесело улыбнулся я, тянясь обратно к своему напитку. — А мне смягчат смертный приговор, если ты скажешь, что я буду твоим шафером на свадьбе? И вот я снова подавился, стоило только сделать глоток. Я уже сто раз пожалел, что носил кольцо постоянно, от чего Мартин сложил дважды два и сделал соответственные выводы. Пришлось рассказать, что мы сошлись с Клаусом на помолвке, а брак оставили на далекое будущее, если наши взгляды насчет замужней жизни не изменятся. — Я лично выпишу тебе этот приговор, если не заткнешься. — Ты совершенно не любишь своего старшего братишку! — обиженно прохныкал тот. Наш разговор убежал в иное русло. Моя учеба и новая программа Мартина, Миранда и Клаус… Уже через час я сидел в машине Дитера, которая везла меня домой, возвращаясь мыслями к утреннему разговору с Клаусом об отце. Проблем прибавилось. Как преподнести Клаусу информацию об Эвансе, не рассказывая о Мартине? Насколько сильно Клаус взорвется, узнав о моем довольно старом друге, о котором тот был ни сном ни духом? Я не могу подставить Мартина. То, что сделал Клаус, преследует Мартина до сих пор, пускай он и скрывает страх за маской веселости… Нет никаких доказательств, что тот человек, Дамиан Гонсалес, любовник Эванса. Нет доказательств, значит, нет смысла говорить Клаусу, не так ли? Главная проблема в наследнике Мартинес. Почему он сблизился с Джеромом?.. Но снова же, если они близки, а сам Альваро никак не выказывает заинтересованность в Джероме, есть ли смысл поднимать эту тему? Да и насчет месторасположения… Клаусу и так известно, что Эванс в Мадриде. Информация о том, где тот живет, никакой пользы не принесет. Эванс на вражеской территории. Мы ничего не может сделать, пока он под защитой Мартинеса, а значит, как и прежде, остается лишь ждать удачного момента. Мне не хотелось скрывать что-то от Клауса, но однажды он поступил так со мной, чтобы защитить. Теперь я защищаю своего друга… И все же, черт, я ведь сам хотел, чтобы мы были равными партнерами! Чтобы между нами не было никаких секретов! «Недостаточно информации»? «Никаких фактов»? Так я лишь пытаюсь оправдаться! Верно, нужно сказать Клаусу все, как есть. Поставить ультиматум. Дать понять, что Мартин для меня важный человек и что я не потерплю, если с ним что-то случится. Конечно, Мартин очень разозлится за то, что я позволил Клаусу узнать, но он перебесится. Я хорошо знаю его. Неделя игнора, потом сообщения с пожеланием смерти, и вот он стоит передо мной, надутый, но все же идущий на примирение. Ведь у Мартина есть лишь возлюбленная и я. С побегом Джерома, он лишился важной части своей жизни, которую заполнил мной… Вернувшись домой, я выгулял псов и сел за учебу, пока ждал Клауса с работы. Мужчина позволил заниматься в своем кабинете, выделив отдельный шкаф уже для моих книг и тетрадок. Конечно, первое время на полочках был полнейший хаос, из-за чего мы с Клаусом даже уже успели поссориться несколько раз, но вскоре все заняло свои места, идеально вписавшись в святую святых Клауса Эйзенманна. Возможно потому, что я многое почерпнул до начала учебы, предметы на первом курсе давались мне легко — по крайней мере, в первом семестре. В отличие от всем известных стереотипах о студентах-медиках, я был практически не занят. Выделял четыре-пять часов на учебу после возвращения с университета, пока не приезжал Клаус и не тянул меня ужинать. Анатомия, физиология, биохимия давались легко. Я впитывал знания, с радостью поглощая новые. Особенно меня интересовала болезнь моего сердца, о чем мы часто беседовали с профессором Риделем. В первую неделю после операции я едва мог подняться из кровати. Большую часть времени я спал под хорошей дозой лекарств, а в остальное — поглощал книгу за книгой. Их покупала мне Барбара, которая и стала первой, кто поддержал мое стремление к знаниям. Вскоре книги заметил и Клаус, из-за чего мне пришлось рассказать об синьоре Аделине, матери Нарциссо. Недели летели, и чем больше я проводил времени с Клаусом, тем больше рассказывал ему об Италии. Не сразу, но я поведал Клаусу о творившемся в подвале. О пытках и наркотиках. Клаус уговорил меня снова посещать сеансы с доктором Кюллер, и я не отказался. Я встречался с ней раз в неделю по возвращению в Мюнхен, а вскоре начал посещать и собрания. Жизнь вернулась в прежнюю колею, и лишь шрам на груди напоминал о последствиях пережитого. Отметив маркером важный абзац, я захлопнул книгу, услышав рык мотора. Недавно коллекция Клауса пополнилась новым байком, и он не упускал возможности прокатиться на нем. Свой байк я тоже выгуливал, когда мы с Клаусом выбирались в город каждые выходные. С Дитером мы сошлись на том, что он подвозил меня на машине. После нашей встречи в Неаполе, он перестал относиться ко мне с холодом. Скорее даже с неприсущей ему заботой и осторожностью, чувствуя вину, что не защитил меня от Корренте в прошлом. Я тоже перестал сражаться с ним и облегчал ему задачу, позволяя покорно следовать за мной. Спустившись на первый этаж, мы с псами ждали Клауса. Они с веселостью, не прекращая махать хвостиками из стороны в сторону, а я — с тревожность на душе. Мужчина явился с небольшим пакетом в руках. Эмблема говорила сама за себя — суши. Наверняка взял мой любимый сет в примирение после утренней ссоры. Вкусная еда действовала так же хорошо, как и хороший примирительный секс. — Нам нужно поговорить. — Блядь, ну вот честно, убери эту фразу из своего лексикона! Всегда что-то плохое! Улыбка быстро погасла с его лица, как и все хорошее настроение. Он снял ботинки и кожанку, грозно зашагав в сторону кухни. Я смирно последовал за ним. Помог накрыть на стол, раскладывая коробочки с роллами. Так же незаметно покормил собак, пока Клаус заваривал нам чай. Тихо присел за стол и начал набивать рот, как только Клаус сел рядом. Ел плотно и хорошо, чтобы он остался доволен. Обстановка напряженная. Звуки чавканья псов и постукивания палочками по тарелке сопровождали ужин. Я не мешал ему злиться и ждал, когда он немного успокоится, чтобы трезво внимать новой информации, а ее будет много. И Клаус уже понимал, что раз я жую тихо и покорно, то провинился хорошенько так. Однако мы не ссорились на голодный желудок. Нет, никогда. — Итак, я слушаю. — Тебе не понравится. — Я уже понял, Отто. К сути. К сути, так к сути. Расскажу все разом и не буду мучаться от вины, что что-то скрывал. С Клаусом я справлюсь и Мартина защищу. Все будет хорошо… Наверное. — Знаешь, я познакомился с одним мужчиной в рехабе. Не только с Нарциссо. Там был еще один, и ты его знаешь. Мы стали очень близки и… Деревянные палочки треснули в его руке. Я съежился. Сглотнул. Поднял взгляд — и понял, что облажался, еще не начав. — Еще раз. С «мужчиной»? — Я не так выразился! О Господи, Клаус, нет! Нет-нет, я имел… Черт! Плевать! Это был Мартин Хоффман! — произнес я на одном дыхании, сорвавшись на крик. — И мы не… Господи, нет, мы просто сдружились! Дружба! Мартин не по мужчинам, он… Просто забудь, что я только что сказал, хорошо? Давай начнем разговор сначала. Мужчина очень медленно и с предельной осторожностью отложил сломанные палочки. Закатал рукава и сложил руки. Мышцы напряжены, вены вздуты. Взглядом не прекращал пилить меня очень настойчиво и предельно недовольно. — С каких пор ты связался с хакером? Ты хоть знаешь, что он примкнул к Тобиасу?! Еще один предатель, а ты якшаешься с ним?! Отто, босс только начал доверять тебе! Потребовалось столь времени, чтобы убедить его, что ты достоин прощения и нового шанса, а теперь что? Хоффман? Серьезно, малыш?! Не робей, Отто, это именно та реакция, которую ты ожидал. Клаус взорвался, но не так, чтобы сорваться с места и пристрелить Мартина. Все под контролем. — Во-первых, Мартин ненавидит Тобиаса. Во-вторых, он волнуется за Эванса не меньше мистера Каттерфельда и все эти годы пытался выведать информацию от Тобиаса, где прячут его друга. В-третьих, мы с Мартином обмениваемся важной информацией. То, что он сказал мне сегодня, ты должен услышать, поэтому я и решился рассказать, а еще… — «Сегодня»? — прорычал он, и я мигом заткнулся. — Сегодня. Как долго, Отто? Как долго ты скрывал это от меня? — Я ведь сказал, мы познакомились в рехабе… — То есть почти два года ты радостно бегал на встречи с Хоффманом у меня за спиной?! Черт, я влип. Серьезно влип. Клаус сцепил зубы так сильно, что желваки заиграли на его скулах. Я не решался что-то произнести, снова ждал, пока тот немного успокоится, принимая новую информацию. — Ты столько времени игнорировал меня, Отто, наказывал, мучал из-за того, что я не рассказал о брате, а сам делал то же! Просто не укладывается в голове! Мартин и Нарциссо — разные вещи. Их степень опасности разная, да и Мартин ведь не мой «умерший» брат. Совершенно разные вещи. — Это… это не то самое. — Отто, ради всего святого! Клаус громко ударил по столу, от чего я аж подпрыгнул. — Прости, — моментально извинился он, заметив, как меня передернуло от укола страха. — Черт, Отто, прости, я не хотел кричать. Просто… ты ведь даже не понимаешь, как это выглядит со стороны и какие последствия влечет. Меня чертовски бесит, что ты молчал столько времени… Мы с тобой не такие уж и разные, верно? Скрывать что-то столько времени друг от друга… Однако я думал, что после того, как ты дал мне второй шанс, эти тайны прекратятся. Знаешь, мне было чертовски тяжело врать тебе о брате, а тебе? Было тяжело врать, смотря мне прямо в глаза? Не было. Клаус прав: я столь времени винил его, злился, а сам… И ведь я действительно не мучался, скрывая от него встречи с Мартином. Это даже доставляло мне какое-то извращенное удовольствие, когда я мог так хитро переигрывать его. До сегодняшнего дня. Сегодня ситуация накалилась, и когда я встал перед выбором, решил не врать из-за обещания. Как оказалось, оно сковало не только Клауса, но и меня самого. — Прости, Клаус… — прошептал я, искренне раскаиваясь в том, что понял только сейчас. — Но Мартин стал важным человеком в моей жизни, как и ты. Он мой единственный друг, и я защищал его от тебя… — От меня? — переспросил он, а после в его глазах промелькнуло понимание. Он устало потер лоб ладонью. — Ах точно, я и забыл… Получается, ты молчал, потому что Хоффман попросил? Я кивнул. Клаус тяжело вздохнул. Немного успокоился. — Что же Хоффман тебе сказал, раз ты решился мне рассказать о вашей тайной дружбе? Дело в Эвансе? Раз ты так отзываешься о хакере, наверняка, доверил ему то, что Хоффману точно не следовало знать. — Ты не злишься?.. — Злюсь, малыш, но мне важно знать, что же нарыл хакер. Если это поможет делу, то, быть может, Хоффман отделается просто вежливыми угрозами и предупреждением. Быть может, он будет полезным. — Будет, только не запугивай его, пожалуйста. — Зависит от твоего поведения. Или думаешь я так просто забуду, что ты прятал от меня мужчину на стороне? — Ну вот почему это звучит именно так?.. — измученно простонал я. — Потому что так и есть, крольчонок. А я уже говорил тебе, что я чертовски ревнивый. Я слабо улыбнулся, немного расслабившись, и поведал Клаусу о всем. О новой информации об Эвансе. О том, как Мартин поддерживал меня в рехабе. О том, как мы проводили время на собраниях. О том, как я нашел в Мартине друга, которого у меня никогда не было. Клаус также успокоился, спокойно попивая чай под мой рассказ, больше не срываясь и не повышая тон. Я и забыл, каким он может быть устрашающим. Во время наших ссор, он никогда не становился настолько пугающим, что я лишался дара речи. Это переносило меня во время, проведенное в подвале этого дома, когда я дрожал лишь от одного его присутствия… Стоило признать, что Клаус изменился. Наши отношения немного смягчили его характер. Не зря Барбара говорила, что я действую на ее сына исключительно положительно. Так оно и было. Мы сдерживали друг друга: я — чтобы Клаус не сорвался, он — чтобы не сорвался уже я. Пускай речь идет о двух совершенно разных вещах: неудержимой кровожадности и жажде аддиктивного вещества. — Вряд ли Хоффман провернул все в одиночку. Младшая дочь Тобиаса, говоришь?.. Если у Миранды и правда есть связи в Мадриде, это может помочь. Вот только она по-прежнему остается дочерью Тобиаса. Не зная, доверится ей босс или нет. Есть над чем работать… Выдыхай, крольчонок. Будет жить твой Хоффман. Можешь передать ему на следующих ваших посиделках, что я не приду по его голову. — Спасибо, Клаус! Мартин нам еще не раз поможет, поверь! — Но ты соврал, Отто. Его тон был далек от того, с которого мы начали разговор, но я все равно замолчал, признавая, что и правда провинился. Чертовски сильно облажался, как и он однажды. — А значит моего крольчонка нужно наказать. Поднявшись, мужчина за несколько шагов оказался у меня. Навис сверху, упираясь ладонью в стол возле моей тарелки. Коленом он развел мои ноги, уткнувшись в пах. — И наказать очень жестоко, — его палец коснулся моей нижней губы, надавливая на ту. Я мгновенно уловил настроение и атмосферу, поддаваясь течению. — Вытрахать всю дурь из твоей головы, как раньше. Помнишь, как это было в прошлом, малыш? Я помнил. Хорошо помнил, как он заставлял меня забыть о глупых мыслях, посещающих мою голову и заставляющих сомневаться… Наказание? Я с удовольствием приму его, ведь и сам жаждал очиститься от лжи, терзающей совесть. Рука Клауса швырнула все посуду и коробочки на пол. Убирать он явно заставил меня, но уже после показательного наказания. Ухмылка последнего ублюдка, которую придавала ему того очаровательного шарма, заиграла вновь. — Полезай на стол, Отто. Клаус отстранился, встал в метре от стола, сложив руки перед собой. Я аккуратно присел на краешек стола, ожидая, когда он начнет, однако Клаус оставался неподвижен. Он хотел, чтобы я сделал все сам. Вот оно мое наказание. Одну за одной я стягивал одежду, бросая ее на пол к осколкам от посуды. Водолазка, джинсы. Оставшись в одном исподнем и носках, я поглядывал на Клауса с вопросом, почему тот все еще стоит, когда у самого штаны недвусмысленно натянулись. Мужчина развернулся и побрел на кухню, оставив меня одного. Я наблюдал, как он роется в тумбочках, пока не нашел смазку. Указав Лили и Асмодею на второй этаж, чтобы не мешали, он вернулся, бросив мне в руки смазку. — Клаус?.. — тихо позвал я его, держа прохладную баночку в руках. Ответа не последовало. Вздохнув, я смирился. — Ладно. Я сделаю все сам. Мужчина притащил себе стул и, развернул его спинкой ко мне. Уселся, широко разведя колени и опершись руками на нее. Мои щеки залились краской. Так стыдно и неловко, казалось, не было никогда. Прежде Клаус не позволял мне касаться себя в одиночестве, как и растягивать себя при нем. Он любил делать все сам, уделяя не малое время прелюдии, которую так жаждала его романтическая натура. А сейчас я должен сделать все в одиночку, пока он тихо будет наблюдать. Как затаившийся хищник, который только и ждал момента для нападения. Хищник и жертва. Вопреки всему, мне до безумия нравилась эта игра. Поддавшись ей, я начал стягивать носки, бросая один за одним в сторону Клауса. Спустив боксеры до коленей, я лег на стол, отмечая, как камень охлаждает спину. Выдавив немного смазки на рук, я поднял колени, прикасаясь к себе. Я боялся представить, какой вид предстал перед Клаусом. Доля унижения воспаляла еще больше, и я знал, что Клаус так же сгорает от нетерпения, просто наказывает меня безразличием, как и я его однажды. Это его маленькая месть. Часть игры. Нашей игры. И, о Господи, одна лишь мысль об этом возбуждала больше, чем неловкие касания к себе! Было неудобно растягивать себя в такой позе, но я продолжал неловкие попытки, вводя до второй фаланги сначала один палец, а после и второй. Мои пальцы не шли в сравнение с длинными Клауса, которые дарили такое же внеземное наслаждение, как и он, погружавшийся в меня этим утром. Перед глазам вспылили картинки, как он вжимал меня только сегодня в холодный кафель, вгоняясь до самого основания. Я прижимался к стене, пытался вцепиться в нее, но постоянно соскальзывал на пол. В конце Клаус развернул меня к себе и поднял, чтобы разница в росте не мешала. Это было всего каких-то девять часов назад, из-за чего мне было столь просто растягивать и так поддающиеся мышцы. И Клаус об этом знал. Знал, какие мысли посещают мой разум, пока я лежу на столе, разводя ноги все шире, а боксеры безвольно мотаются на лодыжке. О Господи, он видел меня насквозь! Обнаженного, да еще и как открытая книга, ведь он знал меня лучше любого. Ведь я был его и только его. — Клаус… — простонал я имя, пытаясь воззвать к его совести, лишь бы он уже закончил поскорее сладострасную муку и взял меня, как и полагается. Поднявшись на локтях, я посмотрел ему в глаза. Со лба скатывался холодный пот, а глаза слезились. Я больше не мог вертеться на холодном столу в одиночестве. Мне нужен он. Мне, черт возьми, всегда нужен был он. — Пожалуйста… Мою грудь радостно стянуло, когда я увидел, что мужчина поднялся. Клаус подошел. Его пальцы проскользили вдоль моего колена к бедру, заставляя тело содрогнуться. Каждое его касание отзывалось в теле искрами удовольствия. Что же он делает со мной? Как можно сходить с ума лишь от одного человека? Как я мог допустить мысль, что имею власть над ним? Клаус дарит мне эту власть, когда я в ней нуждаюсь, но в остальном, в жизни и постели он правит этими отношениями. Италия изменила меня во многом, но не в перманентной потребности в Клаусе Эйзенманне. Мы стали равными друг другу, но в некоторые моменты я сам желал отдать ему власть над собой. Это было неправильно. Это было иррационально. И все же я в этом нуждался. Как же я ошибался, что смогу отказаться от Клауса. Никогда. — Нравится делать все в одиночку? — Н-нет… — Из твоих блядских прекрасных губ слетали такие красивые слова. «Будет Клаус и Отто, как равные партнеры». «Это относится ко всему, Клаус», — вторил он моим словам — обещании, которое я потребовал от него. Удивительно, как он запомнил каждое мое слово. — А что в итоге? Ты и сам-то мне не доверял. Думаешь, я бы убил Хоффмана? Малыш, я понимаю твою потребность в друзьях, поэтому никогда бы не отнял то, чего у тебя никогда не было. Но ты скрыл правду. Тебе стоило рассказать об этом еще тогда, когда связал нас клятвой. Его пальцы спустились по бедру вниз, описывая круги возле моих ягодиц. — П-прости… — Отто, сколько раз я просил тебя не извиняться? Если накосячил, будь добр, продолжай держать голову высоко и принимай наказание с гордостью. Это я готов ползать у твоих ног ради прощения, но тебе подобного унижения не позволю. Мне нужны были извинения, и он мне их дал. Ему же мои извинения не требуются. Ему нужно то, что он делает сейчас. Сладострастное наказание, о котором я буду постоянно вспоминать, когда намерюсь согрешить вновь. — После возвращения домой, ты продолжал делать все сам. Я поддержал тебя, когда ты вернулся на собрания и поступил в университет. Хорошо, это твоя жизнь и тебе решать, с чем ее связать — так думал я. Но сегодня утром ты заявил, что хочешь встретиться с отцом. Один. Без меня. И что я слышу сейчас? Связался с Хоффманом один. Нашел информацию об Эвансе снова же один. В твоих планах вообще есть место мне, Отто? Каждый раз, когда он произносил слово «один» его палец касался между моих ягодиц, заставляя откинуть голову на стол. Касался, но не проникал, заставляя сходить с ума еще больше. — Есть… — прошептал я, пытаясь сделать вдох, ощущая, как даже без рук, всего лишь невесомыми прикосновениями он доводит меня до разрядки. — Повторю тебе нравится удовлетворяться в одиночку? — Нет… — Понял, в чем провинился? — Да… Стыд опалил меня, заставив покраснеть, казалось, не только лицо и уши, но шею, ключицу и остальные доступные его взору части тела. А главное, что он был прав. Я эгоистично потребовал эту клятву. Удобное мне обещание, которым я все время упрекал Клауса, а теперь мне вернулось бумерангом. И даже это наказание было создано лишь для того, чтобы я понял: без него я никогда не достигну того удовольствия, которого желаю. Ни в сексе, ни в жажде власти, ни в отношениях. Я зависим от него так же, как он зависим от меня. Мы оба наркоманы. И эта болезнь не поддается лечению. Пряжка ремня звякнула. Приспустив штаны, он широко расставил мои колени и вошел на всю длину, заставив меня кончить мгновенно. Перед глазами заплескали звездочки от удовольствия и вспышки боли. Ладонями я вжался в его торс, моля остановиться, дать секундную передышку, но он продолжал вбиваться в меня, сводя с ума. Сразу после оргазма. Такого чувствительного меня он наказывал удовольствием. Мои лодыжки легли на твердые плечи. Он не прекращался вторгаться в меня, не позволяя прикоснуться к себе. Я принимал. Я был наказан. И, черт возьми, как же мне это нравилось! Навалившись на меня, он заставил меня согнуться. Его кулаки оперлись на стол по обе стороны от моей головы. Из его пухлых губ слетали глухие стоны. Он был на грани так быстро, как никогда прежде. Еще пару движений, еще пару похабно хлюпающих звуков, еще пару жестоких прикосновений — и мы полностью растворились друг в друге. — «Я познакомился с одним мужчиной»… Больше никогда не произнести таких слов, крольчонок. Никогда, понял? — тяжело дыша, потребовал он. — Я неправильно… выразился… — выдавил я из себя с отдышкой. — Ты меня понял, Отто? — произнес он, хватая мой подбородок и заставляя смотреть в свои безумно прекрасные голубые глаза. Цвет морского шторма. Цвет безумия. — Никакой мужчина не смеет общаться с тобой без моего ведома. Никакой мужчина не смеет прикасаться к тебе. Будь-то твой отец, брат или друг. Ты меня услышал? Ох, мой любимый психопат. Такой ревнивый и такой злой. Недаром говорят: перед плохими парнями устоять невозможно. Я не смог и до сих пор не могу. — Ты единственный мужчина в моей жизни, — прошептал я, на ощупь касаясь кольца на его руке, сжимающей меня. Кольцо, подаренное мной. Еще одно обещание, которое мы точно исполним, когда настанут мирные времена. — Хороший мальчик. Не своди меня с ума больше, чем ты делаешь это сейчас, Отто. Я не люблю показывать тебе свою жестокую сторону. — Я обожаю даже ее, Клаус. Мой хладнокровный клинок. Мой верный пес. Мой любимый псих. Он даже не понимал, что сводит меня с ума так же, как и я его. Пожалуй, мы оба безумцы в любви друг к другу.