Аддиктивный синдром

Каттерфельд дал мне месяц, чтобы уладить дела. Этого времени оказалось мало, чтобы продать компанию, но достаточно, чтобы найти покупателя. К счастью, проблем с будущей владелицей не было: мы быстро нашли общий язык и установили приемлемую цену для обоих сторон. Один нюанс — она хотела получить компанию в кратчайшие сроки, а я пообещал быть в Мадриде как раз в период продажи. Пришлось свалить все на бедного Аларика, который был бледнее снега из-за постоянной работы. У нас с Мартином был план. Первым с Эвансом встречаюсь я сразу после прилета, вторым — Мартин, но через несколько дней, чтобы окончательно не спугнуть мужчину. Все зависело от реакции супруга Каттерфельда после разговора со мной. Его реакция и определяла, как долго мы задержимся на вражеской территории. Месяц пролетел столь быстро, что я и не заметил, как просил о нем у Рейнхольда. Я по-прежнему пил таблетки. Временами мне становилось лучше, а временами… Доктор Кюллер обещала, что будет в городе в начале ноября — как раз вернется из Швеции к тому времени, как я прилечу с Испании. Мне не хватало наших с ней разговоров. Конечно, временами они не помогали, но говоря с кем-то о себе, выговариваясь, мне становилось лучше. Лучше, чем на анонимных собраниях, ведь с годами я потерял то чувства облегчение после них. Больше мне не нравилось выставлять себя на показ перед большой толпой, оголяя душу. Клаус говорит, что с возрастом я становлюсь все более замкнутым. А мне кажется, что с возрастом я просто начинаю больше ненавидеть людей. — Три года прошло, а он никак не успокоится, — вздохнул я, устало прикрыв глаза. Клауса дома не было. Он готовился к нашему с Мартином отъезду. О нашем прилете в Мадрид должны знать как можно меньше людей. Миранда отказалась помогать нам, но когда поняла, что Мартина заставили лететь, не смогла отказаться. Женщина поедет вместе с нами, а также предоставит охрану. Под ее крылом Тобиас не заметит, как мы проскользнем на территорию Мартинесов. А и если заметит, точно не подумает, что Отто Керн, наркоман на поводку у отца, осмелится пойти против его воли и разболтать о всем Эвансу… Поэтому я был дома сам. Дожидался вечернего частного рейса. Отправил Клауса после завтрака на работу, а сам пошел выгуливать собак, как заметил человека в лесу. Как только я увидел его, незнакомец скрылся за деревом. Бедный, я уже увидел его. Мне даже стало немножко жаль его, ведь Клаус в очень плохом настроении из-за моей поездки, поэтому сгоняет целый месяц злость не только на крысах Нарциссо, но и на собственных подчиненных. В отличие от вторых, первые полностью заслужили наказание. Шпионы брата никогда не приближались ко мне ближе, чем на добрый десяток метров. Им было приказано не попадаться мне на глаза и тихо следить за моей жизнью. Иногда, конечно, Клаус вылавливал крыс на долгий период, из-за чего мне начали приходить сообщения. Они были от Теодора, который до сих пор свято верил, что я не знаю, кто он такой на самом деле. Одно из сообщений пришло в прошлый вторник. «Просто поговори со мной. Я не прошу встретиться. Один разговор.» После того, как Теодор впервые вычислил мой номер, я поменял карточку. Потом еще одну, и еще, и еще, пока однажды мне не надоело, и я просто начал блокировать все номера, с которых он писал. Именно, что писал, потому что он ни разу не осмеливался позвонить мне, как и просить о встрече. Нарциссо был согласен исключительно на переписку, боясь, что я узнаю в нем дона Корренте. А вот мне не нужна была ни переписка, ни встреча, ни телефонный звонок. Ни тем более брат. Чертыхнувшись, я отпустил собак поиграться в лесу, а сам оперся на дерево, крутя в руках телефон. Играешь свою роль, брат? Я подыграю. «Вы знали, что они заперли меня в подвале и пытали. Вы позволили им. Пускай я и понимаю вашу злость на мою мать, но ваше игнорирование ситуации — косвенная вина. Я хотел с вами встретиться, но получил отказ. Хотел, чтобы мы стали семьей, а в итоге даже лица вашего не знаю, не говоря уже о личности, под которой вы живете», — написал я на одном дыхании, а после решил добавить последний, финальный удар. — «А еще вы работаете на семью Корренте. Я ненавижу эту семью, как и ненавижу их дона. Так что катитесь к черту вы оба.» С чувством полного удовлетворения я засунул телефон в карман и подозвал к себе Лили, погладил Асмодея за ушком. Теодор… все могло быть иначе. Я бы закрыл глаза на все ужасы подвала, если бы ты, брат, исполнил условия следки, явив себя мне. Однако ты последний трус. Как был трусом три года назад, так им же и остаешься, посылая ко мне людей, а сам не показываясь. Я до сих пор ненавижу тебя. Я ненавижу вас всех. И эта ненависть порой разъедает меня самого. Больше брат не писал, да я и не ждал его ответа. Его одержимость мной до сих пор пугала. Я бы не хотел связываться с ним. Не хотел, чтобы в мою жизнь врывалась еще одна переменная, из-за которой только устаканившееся устройство мира нарушится. У меня есть все, о чем я мог когда-либо желать. Любимый, дом, верный друг и власть. Брат сюда аж никак не вписывался. В особенности — одержимый брат, глава итальянской мафии. Я прождал Клауса за работой. Аларик был занят, поэтому нам не удалось встретиться перед отъездом. Игрался с псами и съедал себя мыслями. Я не знаю, что сказать Эвансу. Я страшился нашей встречи, и чем дольше я пребывал в этом подвешенном состоянии, тем больше вспоминал о вине перед Джеромом Эвансом. Сейчас я ворвусь в его жизнь и переверну с ног на голову. Даже если он не поверит мне, я снова сломаю его мир. Чем я лучше Теодора, который сделал так же со мной?.. Мартин успокаивал меня, как мог. Он-то с нетерпением ждал встречи с другом. Четыре года прошло, как они не виделись. Я понимал его хорошее расположение духа, но заразиться им не сумел. Из-за того, что я никак не вписывался в эту идиллию. Из-за того, что мне и так было плохо и без Эванса. Из-за того, что я боялся, что еще немного и… И я сорвусь. — У меня чертовски плохое предчувствие, — заявил Клаус гробовым голосом перед тем, как мы тронулись к аэропорту. Я держал на руках небольшой рюкзачок с одеждой и лекарствами, теребя тканевые пряжки. Одна ладонь Клауса сжимала руль, а вторая — мое колено. — Все будет хорошо, — прошептал я. Уверял я в этом его или себя — хороший вопрос. — Отправиться на вражескую территорию, где у нас нет союзников. Встретиться с Эвансом, которого охраняют лучше, чем королеву Елизавету. У тебя не будет доверенного человека рядом. Без нашей охраны или Аларика. Нет, Отто… Блядь, Эванс сдурел, раз начал встречаться с каким-то ублюдком! Если бы не он, тебя бы не послали черт знает куда!.. — У меня нет выбора. Ты знаешь, что я задолжал мистеру Каттерфельду… Да и извиниться перед Эвансом не будет лишним… Может, это хоть немного облегчит мою совесть. — Да плевал я на Эванса и его чувства! — прорычал тот. Его пальцы до побледнения впились в меня. Я положил наверх его ладони свою и похлопал. — Будешь постоянно на связи. Будешь звонить или отписывать каждых десять минут или, клянусь, я полечу туда и плевать на все!.. Не полетит. Не сможет. Со всех союзников Каттерфельда лишь у меня с Мартином пропускной билет. Клаус же второй в списке персон нон грата. Если не первый, зная, какую опасность он несет… Что бы не случилось в Мадриде, он не сможет прилететь. Это лишь слова. Успокаивает себя, потому что и сам понимает, что бессилен. Со всей властью, силой и стремлением, он впервые так бессилен. — Клаус, это займет максимум неделю. Люди Миранды обеспечат мне безопасность. — Это люди Тобиаса! Она его дочь! — И все же она помогает нам, потому что и сама понимает: война между Каттерфельдами зашла слишком далеко. Клаус откинулся на спинку и прикрыл ладонями лицо. — Я устал, малыш, и хочу отдохнуть. Как только вернешься, мы бросим все и рванем к маме. Отдохнем в Ницце недельку-вторую. Тебе это нужно. Мне это нужно. Нам это нужно. Отдых — единственное, о чем я мечтаю последние полгода. Однако бросить все, как раньше, не мог уже ни Клауса, ни я сам. — А работа? — усмехнулся я, заглядывая в глаза мужчине. — Сбросим все на Аларика. — Бедный Аларик. Салон залился смехом. Клаус потянулся ко мне и поцеловал. Сначала в губы, а после в лоб, оставляя горячие прикосновения в этот холодный октябрьский день. Распрощавшись у самолета, я поднялся на борт, где познакомился с Мирандой. Мартин был все себя от счастья из-за поездки. Все не затыкался об Эвансе и громко размышлял, что прикупить в качестве приветственного подарка. Дочь Тобиаса молчала все время, пока мы ждали, когда закончат последние приготовления перед полетом. Она была спокойна. Своим холодным взглядом голубых глаз напоминала мне Рейнхольда. Не зря они родственники. От отца ей досталось немного. Под треп Мартина я смотрел сквозь иллюминатор за Клаусом. Самолет тронулся с места. Совсем скоро он набрал высоту, и я потерял мужчину из виду. Клаус стал одним из миллионов мелких мурашек под нами, как и все проблемы, которые я бросал в Мюнхене. А вот проблемы за пределами страны становились все более осязаемыми с каждой минутой. «Ты мой брат, Отто. Мы семья. Если тебе нужно меня узнать, я готов.» Перед тем, как уснуть, я прочитал последнее сообщение Нарциссо, которое тот отправил вместе с приглашением на свадьбу. Спустя три года Теодор решил открыться. Вот только уже поздно. Для меня брат умер в тот летний день, когда машина слетела в пропасть.

***

Мы с Мартином поселились в отеле недалеко от площади Пласа-Майор. Об этом факте я узнал от Мартина, что не затыкался с того момента, как мы приземлились. Мне было плевать на архитектуру испанской столицы, как и в принципе на все, потому что эта поездка, самолет и тысячи людей, что разговаривали на неизвестном языке, возвращали меня воспоминаниями в не лучшие дни на берегу Тирренского моря. Вот только в этот раз пленником я не был, пускай и чувствовал себя именно таким. Пленник обстоятельств — вот, кем я был. Мы прилетели ранним утром, а к девяти часам заселились. Мартин скрылся за дверью с Мирандой, напоследок оповестив, что удача нам улыбается: удачный момент, чтобы встретиться с Джеромом наступит уже сегодняшним вечером. Новый любовник Эванса сделал бронь в итальянском ресторанчике на семь вечера, о чем мужчина узнал, сломав почту друга. Мне оставалось только подготовиться морально и ждать часа «Х». По меня пришлют машину и отвезут прямиком к заведению. Удача улыбалась нам, но мне казалось, что я видел оскал судьбы. Неприятную ехидную усмешку, которая подталкивала меня к краю. И хуже всего, что я снова был сам. Один на один во враждебном месте. Клауса нет. Мартин непонятно где, хотя я просил его остаться со мной. Заперт в отельном номере под охраной, ожидая смертной казни. Я попытался уснуть, но не смог. Снотворного я не брал, потому что в последние дни мог высыпаться без него, а вот закидываться успокоительными я так и не прекратил. К счастью, они помогали кое-как успокоиться. Сидя на подоконнике, я обнял колени и смотрел сквозь окно до самого вечера. Наблюдая за спешащими людьми, я пытался унять нервозность. Напоминал себе, что я больше не тот парень, которого взяли в плен по незнанию. И что я не уже не тот, кто разрушил бы семейную жизнь Каттерфельдов из-за наркотиков… Так я и просидел, борясь с мыслями, подкидываемыми внутренним голосом, пока за мной не приехали. — Не нужно заходить с заднего хода. Войдете с парадного. С Эвансом нет его постоянного телохранителя. С ним только Адам Кармона, — объяснил мне человек Миранды, когда мы припарковались прямо у центрального входа в заведение. В одном Клаус все же был не прав. У Миранды были доверенные люди, которым она поведала причину нашего прибытия. Один из таких приглядывал за мной. Адам Кармона — так звали испанца, с которым встречается Джером Эванс. Совладелец юридической фирмы, с которым Эванс познакомился на работе. Случайно или с чьей-то помощью — хороший вопрос, однако по информации, которую мне поведал Мартин, Кармона без понятия, кто такой Джером. Их отношения чистая фальш с одной стороны, а вот с другой — до ужаса реальны, ведь Кармона уже познакомил Эванса со своими дочками. Семейная идиллия — так описал Мартин новую жизнь друга, и от этого мне становилось еще более тошно, ведь я снова разрушу мироустройство этого человека. Снова. Ох, как же мне не хотелось, но что я мог? У меня приказ. Я пытался объяснить Клаусу, что поездка снимет с меня груз вины, как только я поведаю Эвансу правду о прошлом, а в итоге я соврал Клаусу, как и самому себе. Я не очищу совесть, поведав о ненастоящей измене. Я лишь очерню ее тем, что разрушу жизнь ничего непонимающего мужчины… С тяжелым сердцем я шагнул в ресторан. Эванса я узнал не сразу из-за новой прически. В его темных волосах закрались светлые пряди, что делали его лицо немного моложе и светлее. Он светился от счастья. Улыбался. Бен Керн как-то сказал, что мы внешне похожи. Теперь, смотря на мое измученное наркотиками и болезнью тело и пышущего здоровьем Эванса, я мог заявить об обратном. Как бы судьба не подкидывала нам похожие испытания, мы проходили их по-разному, в следствии чего стали совершенно разными людьми. Вот только Эванс двигался дальше. А я словно вернулся на четыре года назад. Ресторан был забит завязку, поэтому никто не заметил, как один из вошедших гостей встал недалеко от высоких красных перегородок. Я ожидал удачного момента. Наблюдал за свиданием Эванса, словно террорист, готовый заложить бомбу. Увидев Адама Кармона впервые, я не удивился, почему взгляд Эванса зацепился за него. Тот был статным мужчиной с типичной испанской внешностью. Загорелая кожа, темные волосы и томный взгляд. Образованный, молодой, семейный и с безумно милой улыбкой из-за ямочек… Как же в тот момент я хотел, чтобы рядом оказался Клаус. Мы бы сели где-то за столик. У нас было бы свидание, что не закончилось бы один ужином. Поужинав, мы бы сняли номер в отеле или поехали в его квартиру, потому что мы были бы не в силах дотерпеть до особняка. Он бы улыбался мне, скалился и ухмылялся. Его шрам бы искажался, манил коснуться и ощутить выпуклость. Его глаза бы сверкали, а вместе с этих зажигались бы и мои. Ведь я всегда был ведом настроением Клауса, легко поддавался и падал с ним в омут. С самого начала. С нашей первой встречи. Клаус Эйзенманн был тем, кто зажигал мою искру. А сейчас, когда он был слишком усталый, разрываясь между помощью мне и работой на Каттерфельда, когда его искра тлела в ожидании лучших времен, я угас вместе с ним. Более я не зависел от Клауса в материальном плане, строя свое будущее собственными руками, но эмоционально — все еще был. Я не стал полностью независимым, и, как однажды объяснила мне доктор Кюллер, это нормально. Мы пара, а для пар естественно связывать эмоции друг с другом. Сейчас я жаждал искры Клауса больше всего, однако не находил. Я не мог винить его или себя. Обстоятельства вынудили. Не я один был заложником. Мы оба хотели отдохнуть, окунувшись в друг друга. Оба мечтали бросить все и сходить на самое обычное свидание, позабыв о работе и проблемах. О Господи, как же я хотел никого не видеть хотя бы денек, кроме моего Клауса!.. И эта мечта осуществится, как только я закончу с Эвансом. Приеду домой. Аларик закончит сделку за меня. Я стану свободным хотя бы на время. Мы рванем в Ривьеру. Будет гулять Ниццой, ужинать в том любимом ресторанчике Барбары, проводить ночи вместе и встречаться взглядами по утрам, улыбаться друг другу, как последние идиоты, и дразниться… Лишь эта мечта держала меня на плаву. Лишь эта мечта заставила меня двинуться с места, как только я увидел, что Кармона направился в сторону уборной. Эванс сам. Без охраны. Сын Альваро Мартинеса и такой уязвимый. Почему с ним нет телохранителей? Альваро доверил сына его новому любовнику?.. Не важно. Это мой удачный шанс. Удача улыбается мне. Судьба насмехается надо мной. Второго шанс не будет. — Извините? Вы — Джером Эванс? — спросил я, как только вторгнулся в небольшой мирок Джерома Эванса, который прятался от людей за высокими мягкими спинками-перегородками. Мужчина, который на минутку прикрыл глаза, немного сползя по спинке, резко поднялся. Уставился на меня, не узнавая во мне человека, что разрушил его жизнь. Начал осматриваться по сторонам, опасаясь, что я враг. Я не был врагом. Я бы не причинил ему вред. Я был тем, кто пришел поведать ему правду и молить о прощении. — Кто ты? — наконец, спросил тот спустя долгое ожидание. — Вы не помните меня?.. Что ж, это было давно… Вы же… Не заикайся, Отто. Держись ровно, как учил Клаус. Ты справишься. У тебя нет права на ошибку. — Кто ты такой?! — резко вскрикнул тот, и я вздрогнул. В его глазах промелькнул страх. Не от осознания, кто я такой, а от подозрения, что супруг нашел его после четырех лет игры в прятки. И он не ошибся. Если бы он только знал, то мы знали, где он, практически с самого начала… Опустив взгляд в пол, я сцепил руки в замок, пытаясь заставить те не дрожать. — Мое имя — Отто… Отто Керн, мистер Эванс. Вы… мы с вами знакомы. Нас представляли, помните? Я неловко улыбнулся, когда в голове так и крутилось: «Что, черт возьми, я несу?!» В глазах мужчины промелькнуло смутное осознание, которое принесло далеко не облегчение. Он жил четыре года под защитой двух самых влиятельных людей нашего мира, свято веря, что супруг не ведает о его местопребывании. И вот перед ним явился человек — любовник его мужа. Любовник, которого, я уверен, он так ненавидел. Любовник, что нашел его спустя годы и вновь решил уничтожить его жизнь. Я не был врагом Эванса, но он считал иначе. Для него я был частью прошлого, которое тот упорно пытался забыть, строя новую жизнь в новой стране с новой семьей. Поэтому его лицо исказилось резким презрением. — Что ты от меня хочешь? — Мы можем поговорить? — натянул я фальшивую улыбку. — Говори. — Не здесь… В укромном месте. Где нет посторонних зрителей. — Здесь или проваливай. От резкого тона я едва ли не оступился, а от колкого взгляда хотелось сбежать, как можно дальше. Забиться в углу, обняв себя, спрятав от остального мира. Однако я продолжал молча стоять, не зная, с чего начать и что делать. Все слова вылетели из головы. Мужчина махнул садиться рядом, и я покорно занял место напротив, где еще минуту назад сидел Адам Кармона. — Вы… Ну… — промямлил я и сжал подол джемпера, тягая тот из стороны в сторону под столом. — Хух… Мистер Эванс, я здесь, чтобы рассказать вам о господине Рейнхольде, Рейнхольде Каттерфельде. Мы… Он… Все было не так, как вы думаете. — Черт тебя дери, парень, или ты нормально говоришь, что хотел, или проваливаешь. Один твой вид… Тебе лучше говорить быстро, чтобы убраться с глаз моих! В его глазах я был жалким насекомым. Я бы подставился под удар, если бы он вознамерился прихлопнуть меня, потому что и сам был не против закончить все как можно скорее. Однако это разговор не на одну минуту и не на пару слов. И я до сих пор не знал, с чего начать. Разве что… — Мистер Эванс, это все я, — со всей твердостью заявил я. — Это я виноват в том, что случилось. Не вините своего мужа, он не виноват. Я… Мой отец приказал мне сделать это… Понимаете, у меня… у меня зависимость. Была, сейчас нет. От наркотиков… Отец забрал все деньги, и я не мог купить дозу, пришлось согласиться помочь ему, чтобы он вернул мне карточку, и я смог купить… Это я совратил вашего мужа. Я виноват. Очень сильно перед вами… виноват. Прекрати дрожать, Отто. Ты же умеешь быть храбрым. Ты стойкий. Ты закалился невзгодами. Так почему тебе так страшно, как не было страшно с того времени, как ты переступил порог спальни Каттерфельда?! Ты пережил столько, что Джерому Эвансу могло только сниться! Возьми себя в руки! Ты не тот мальчик, который от безвыходности пошел на преступление! Ты, черт возьми, глава семейства Керн! Ты поставил Бена Керна на колени и прижал итальянцев — самых опасных среди нашего преступного мира! И теперь дрожишь, как котенок, от одного лишь взгляда этого человека?! Что с тобой не так?! Что… что… Что со мной не так?.. — Хочешь, чтобы я тебе поверил, будто он переспал с тобой только из-за того, что ты совратил его? Неужели ты такой же наивный, каким кажешься?! Для того, чтобы с кем-то переспать нужно влечение. Без него, он бы не смог даже коснуться в тебе. А я видел, собственными, черт возьми, глазами, как этот ублюдок касался тебя! Не смей мне говорить, что он не виноват! Вы оба виноваты! Оба! Я и забыл, что подстроил так, чтобы Эванс все увидел. Это было условие отца. Влечение? О нем и речи не шло. Каттерфельд был под действием наркотиков. Возбудитель, вызвавший иллюзию. Ласково звал меня «котенком», а я… это был мой первый… — Не кричите… — отчаянно умолял я, прикрыв уши. В одно мгновение я словно снова оказался в постели Каттерфельда. Боль, отчаяние, слезы, стоны и кровь — все смешалось. — Ах ты мелкий!.. Мне было так плохо. Адски больно. Казалось, что я умру в той чужой холодной постели под мужчиной, больше меня вдвое. Я был таким мечтательным ребенком, чьи грезы о принце на белом коне разбились вдребезги. А все из-за наркотиков. Все из-за отца. Все из-за проклятого Тобиаса Каттерфельда, которого я видел лично лишь единожды, но этого хватило, чтобы он уничтожил мою жизнь, жизнь племянника, его супруга и их маленького сына. Все из-за Тобиаса… И моей слабости. — Это все Тобиас Каттерфельд, — произнес я на одном дыхании, ведомый ненавистью. — Тобиас Каттерфельд и мой отец… Это их идея подложить меня под господина Рейнхольда. Мой отец работает на Тобиаса Каттерфельда… Он помог ему забрать у господина Рейнхольда компанию. Их план. Это все они… Все было именно так. Клаус сотни раз повторял: в этом нет моей вины, ведь я не был инициатором. Не я стремился уничтожить Каттерфельда. Мой грех в том, что я все-таки соблазнил мужчину из-за своей жажды наркотиков. Соблазнив с помощью тех же наркотиков. Это была моя идея с психотропными вещества. Вот, в чем я действительно повинен. — Ты слышишь себя? Сначала говоришь, что во всем виноват ты, а теперь обвиняешь человека, спасшего меня из того ада? Ты в своем уме?! Ах да, ты же говорил, что бывший наркоман. Ширнулся перед тем, как появиться передо мной? Я удивлен, что у таких, как ты, существует понятия стыда. Я не… не принимаю. Я чист. Чист уже три года. Ни капли амфетамина с Италии. Ни единой крохи вещества… — Я подмешал… опоил господина Рейнхольда. Я… я знал, что не смогу споить его одним лишь алкоголем или соблазнить… Он слишком стоек к алкоголю, но вот к наркотикам… нет. Я подмешал и мы с ним переспали… Господин Рейнхольд был не в своем уме, ведь… Я чист. Я не принимаю. Я борюсь. Со мной все хорошо. Мне незачем принимать. Я больше не стану. Я обещал. Я не хочу. Я… Кулак Эванс встретился со столом с такой силой, что перевернулся стакан с водой. Вода покатилась на меня. Колено мгновенно намочило. Сердце упало в пятки от неожиданности и страха. — Хватит! Не говори больше ничего. — Но это не все!.. Мне нужно молить о прощении больше. Нужно поведать, что Каттерфельд все четыре года ждал его возвращения и делал все, лишь бы вернуть любимого. Стоит еще что-то произнести, чтобы убедить его в виновности Тобиаса. Я не могу уйти просто так. Не могу просто… — Я сказал закрой свой рот и больше никогда, слышишь, никогда не появляйся перед моими глазами. — Но я должен сказать вам еще кое-что! Мужчина приподнялся и, заметив Кармона, возвращающегося к столу, потянулся к пальто. Встав перед столом, он в последний раз бросил презрительный взгляд в мою сторону. Ведь я и правда был столь презираемым им. Эванс изменился. Того мужчины, который даже после увиденной измены спокойно разговаривал со мной в компании, больше не было. Мы оба изменились и кто знает в лучшую ли сторону. — Не знаю, кто тебя послал. Не знаю, как ты узнал, где я нахожусь. Не знаю, что ты хотел этим доказать. Но знай: я не верю ни единому твоему слову. Я знаю, какой ты, Отто Керн, на самом деле отвратительный и алчный человек. Такой же, как и твой любовник. Я ненавижу вас обоих. Желаю сгнить тебе вместе с ним. В его глазах я до сих пор любовник Каттерфельда. До сих пор тот мальчишка, что соблазнил его мужа, разрушив десятилетний брак. Отвратительный. Алчный. Жалкий. Отто Керн. Я по-прежнему сидел за столом, наблюдая за ровной спиной Эванса, стремительно удаляющейся с новым партнером под руку. Мне не поверили. Мои слова были чистой правдой, но остались не услышанными. В этом нет вины Эванса. День за днем на протяжении четырех лет его кормили ложью. В этом лишь моя вина. Стоило остановить его. Стоило побежать за ним, встать на колени перед всеми посетителями, наплевав на гордость, и сказать все недосказанное. Стоило не мямлить, а говорить прямо и по существу. Но я… я… Я снова стал тем беспомощным двадцатиоднолетним мальчишкой. Я задыхался в душном заведении. Сорвался с места, не видя ничего и никого. Побежал, что есть силы вдоль мадридских улиц, окончательно теряясь в узких улочках и проулках. Человек Миранды остался где-то позади. Он не заметил меня, несущегося со всех ног. Я все бежал и бежал. Такой жалкий ребенок, что и слова связать не мог. Ребенок, что лег под мужчину. Ребенок, что ради наркотиков был готов продать свою душу. Ради… Сколько я бежал и как долго, никогда бы точно не сказал. Я остановился у яркой вывески клуба, которая так и манила неоновыми цветами. Такая же, как и у клуба Стефана. Меня повел давний, хорошо знакомый инстинкт. Клуб. Сотни незнакомых людей. Тела, слитые в танце. Оглушающая мысли музыка. Запах табака и алкоголя. Кальян создал дымку. Все это смешалось, мгновенно втянув меня внутрь безумия. Телефон разрывался. Я не смотрел на экран: знал, кто звонит. Потянулся в карман и зажал кнопку выключения. Не сейчас. Не этим вечером. Отто Керна сегодня нет. Есть только один из толпы. Плевать на все. Не хочу видеть ничего и никого знакомого. Я устал от всего. Устал от себя. Час, второй — я отдавался музыке, пил коктейли, что подливали незнакомцы и просто танцевал, пока ноги не отказали. Меня мутило. Выпил слишком много из непривычки. Решил освежиться. Туалет нашелся быстро — там стояла целая толпа из людей. Общий туалет был наполнен, но вовсе не теми, кто желали справить нужду. — ¿Quieres? — промямлила девушка с виду младше меня на несколько лет. Вокруг нее толпа людей того же возраста, пришедшими за одним и тем же. То, что лучше всего продается в уборных клубов и в их подворотнях. — Нет, я… — Иностранец? — быстро перешла та на английский и подмигнула. — Поверь, это лучшая дурь, которую ты только пробовал! Ты ведь за этим сюда пришел? Все мы здесь из-за этого. В ее руках пакетик с белым порошком. На фоне померкло все — лица людей, уборная и даже я сам. — Я… — Первая бесплатная, за остальное заплатишь, если войдешь во вкус, — не прекращала подначивать та, заметив, как я смотрю на порошок. — Кайф такой, что забываешь, кто таков и откуда. «Я знаю, какой ты, Отто Керн, на самом деле отвратительный и алчный человек.» «Я знаю, какой ты, Отто Керн.» Я сглотнул. И я знаю, кто я такой. Я все тот же двадцатиоднолетний мальчишка, который знает лишь один действенный способ забыться. Один единственный, как ступил на порог клуба Стефана, открыв для себя мир забытья. Один единственный. Один… Рука потянулась за пакетиком. Серебряное кольцо на безымянном пальце зацепилось за него. Дрожащими руками, я открыл запретное. Высыпал на внешнюю сторону ладони и замер. На меня ожидающее смотрело с десяток глаз. Один шаг — и я переступлю через начерченную собственноручную черту. Один шаг и… боль прекратится. Я забуду, кто такой. Забуду, каким есть на самом деле. Ненависть к себе прекратится. Я стану свободным от самого себя. От столь жалкого себя. От столь презренного себя. От столь слабого себя. От столь ненавистного себя. «Сдаешься?» Затуманенный взгляд зацепился за кольцо с переплетением симметричных узоров и небольшим сверкающим камешком… Ссыпав порошок обратно в пакетик, а сильнее сжал полиэтилен в руке. Потянулся к телефону, включил и забился в самую дальнюю кабинку. Гудок, второй, третий. Звук принятия звонка. — Как все прошло? Почему не отвечал на сообщения и звонки? Я молчал. Нижняя губа предательски дрожала, как и все мое тело. Глаза метались от экрана к пакетику в руках. — Крольчонок?.. Эй, Отто, что случилось? — Он не п-поверил мне… Секундная заминка. Мгновенное осознание ситуации. Страх. Разочарование. Отчаяние. Мне не нужно было видеть Клауса, чтобы знать, какие эмоции роятся внутри его сердца в ту долгую секунду ожидания ответа. — Знаю, малыш, мы и не надеялись, что он поверит, помнишь? Босс лишь хотел, чтобы тот засомневался, а после в игру вступит Хоффман. Все идет по плану, — заявил он, однако в голосе померкло то негодование, с которым он поприветствовал меня, подняв трубку. Догадался. Не мог не догадаться. — Отто?.. Ну же, крольчонок не молчи… Мне было тошно от этого разговора. Тошно от того, что все шло по плану, а я после парочки колких слов вновь оказался перед выбором: перейти черту или выдержать. Я устал держаться. Я устал сражаться. Я устал от того, что раз за разом мне причиняют боль. Я устал плакаться Клаусу в рубашку так же, как и устал отбивать атаки судьбы. Я считал, что стал другим человеком, вырос, но что изменилось за четыре года? Что поменялось? Я все так же тянусь к чертовым наркотикам. — Клаус, я больше так не могу… Я всхлипнул и откинул голову на холодную стену. Какой же я жалкий. Рыдаю в дешевом клубе в незнакомой стране. Почему мне так сложно? Почему я так ненавижу себя? Я ведь принял то, каким есть. Принял все уродливые части себя и считал, что полюбил с помощью Клауса… Столкнувшись с Эвансом, я отчетливо уяснил, как ошибался. Эта ненависть к себе засела так глубоко, что ни я, ни Клаус, ни доктор Кюллер не смогли выскрести ее до конца. Я заслужил ее. За все, что сделал. За все, что еще сделаю. Я ужасный человек. — Я уже еду. Я возьму у босса чертов самолет и прилечу только не нужно… не нужно… Клаус знал. Знал по музыке на фоне, в каком месте я нахожусь. Знал, что я мог приползти лишь в одно место в порыве самобичевания. Знал, что ноги приведут меня лишь к одному — тому, за чем пришли все те люди в уборной. Ведь все наркоманы такие. Стоит зависимости учуять слабость — и она возьмет вверх. — Клаус… ты делал меня таким счастливым… — Отто, прекрати это! — сорвался тот на крик. — Не смей делать то, что собираешься! — То, что сказал Эванс… То, что я сделал… Я не заслуживаю этого счастья… Я мерзкий человек. Я делал столько неправильных вещей. Уничтожил семью. Разлучил отца с ребенком. Принимал запрещенные вещества. Убил человека. Собираюсь лишить жизни собственного отца. Прилип к Клаусу, усложнив тому жизнь… Я продолжаю делать ошибки. Пытаюсь исправить их и возвращаюсь к хорошо знакомому способу забыться. Это порочный круг. И хуже всего, что я раз за разом подвожу его. Подвожу единственного человека, что верит в меня. «Сдашься?» — Ты тоже делал меня счастливым, слышишь? — отчаянно прошептал тот. — Не смей лишать меня этого счастья!.. — Ты такой эгоист… — я криво улыбнулся расплывающемуся от слез потолку. — Да, я эгоист, поэтому прошу выбери меня и в этот раз! Люби меня! Будь одержим мной, а не ими!.. Я и так выбираю Клауса из раза в раз, люблю его и одержим им. Но сейчас все это меркнет, потому что его рядом нет. Клауса никогда нет рядом, когда мне чертовски нужно. Ни тогда в Италии, ни сейчас. За все наше время он был в нужном месте и в нужное время лишь единожды — в склепе, заставив мое замершее сердце забиться… — Отто, ты еще здесь?.. — спросил тот и не услышал ответа. Лишь надрывные всхлипы, которые я не был в силах контролировать. — Не нужно, я тебя прошу! Наркотики не выход!.. «Наркотики — никогда не выход, Отто. Запомни это хорошенько, когда в следующий раз захочешь вернуться к игле.» Я не усвоил урок, Викинг. Мой выход — это всегда они. — Прости, Клаус… П-прости… — проскулил я и отбросил телефон на пол. По скользкому полу он укатился под соседнюю кабинку. Звуки звонков заглушала музыка. «Сдашься?» Прикрыв глаза, я поднес наркотик к губам. Слова Сильвано Корренте из подвала не прекращали звучать на фоне. Сдаешься, Отто? Ты уже сдался, Отто? Сдайся и станет проще1 Сдайся уже! Хватит держаться! Тебе же так плохо, так почему просто не сдашься, черт возьми?! «Сдашься?» Порошок во рту. Смешок незнакомцев на фоне. Разбитый экран телефона. Кольцо, что я впервые за три года снял из пальца, оказалось в кармане. Минута — и долгожданное забытье. Я опустил руки. Опция «беги», как оказалось, все еще доступна. И я снова сбежал от всего в привычный и столь полюбившийся способ. Я сдался.