Аддиктивный синдром

Не было звенящего пустой бесцветного пространства. Не было вопросом: ад это или рай. Не было раздумий над очередной прожитым отрезком жизни. Не было наркотического бреда, примет ли меня смерть или нет в очередной раз. Не было Викинга. Не было ничего. Ярко-белый потолок — вот, что я увидел, когда понял, что очнулся. Мое тело почему-то такое слабое и тяжелое, что я не мог пошевелить ни одной конечностью. Трудно было даже дышать. На меня будто свалился вес целого мира. В неравном бою я оказался прижат к чему-то мягкому, пускай и казалось, что я лежал на раскаленных углях — настолько болел каждый участок, что соприкасался с такой светло-белой постелью больничной палаты. Меня доставили в больницу. Вопрос только каким образом?.. Я едва ли мог вспомнить что-либо перед тем, как отключился, но я точно помню газ, головокружение и тошноту, а после… после был огонь. Много огня. Меня оглушил взрыв. Верно-верно, взрыв был настолько сильным, что я был готов поверить, что он произошел на кухне!.. Я был в уборной персонала. Я открыл двери и тогда… тогда все рвануло?.. Ничего не понимаю. Было так много огня, что я почти уверен, что ему следовал ужасный пожар, как только я отключился. Если я был близок к очагу, если разум не играется со мной, то… Как я выжил? Как меня вытащили?.. Это Клаус. Конечно, это он. Пришел за мной, как всегда, но почему я не вижу его рядом? Почему, с трудом оборачиваясь, я могу рассмотреть лишь пустую палату без единого намека на людей? Он ведь не?.. Нет-нет, Отто! С ним все в порядке! Это ведь Клаус! Это ведь… «Если случится так, что я снова причиню тебе боль своими действиями, я возьму нож и лично воткну себе в глотку.» «Ты ведь мой последний шанс, понимаешь?» Я знал, что Клаус Эйзенманн был готов рискнуть жизнью, спасая меня, но ведь он… Собрав все силы, я потянулся к кнопке вызова медсестры. Девушка прибежала через минуту, изрядно запыхавшись. — Очнулись? Как себя чувствуете? — Ничего не чувствую, — попытался я вежливо улыбнуться ей, но понял, что нечто сковывает движения. Дрожащая от немощи рука коснулась щеки, с трудом ощутив ткань, что облегала половину лица, не прикрывая глаза. Вторым наблюдением стало то, что кольца не оказалось на месте. Моя рука была обмотана в тугую ткань, как и голова. — Вам лучше не трогать повязку. Когда придет доктор, он расскажет все в подробностях. Сейчас он занят другими пациентами, но я уже сообщила, что вы очнулись. — У меня было кольцо… — прошептал я, пытаясь понять, есть ли оно под тканью или нет. Я практически не ощущал руку. Медсестра подошла ближе и помогла мне подняться, поправив подушку. — Повезло, что палец не сильно отек. Хирурги смогли снять кольцо, не разрезая его. Сейчас вам лучше носить украшения, — протянула та и, порывшись в тумбочке возле постели, протянула мне серебряное украшение вместе с браслетом, — на другой руке. На ней нет ожогов, так что все будет в порядке. Вы бы знали, сколько колец прошли через пилы наших хирургов, чтобы сохранить пальцы! Вам очень повезло! Повезло? Сохранить палец?.. Ничего не понимаю. Мысли путаются между собой. — А мужчина… он должен был приехать со мной. Немец. Такой высокий со шрамом на лице. — Ваш жених, — подморгнула та, и я закивал. — С ним все в порядке. Отделался легким отравлением газом и парочкой незначительных ожогов. Позвать его? Знаете, он не отходил от вас всю ночь. — Да, пожалуйста. Я хочу с ним увидеться, — вздохнул я с облегчением, что с Клаусом все в порядке, но не удержался от вопроса: — Что со мной произошло? Я с трудом могу вспомнить взрыв. Все мысли путаются… — Это из-за обезболивающего. Мы пытаемся скорректировать дозу, зная ваши… обстоятельства, — замялась девушка, и я осознал, что докторам известно не только о проблемах с сердцем, но и о моих отношениях с наркотиками. — В СМИ пишут, что дом сгорел из-за неисправной проводки. Девушка пожала плечами и, проверив капельницу, убежала, пообещав, что позовет того самого немца. Я мог бы поверить в неисправность проводки, вживую лицезрея тот старый дом, больше напоминающий древний замок по экстерьеру, однако… Проводка? Нет. Это была не случайность. Каттерфельды, да и другие семьи не раз проводили приемы в том поместье. Если бы проводка шалила, заметили бы уже давно. Зная наш жестокий мир, я мог предположить только один вариант развития событий: намеренный взрыв. Кому это выгодно? Тобиасу Каттерфельду. Конечно же, только ему. Должно быть, он и раньше подметил, что теряет власть. Быть может, он пошел на отчаянный шаг как раз потому, что Эванс вернулся к мужу, навсегда порвав связи. За Джеромом последует и Альваро Мартинес. А кто такой Тобиас без власти испанцев? Один из Каттерфельдов, от которого все отвернутся. Уже отвернулись. И все же было так странно думать о том, что Тобиас подорвал целый дом! Там ведь были не только его враги, но и дочка! Мысль о Миранде и Мартина встревожила еще сильнее. С трудом мне удалось вспомнить, когда я последний раз видел их той ночью. Миранда была в зале на первом этаже. А вот Мартин… Мартин убежал с Эвансом на второй этаж… Мне неизвестно, пострадали ли верхние этажи, но если пожар был действительно серьезным… А ведь в доме были и Барбара со Стефаном! Они все могли… Я услышал скрип дверей и моментально развернулся. Мы с Клаусом встретились взглядами. К его шеи был приклеен огромный пластырь. Мужчина улыбнулся мне, но я не смог не заметить, насколько натянутой была эта улыбка. — Ты в порядке?.. — сорвалось с моих губ вместо приветствия. Как же я хотел, чтобы он подошел ближе. Чтобы в моих руках было достаточно силы, дабы снять с него свитер и посмотреть, цел ли он или отделался раной на шее. Мне хотелось узнать, как он ее получил. Хотелось посмотреть на нее без пластыря. Убедиться, что с ним действительно все в порядке. — Обошлось небольшими ожогами, — пожал тот плечами и неуверенно подошел ко мне, не сводя взгляда. — Что такое? — спросил я, не понимая этого его прилипчивого взволнованного взгляда. Кто-то не выжил, да? Кого-то сильно ранили?.. — Иди сюда, малыш. Он присел на кушетку рядом и осторожно прижал меня к себе. Мое тело мгновенно заныло. Я чувствовал себя подобно тряпичной кукле в его руках — такой же безвольной. Его пальцы перебирали мои волосы, а вторая рука улеглась на пояснице. Мужчина не прислонял меня слишком близком к себе, как раньше, будто боялся, что я сломаюсь. Скверное предчувствие обдало меня изнутри. — Что случилось? Барбара и Стефан в порядке? А о Миранде и Мартине что-то известно? Он ответил мне не сразу. Зарылся носом в мои локоны, вдыхая запах, словно привыкая к нему снова. — С ними все в порядке. Со всеми ними. Босс пострадал. Операция прошла успешно. Сейчас он с Эвансом. У Эванса какое-то там сотрясение, но все живы. Отто, все живы, и это главное. — Почему… Клаус, почему тебя трясет? Я попытался провести рукой по его спине, чтобы успокоить, но она неприятно заныла. Кажется, я сломал пальцы, раз она так туго забинтована. Во второй ладони до сих пор хранилось кольцо и браслет, которые я так и не успел надеть. Да и не смог с одной целой рукой. — Потому, что я не знаю, как тебе все рассказать. Я понимаю, что это моя ответственность, но я просто… — Клаус, — позвал я его и попытался встретиться с ним взглядом, но тщетно. — Тебе что-то доктор сказал? У меня снова проблемы с сердцем? — Нет! Нет, с ним все хорошо. Дело в… — он немного отодвинулся и после тяжело вдоха невесомо очертил пальцами повязку на моем лице. — Что ты помнишь перед взрывом? — Нарциссо гонялся за мной по всему залу. Я решил спрятаться от него в комнате для отдыха. Мы закрыли с Алариком дверь, о чем-то говорили, а после мне захотелось в туалет. Я не хотел встречаться с братом и пошел искать уборную для работников на кухне. Уборная — это последнее, что помню перед взрывом… А где Аларик? С ним все в порядке? — На Мартца обвалилась стена. Сломал руку, немного надышался газом, а так с ним все в порядке, — отмахнулся Клаус и вновь замер перед вопросом: — А как выбрался из кухни помнишь? — Выбрался? — моргнул я несколько раз. — В каком смысле? — Я нашел тебя в зале. Я обыскал всю чертовую кухню, пока искал тебя, но ты был в зале. Замотанный в штору. Ты выбрался из кухни. Если бы остался там, я бы нашел тебя уже… Он поджал губы, но хватка так и осталась поверхностной. Совершенно не в стиле Клауса. — Погоди-погоди! Я отключился. Почувствовал газ, все рвануло и я отключился, Клаус. Я не выбирался из кухни. Думал, что это ты нашел меня. — Но я не… Доктор упоминал, что ты можешь ничего не вспомнить. Ты надышался дыма и газа, да и взрывная волна хорошенько так тебя приложила. — Я точно был на кухне перед тем, как отрубиться, Клаус. Говорю тебе, я точно был там!.. — Сам подумай: вряд ли среди всем тех вылизанных аристократов кто-то отважился на столь отважный поступок и спас тебя из горящей кухни ценой своей жизни. — Но я же не мог бессознательно переместить свое тело! Он криво улыбнулся, не веря мне. — Там был самый настоящий ад, Отто. Даже спасатели не шли на кухню до последнего. Нет, я точно уверен… А может я и правда надышался дымом? Мои вспоминания словно покрыты дымкой. Я хорошо помню все до того момента, как зашел на кухню, а дальше все в тумане. Неужели я очнулся и спас себя?.. Все еще не верилось. Кажется, я схожу с ума. — Ты говоришь, что меня хорошенько приложило, да? Должно быть, у меня сотрясение, — несмело улыбнулся я, вновь прикасаясь к повязке. Силы постепенно возвращались, а вместе с ними я лучше ощущал боль. Боль в руке, боль в голове, боль в спине. — У тебя нет сотрясения, — замотал головой Клаус и взял мою руку. Там он обнаружил кольцо и браслет, в которые я вцепился мертвой хваткой. — У тебя… ты сейчас в ожоговом, малыш. Мне сказали, что у тебя ожоги третьей степени. Это не смертельно. Чудо, что ты укрылся в месте без огня и тебя не обожгло больше. Я говорил с мамой. Они со Стефаном нашли прекрасных врачей во Франции. После нескольких пересадок все станет лучше. — «Пересадок»?.. — повторил я его слова, слабо улыбнувшись. — Клаус, я не понимаю… — Отто, послушай меня, — он взял мое лицо в охапку, но не так сильно, как прежде. Со всей осторожностью, как только мог. — Ты не умер. Ты жив. И ты оправишься. Это сейчас самое главное. Эй-эй, крольчонок, посмотри на меня. Все будет хорошо. Мы справимся, как справлялись со все раньше. Вместе. Вот, почему он не мог смотреть на мое лицо, постоянно опускай или отводя взгляд. Вот, почему касался мне, словно хрусталя. Потому что я был той самой хрустальной вазой, что разбилась. Уродливая ваза, собранная воедино. Ваза, на которую посмотрят лишь с жалостью. — Ты… ты видел ожоги лично? — спросил я, пытаясь заставить голос и нижнюю губу не дрожать. — Насколько я уродлив? — Ты не уродлив! Блядь, я именно этого и боялся! — вскрикнул тот и сильнее сжал мою руку. — Я не видел, но… — Тогда как ты можешь знать? Ты даже сейчас на меня смотреть не можешь! — Это потому что при каждом взгляде на тебе я вспоминаю вчерашнюю ночь! Как я тщетно искал тебя повсюду! Отто, я обыскал всю кухню в твоих поисках! Я обыскал всю чертовую… всю блядскую кухню… Клаус взял кольцо и надел мне на безымянный палец здоровой руки. То же сделал и с браслетом. Его руки дрожали, пускай все его тело было напряжено, как тетива стрелы при спуске. — Тебе повезло, малыш. Все доктора мне только об этом и заявляют. Если бы еще немного — и ты бы умер от интоксикации газом и дымом. Еще бы немного — и пришлось бы ампутировать руку. Еще немного — и ты бы… Когда тебе снимут повязку, я буду рядом. Как бы все ужасно не было, мне плевать. Ничего не изменится. Клаус снизал собирающую слезу под моими ресницами и прижался лицом к здоровой части лица. — Даже если ты возненавидишь свое отражении в зеркале, я буду любить его за нас двоих, понял? Его шепот растворился в моих всхлипах. Я шел на тот вечер, не ожидая подобных последствий. Я шел, веря в сказку, а по утру эта сказка растворилась. Будущее снова изменило ход событий. Я был за шаг от мирной жизни, но эта война продолжала тащить меня на дно. Чужая война, что продолжала рушить меня. Она добралась до самих глубин моего сердца, а вчера посягнула и на остальное. — Я н-не хочу никого в-видеть… — Попробуй остановить Барбару. Она выломает двери. Я рассмеялся через слезы, что немного смочили края повязки. — Пообещай мне, что будешь думать о свадьбе, а не о ожогах. Мне нужно слетать в Мюнхен, чтобы взять оригиналы документов о браке босса. Эванса не пускают к нему без документов, а все остальные заняты организацией охраны и последствиями. Я быстро. Ты и не заметишь моего отсутствия. — Я не думаю, что свадьба… — Мама решила отпраздновать в конце весны, чтобы у тебя появилось время на восстановление, — заткнул он меня, понимая, к чему я клоню. — Она приглядит за тобой, пока я буду отсутствовать. На самом деле, я почти уверен, что она стоит за дверью, подслушивая. Я снова пропустил смешок и засмотрелся на Клауса. В этот раз он не отводил взгляд. Я набрался смелости, чтобы прикоснуться к пластырь на шее, отмечая, что спасательная операция прошла далеко не идеально. — Тебе было правда плевать с самого начала на шрам? — тихо прошептал я, пытаясь понять, как Клаус всегда мог шутить о своем увечье. Мне же от одной лишь мысли об ожоге, которого я еще не видел, начинало подташнивать от плохого предчувствия. Что я там увижу? Как смогу с этим жить? Мне всегда вторили, что я полезен из-за своей смазливой мордашки. Красота была моим адом, но и преимуществом. Вряд ли Клаус понимал, что я давным-давно догадался: он запал на мою внешность. От этого меня часто посещали бредовые мысли. Сейчас их стало лишь больше. — Я уже говорил тебе: шрамы делают мужчин привлекательнее, — попытался пошутить тот, но у него явно было не то настроение, чтобы заразить меня улыбкой. — А ожоги? — Я словно вернулся в прошлое, когда ты накручивал себя из-за шрама после операции, — усмехнулся тот краешком губ, и в этот раз у него получалось искренне. — Поверь, крольчонок, каждый твой шрам, ссадина или ожог не заставят меня смотреть на тебя иначе. Думаешь, я бы бросился в огонь, если бы действительно не дорожил тобой? Если бы я хотел жениться на тебе только из-за смазливой мордашки? Крольчонок, я говорил и повторюсь: красота вянет с годами. Мне нужен ты. Клаус запечатлел поцелуй на моей кисти. Я все еще не был уверен, насколько уродливым отныне будут меня видеть. Не был уверен, как смогу перешагнуть порог палаты и столкнуть с сотнями жалостливых взглядов. Не был уверен насчет свадьбы в таком состоянии и ближайшего будущего, которое нас ожидает. Зато я точно знал, что в этот раз, шагни я к пропасти из самобичевания, он успеет остановить меня за шаг от края. Потому что я видел то, что читалось в его взгляде: он не допустит произошедшего вновь. Он не отпустит меня. Он запрет меня в безопасной золотой клетке, лишь бы я был жив, и я поддамся. Как бы он пытался скрыть накатывающие слезы, я их видел. И от них мне было так же тошно на душе, как и ему. Я встану на ноги ради него. Покажу, что со всем справлюсь и со временем перестану обращать внимание на взгляды посторонних. Поднимусь на ноги, как и десятки раз до этого, чтобы он никогда не запер меня в клетке.

***

Вскоре ко мне зашел доктор, в деталях рассказав о моем состоянии и реабилитации. По площади ожогов мужчина заявил, что мне понадобится донорская кожа. Своей я покрою лишь малую часть. Период восстановления, что включает обработку трансплантатов, предотвращение инфекций и реабилитацию тканей, может варьироваться, поэтому точной продолжительности времени на абсолютное выздоровление он не назвал. Повторил под конец слова Клауса: — Вам очень повезло, мистер Керн. Мне могли ампутировать палец. Повезло, что отек был незначительным, когда меня доставили в больницу. То же касается и остальных ожогов: если бы чуть-чуть, если бы огонь затронул больше участков кожи, я мог бы не выжить. Не говоря уже о том, что обожги огонь мое лицо больше, я бы лишился зрения. Я действительно мог умереть, если бы бессознательно не выбрался из кухни. Каттерфельд тоже очнулся тем же днем. Пока Эванса не пускали к нему, Каттерфельд приставил к супругу верного пса — моего Клауса. За день Клаус еще трижды проведал меня, признавшись, что запирает Эванса в палате, сбегая ко мне. Как оказалось, Барбара ездила в город, чтобы поселиться в отеле и немного поспать после долгой кошмарной ночи. Она прислала сообщение, что проведает меня утром. К удивлению, мой телефон остался цел после пожара. Все время был со мной в кармане и медсестра отдала его, как приходила менять капенильцу. Из-за наркозависимости мне пытались давать меньше болеутоляющих, поэтому я прекрасно ощущал боль. Со временем она приелась. Мне удалось немного поспать, когда Клаус проверял не сбежал ли Эванс с палаты. Джерому тоже выделили палату из-за травмы головы. Клаус говорит, что там ничего серьезного, но зная его неприязнь к Эвансу, я сделал вывод: Джерому тоже досталось. Мартин не прекращал доставать постоянными звонками. Кто-то нашептал ему на ушко, что мне нехило досталось, и он пытался выбить встречу, как мог. Заявил, что будет штурмовать мою палату, если потребуется. Коротко и ясно я дал понять, что не хочу видеть никого. Не сейчас и точно не в ближайшее время. Больше он не надоедал, немного обидевшись. К счастью, Мартин и Миранда остались невредимыми и вернулись в Мюнхен. Друг успел нашептать мне, что Миранда окончательно рассорилась с отцом. Как оказалось, Тобиас даже не собирался выводить дочь из дома. Забыл или не знал, что она тоже присутствует на вечере, — не оправдание. Вечером медсестра пришла менять повязки и обрабатывать раны. Клаус тоже вернулся к этому времени, не сводя взгляд с каждого движения юной девушки. Мы начали с руки. Сняв повязку, я не смог не скривиться. От светлой кожи там и следа не осталось. Плоть на пораженном участке выглядела словно обугленный холст — черно-бурые пятна перемешались с кроваво-красными прожилками. Меня начало тошнить, однако на смену тошноте пришла яркая боль. Клаус держал меня за руку, пока обрабатывали рану. Я считал, что хуже быть не может, но ошибся. К счастью, я не видел, что там на спине. Мне и не нужно было. Боль полностью завладела моим телом. Я прикусил ткань рубашки, чтобы не закричать. Как бы Клаус не пытался успокоить, я просто не мог. До этого боль была терпимой, я свыкся с ней, но в тот момент… Когда медсестра закончила со спиной, я начал немного приходить в себя. Мне дали передышку перед последним заходом. До меня начал доходить смысл слов, сказанных Клаусом медсестре. Они обговаривали возможность иных болеутоляющих и их дозировку. В тот момент мне, честно, было плевать даже я подсяду на тот же морфин, лишь бы эта боль закончилась. Что угодно лишь бы она закончилась. Когда мы приступили к лицу, я попросил медсестру принести зеркало. Она вручила маленькое зеркальце в металлическом ободке и начала снимать повязку. Закусив губу, я ожидал с ужасом и страхом того самого момента. Я распахнул глаза и опустил взгляд в отражение… Рука выглядела во много раз хуже, чем лицо, и все же… Ожог задел участок лица от левого виска и спускался все ниже и ниже, заканчиваясь у ключицы. На щеке он занимал от силы несколько сантиметров, не затрагивая ухо. Шею поразило больше. Но с этим можно было справиться. Можно было прикрыть длинной челкой и высоким воротником. Оценив масштаб трагедии, я все равно не смог вздохнуть с облегчением. Собственное отражении пугало. — Если мы сделаем пересадки, все это… правда исчезнет? — спросил я у медсестры, приблизив зеркало к лицу. — К счастью, на лице у вас не очень глубокий ожог. Чувствительность не исчезла, однако, к сожалению, пересадки не вернут ваше лицо к прежнему виду. Обычно пересаженная кожа выглядит немного темнее или светлее, особенно донорская. Остаются небольшие рубцы. Следов не избежать, но в вашем случае они не будет слишком заметны. — А что с рукой? — Мы еще проводим тесты, но, вероятнее всего, чувствительность кожи в области кисти утрачена. Конечно, рано еще говорить о чем-то, пока мы не провели все тесты. Если вас заботит внешний вид, то с рукой такая же ситуация: следы будут видны даже после пересадки. То же касается и ожога на спине, — произнесла медсестра, готовя средство для обработки шрама. — Но, поверьте, если рассматривать вопрос с эстетической стороны, то пересадка намного улучшит ситуацию. После того, как очередные мучения закончились, Клаус отошел поговорить с доктором насчет дозировки. Вернувшись, он присел на стул у кровати, взяв меня за руку. — Вот видишь, малыш, не все так ужасно. — Я ожидал худшего, — признался я, зацепившись взглядом за зеркало. Все обожженные места снова спрятались под тканевыми повязками, пряча увечья. — Но эта боль, Клаус… Что сказал доктор? — Он рассмотрит иные дозировки. Дело ведь не только в зависимости, крольчонок, но еще и в сердце. Они боятся слишком большой нагрузки… Мы разберемся. Если не в этой больнице, то во Франции. — Мне придется снова надолго лечь в больницу… — прошептал я, проводя большим пальцем по ладони мужчины. — Придется поставить Аларика у руля, пока я буду восстанавливаться. Он справится, если меня не будет? — Справится. Уже занялся делами. Ждет встречи, чтобы все обсудить. Если хочешь, позову его прямо сейчас. — Я хочу немного поспать, — несмело признался я, измученный последними действиями медсестры. — Ты завтра уезжаешь? Поспишь со мной? — Завтра утром. Вернусь вечером, — замотал тот головой и аккуратно приподнял меня, подвинув к краю. Он обнял меня спереди, убеждаясь, что не прикасается ни к одной из повязок, чтобы не причинить боль. — Мама присмотрит за тобой. Не хочешь никого видеть? Она никого к тебе не подпустит. Но советую встретиться с Алариком. Он чувствует себя крайне паршиво из-за того, что не смог защитить тебя. — Хорошо, — кивнул я, переплетая наши пальцы. — Разбудишь меня, когда будешь уезжать. Не хочу пропустить… Глаза слипались. Под размеренное дыхание мужчины и его нежные прикосновения к волосам я уснул, забыв о тяжелом первом дне после пожара и ноющей на фоне боли. Не мог не признаться: все и правда не так плохо. Я жив. Клаус жив. Наши близкие живы. А ожоги… мы разберемся. Мы всегда со всем разбирались. Вместе.

***

Клаус уехал ранним утром, как только убедился, что его мама заняла позицию стражника в моей палате. С Барбарой в тот день было по-разному. Сначала она горько плакала, проклиная Тобиаса, после немного развеселилась. Охраняла мой сон, держала меня за руку, когда обрабатывали ожоги. Одним словом — поддерживала, как могла. Барбара обращалась со мной, как с ребенком, не позволяя сделать шаг в сторону без присмотра. Под дверью нас охраняли телохранители семьи Лоран, которых Стефан оставил охранять супругу. Сам же мужчина вернулся в Ниццу к дочке. После завтрака я связался с Алариком. Мужчина стоял в палате уже через несколько минут, запыхавшийся и с огромным гипсом. Мартц начал с извинений. За что ему просить прощение с таким унылым взглядом? Никто из нас не знал, что подобное произойдет. Да и самого Аларика привалило стеной. Даже если он был в сознании все время после взрыва, он бы не смог добраться ко мне, чтобы помочь. В произошедшем один виновник. Я обсудил с телохранителем свои будущие планы — Франция и пересадка. Аларик заверил, что возьмет на себя все дела. Он уже подыскал нужных людей, чтобы разделить обязанности и ждет от меня только разрешения, чтобы принять их в наши ряды. Под возмущения Барбары насчет работы я просмотрел резюме и согласился с выбором Мартца. Мой телохранитель все больше обрастал связями в преступном мире, что отображалось и на его выборе людей. — Я вернусь в Мюнхен, как только удостоверюсь в вашей безопасности в Ницце. — Нет нужды, — махнула рукой Барбара. — Поезжай в Мюнхен и займись делами. Об Отто позаботится семья Лоран. Мартц бросил на меня вопросительный взгляд, и я кивнул, соглашаясь с Барбарой. О мне позаботятся. Через считанные месяцы я стану частью их семьи. Моя безопасность будет обеспечена. В обед я вновь уснул. Проснулся от тихого разговора Барбары по телефону. Стефан звонил убедиться, все ли со мной в порядке и когда мы прилетим в Ниццу. Барбара сообщила, что мне понадобится еще неделя — так ее заверил доктор. Раньше меня просто не выпишут. После телефонного звонка Барбара впихнула в меня целую миску безвкусной больничной каши, а после наш разговор свернул к Тобиасу Каттерфельду. Женщина пыхтела от злости. Он поставил под угрозу жизни всех в том доме, пускай у Тобиаса была всего одна цель — его племянник. Барбара не понимала, как такого человека могли оставить безнаказанным, а я пожимал плечами. На самом деле никто безнаказанным его не оставит. Утром Клаус был не в настроении как раз по этой причине, ведь узнал детали уговора Альваро Мартинеса с боссом. Человек семьи Мартинес обязуется прикончить Тобиаса. Клаус был вне себя от злости, ведь хотел своими же руками задушить мерзавца, однако уговор был уговором и испанцы уже начали планировать, как свершить казнь. Смысл договора состоял в том, чтобы после смерти Тобиаса, Мартинесы и Каттерфельды примирились, найдя общий путь. Я заверил Клауса, что мне плевать, кто убьет старика, главное, чтобы он сдох собачьей смертью, как ему и стоило. Подумать только, взорвать дом со столькими людьми, да еще и с собственной дочерью!.. Такой человек не имел права жить. Вскоре все закончится. Пока что детали, как и когда планируется казнь, неизвестны, но я был рад, что колокола мира уже слышны издали. Думаю, все окончится к началу весны. Установится долгожданный мир, между всеми европейскими семьями. Взаимовыгодное сотрудничество между четырьмя сторонами, а мы с Клаусом просто заживем, не боясь очередного похищения, разлуки или ножа в спину. Вечером один из телохранителей Лоранов притащил мне книгу по приказу Барбары. Я обрадовался, что не придется коротать дни, пялясь в стену. Вымышленный мир мгновенно заставил меня отгородиться от реальности, где не было извечной боли. Барбара сидела на диванчике за небольшим столиком. Чахла над бумагами об очередном деле. — Madame Laurent. Visiteur. — Qui exactement? — Don Corrente. Барбаре не нужно было переводить, чтобы я понял, о ком идет речь. Барбара точно не знала, кем приходится мне Корренте, но испытывала ярое презрение к мужчине еще с времен моего похищения. Поэтому я вовсе не удивился, когда она, отбросив все бумаги, направилась к двери, и заявила во всеуслышание: — Вам здесь не рады, дон Корренте. Убирайтесь, пока я не позвала всех своих людей, — прошипела она на английском, не подпуская того к порогу. — Мне нужно всего несколько минут. — Вам не за чем здесь быть. Выметайтесь или вы хотите натравить на итальянцев все французские семьи? Барбара встала посреди двери, загородив путь. Привстав, я отложил книгу и бросил взгляд в дверной проем. Не только Барбара, но и телохранитель не пропускали брата внутрь. Я и сам не хотел его видеть. Что таить, он был первым в списке нежелательных лиц. Первым и самым главным, и все же… — Барбара, пускай. Оставьте нас. Поднявшись, я проследовал к двери. Дон Корренте пришел в одиночку. Без охраны. Без доверенных лиц. Сам. С одной целью. И это был я. Женщина состроила крайне недовольное выражение. Потерев лоб, она устало вздохнула, соглашаясь. В конце концов, я не маленький ребенком. Да и что сделает дон Корренте, когда охрана рядом? — Я буду за дверью, милый. Я знаю, что он выжидал, пока Клаус улетит, чтобы прийти. Одно твое слово — и нежелательного гостя выставят за дверь. — Спасибо. Бросив предупреждающий взгляд на Нарциссо, Барбара скрылась за дверью, оставив нас с братом наедине. Я присел на краешек кровати. Даже не смотря на Теодора, я знал, что он глазеет на повязки. Особенно на ту, что на лице. Брат винил себя в том, что произошло почти двадцать лет назад. Авария была полностью его виной, однако к этому прибавился еще и пожар. Если бы не он, я бы не заперся в комнате отдыха. Если бы не он, я бы отделался лишь легким испугом от взрыва, будучи в зале. И все же я не мог приписывать вину Теодору еще и по этому пункту. В этот раз Нарциссо не был виновен в взрыве, ровно как и не мог предугадать, что случится в тот вечер. Даже так мне было искренне плевать, как паршиво он себя чувствует. Я устал играться с ним. Пора прекратить игру. — Прежде, чем вы что-то скажете, дайте слово мне, — попросил я, видя, что тот собирается с мыслями. Ищет нужные слова, расставляя правильные ударения на выдуманных фразах. Все было написано на его лице. — Мне надоела эта игра. Давайте покончим с фарсом. Пришло время избавиться от недосказанностей и троеточий. Пора закончить то, что началось десятилетиями ранее для него и продолжается уже три года для меня. Время подытожить. — Мне известно, кто вы такой, Теодор. Взгляд Нарцисс был прикован ко мне. К тому, как двигались мои губы, шепча его имя. К тому, как я морщил лоб от боли и перманентной ненависти к нему. К тому, как я сжимал кулаки в надежде скоро окончания фарса и его ухода сразу же после озвученной фразы. Ведь еще в Венеции я сказал ему, что миру между нами не бывать. Зная об аварии, подвале и том, как он поставил мою жизнь под угрозу во имя его эгоистичных ценностей… Нет, никогда. — Я… я догадывался, что тебе все известно. Он не спросит меня, как я узнал. Уже знает. Все изменилось в последнюю ночь перед отъездом с Италии. Нарциссо не глуп, чтобы не сложить дважды два. Быть может он теряется в догадках, как я сумел подслушать тот разговор, но какая разница? Что было, то было. Наши отношения изменились с той ночи. После все наши встречи, сталкиваясь с моим недовольством и пренебрежением ним, Теодор лишь убеждался в этом. Продолжал играть, потому что скрываясь за личиной «друга», Тео мог хотя бы говорить со мной, изредка встречаться. Поэтому, как бы ненавистна и ему не была игра, он не мог выйти из роли. Думал, что со временем мой пыл поутихнет, что он найдет верные слова, чтобы построить со мной братские отношения. Как бы Нарциссо не пытался скрыться за новым именем, в душе он оставался тем маленьким мальчиком Теодором, желающим большой, любящей семьи. Семейства Корренте не смогли заменить ему Кернов. Как Сильвано Корренте не смог заменить меня. Мы подошли к концу этих душевных терзаний. Как его, так и моих. У нас обоих не осталось сил. По глазам я видел, что он пришел сюда не только за прощением, но и чтобы оборвать все недосказанности. Однако не все идет так, как хочет он. Я не тот Отто, которого схватили и приволокли в подвал, начав накачивать наркотиками. Я не тот Отто из слухов, на которых росло презрение Теодора. Я человек. Я меняюсь. Я не остаюсь прежним. И этот Отто точно знает: человека, что однажды отправил его на верную смерть, он ни за что не простит. — Я давным-давно понял, что вы похитили меня не из-за информации о Каттерфельде. С самого начала меня притащили в Неаполь, потому что я был сыном Анке Бернтольд, а не человек в окружении Каттерфельда, к которому легко подобраться. Меня притащили, потому что хотели поиздеваться, уничтожить морально, раз их ненависть к злодейке Анке не утихла с ее смертью. На мне сгоняли злость, а после, когда я стал бы не нужен, вернули обратно в Германию. Потому что только так они бы знали, что я не смогу жить той же жизнью, что и раньше. Вот она их вендетта. Вот только все изначально пошло не по их плану. Я оказался не тем, кем они считали. Хуже всего — еще и сердечником, которого они довели до грани смерти! Нарциссо лично убедился, как ошибся. Где-то в тот момент им завладела вина. «Жаль, что он не подох в детстве», — наверняка так мой брат размышлял, пока не встретился со мной. «Что я наделал?» — вот, во что все превратилось, когда время вспять уже было не повернуть. — Информация была лишь предлогом. Сильвано знал, что я всегда хотел встретиться с тобой. Вот он и притащил тебе меня, как подарок. Первое время я даже не знал, что ты в том подвале. Думал, пытают еще одного пленника, а после заметил, как Софрелли таскает наркотики и сложил дважды два. Я не хочу оправдывать все действия Теодора обычной неосведомленностью из-за лжи шпионов и не стану. Он сделал то, что сделал, и я точно так же делаю то, что делаю. Обрываю все его надежды, что не угасали до последнего. — Не верю, что сам дон Корренте не знал о происходящем в его доме. — Во-первых, вилла принадлежит Силу. Во-вторых, я действительно не знал. Конечно, валите и дальше вину на Сильвано, брат. Это облегчает вашу душу? Становится легче? — И что, он планировал принести вам на блюдечке мой труп? — слабо усмехнулся я. — Нет-нет, конечно, нет, Отто!..— затараторил тот так же, как и я, сжимая кулаки. — Dannazione! Сил просто погорячился! Он всегда такой. Вспыльчивый и неконтролируемый. Возможно поэтому Чезаре и не передал ему семью… Отто, я это все к тому, что никто не планировал тебя убивать. Сил просто хотел мести. За брата. За убитую горем маму. И даже за меня. — Ведь такая славноизвестная вендетта семьи Корренте? Враг будет страдать до последнего, но не умрет от их руки… Хах, а я стал лучше понимать вас! Я жил своей жизнью. У меня только все наладилось. Впервые с рождения у меня действительно появился дом, в который я хотел возвращаться. Возлюбленный, что любил искренне и безгранично. Свобода действий. И итальянцы разрушили все это. Своей гребаной вендеттой, о которой так любят упоминать!.. Я был невиновен. Я ничего не знал. Я не должен был искупать грехи матери. И все-таки меня заставили. Против воли. Силой. Десятками доз наркотиков. Черствым хлебом. Голодом. И сводящим с ума одиночество. — Теодор, — позвал я его и заметил, как его кулаки разжались. — Так не может дальше продолжаться. Вы рушите мою жизнь. Остановитесь. Отбросьте прошлое. Отрекитесь от меня. — Не могу, Отто. Я больше двадцати лет пытаюсь забыть, но просто не могу… — отчаянно прошептал тот, глазея в пол. — Я не прошу прощать меня. Я верю, что со временем, чем ближе ты узнаешь меня, поймешь, что мной двигало. Все, что я желаю, это еще один шанс. Мне было приятно беззаботно общаться с тобой на вилле. У меня в жизни всего двое людей, с кем я могу так просто говорить и не опасаться ножа в спину — это Сил и моя невеста. — Тогда почему вы не рассказали мне в ту ночь, когда я так ждал встречи с братом? Почему остановились за шаг от конца? — Потому что боялся! Я так боялся, что все разрушу. Твоя мать, наш отец, итальянцы и немцы, мы с тобой и эта ложь — все так запуталось! Я просто хотел, чтобы ты остался хоть еще на денек на той вилле, поэтому оттягивал альянс с немцами до последнего!.. Я… Отто, я боялся, что ты узнаешь правду об аварии. Мне жаль, что тогда я так поступил, но я не мог иначе. Я по сей день жалею о той юношеской нерешимости. Мне просто нужно было взять тебя за руку и увести. Может, и стоило. Может, сейчас я бы жил совершенно иной жизнью. Без наркотиков, проблем с сердцем, шрамами и ожогами. Время назад не повернуть. Как и не вернуть того Отто, от которого Тео развернулся и позволил машине слететь в овраг. — Я ненавижу вас. Хуже всего: вы пугаете меня своей одержимостью. Три года прошло, а вы все неустанно лезете в мою жизнь. — Я хочу участвовать в ней, наверстать упущенное время. Анке была права: тебе нужна была семья. Я должен был прислушаться к ней еще тогда. Я во всем виноват. — При чем здесь мама? — При всем, Отто! — вскрикнул тот и сделал несколько шагов, да так и замер, подметив мою крайне настороженную реакцию. — Знаешь, куда и почему вы ехали, когда мы впервые встретились с тобой на заправке? В тот летний день вблизи Комо? Я мотнул головой, с трудом припоминая, что людей, к которым мы ехали, мама назвала «друзьями». Естественно, никак друзей среди итальянцев у ней не было, исключительно враги. И врагов достаточно много, поэтому разобраться, к кому же Анке Бернтольд везла меня абсолютно невозможно… Или же? Да нет… — Она везла тебя на виллу. Хотела встретиться с папой. Точнее с господином Чезаре, — быстро исправился тот, нервно заводя выбившуюся челку за ухо. Клаус постоянно говорил, как ему нравится, когда это делаю я. — Анке планировала оставить тебя нам, понимаешь? Я не знал об этом. Никто не знал об этом. Твоя мать рассказала мне об этом годами позже, когда уже было поздно! — Мама не могла отдать меня врагам. — Она хотела спасти тебе жизнь! Сейчас я это понимаю! Наш кровный отец!.. Я так сожалею, что тебе пришлось через все пройти! Мне стоило закопать ненависть к твоей матери и взглянуть на меня еще на той заправке! Стоило забрать тебя к себе, дать настоящую семью и дом! Я ведь твой брат, черт возьми! У меня есть обязанности перед тобой! Теодор шарился рукой в кармане, где лежала пачка сигарет. Он чертовски хотел закурить, но держался. Знал, что я скоро выгоню его, поэтому пытался уложиться в небольшой отрезок времени, словно спортсмен в забеге на скорость. — Получается, мама хотела отдать меня еще в первый раз? Если бы отец не остановил нас тогда в Мюнхене, она бы привезла меня к Корренте и бросила?.. — не веря, переспросил я, понимая, что слова Нарциссо начинают приобретать странный, извращенный, но крайне логический смысл. Анке Бернтольд сбегала трижды. В первый раз наш побег остановил Викинг по незнанию. Во второй раз мы смогли добраться до Италии, но попали в аварию. В третий раз мама не взяла меня, но сумела добраться до Неаполя, встретившись с Теодором и Аделиной… Она изначально планировала отдать меня им. Знала, что я буду страдать рядом с отцом. Знала, что не проживет долго из-за сердца. Она отчаялась с самого начала. Только подумать, она думала, что Корренте примут меня после всего, что она сделала! Примут ребенка убийцы, которая погубила невинную детскую жизнь!.. Кажется, я начинаю догадываться, кому мама хотела меня отдать. Кажется, я начинаю улавливать ход действий Анке Бернтольд… — Я бы жил с Аделиной, не так ли? — криво улыбнулся я. Теодору можно было и не отвечать. Я уже все понял. — А мама бы бросила меня. Она бы попыталась в который раз сбежать, как только бы убедилась, что мне светит хорошая жизнь… Естественно, Корренте бы вернули ее назад к нашему отцу, ведь брак был ее наказанием. Но мама бы нашла способ сбежать. У нее уже тогда был Викинг. Они бы вместе сбежали… О Господи, она осталась с моим отцом из-за меня. Она оставалась все те годы взаперти, потому что не смогла отдать меня Аделине. Без понятия, как Анке узнала, что Чезаре Корренте сумел отыскать маму Теодора и привезти ее в Неаполь. Без понятия, как маме стало известно, что Аделина вовсе не плохой человек уже тогда. Может, ее вела интуиция… Куда вероятнее, что ее вело отчаяние. — Если бы я мог повернуть время вспять, я бы забрал тебя с той проклятой машины. Ты бы вырос здоровым и счастливым ребенок в полном достатке. Чезаре и Сил тоже бы привыкли к тебе, со временем осознав, что ты не несешь бремя матери, но… Это я виноват, Отто. У меня был выбор: будущее или прошлое. Я выбрал будущее и сразу пожалел о сделанном выборе. До сих пор жалею. «Отто, тебе стоит понять: Тео обязан семье Корренте больше, чем ты можешь представить. Для него эта семья — его настоящее и будущее, а прошлое он с давних пора пытается оставить позади.» «Однажды его поставили перед выбором. Месть или будущее. С сомнениями он все же выбрал второе, однако так и не смог позабыть прошлое.» Выбор. Теодора поставили перед выбором: будущее во главе Корренте или же прошлое. Стать Нарциссо Корренте, доном мафиозной семьи, или остаться Теодором Керном, погибшим мальчиком, лишенным всего. Юный Теодор сделал выбор, о котором жалеет по сей день, ведь стать Нарциссо он так и не смог. В его сердце все еще жил Теодор, который со встречи со мной ожил, как никогда прежде. Одержимость старшего брата мной возникла из-за вины. Вины из-за неправильного выбора, что разрушил мою жизнь. Вины из-за аварии. Вины из-за похищения, наркотиков и заключения. Вины из-за произошедшего на лондонской приеме. Я не хотел понимать его, но сейчас только и делал, что разбирался в его чувствах. Нить осознания происходящего сдавливала и мое сердце. Ведь я действительно мог жить беззаботно, прими брат правильное решение. Ведь я действительно мог быть счастлив, вдали от отца. Ведь я действительно… Мой взгляд зацепился за кольцо. Если бы мама отдала меня Аделине и Теодору, я бы не встретил Клауса. Меня бы воспитали иным человеком, в которого Клаус Эйзенманн никому бы не влюбился. Я мог бы стать одним из его многочисленных партнеров, пройдя через теплую постель, но не единственным возлюбленным, что помог бы излечить старые душевные раны. Велика вероятность, что мы никогда бы не встретились. У меня был бы другой любимый. Другая семья. Я был бы счастлив, вероятно, даже больше, чем сейчас, однако… — Мне нравится, как сложилась моя жизнь, — признался я не так Теодору, как самому себе. — Благодаря пройденным испытаниям из-за отца, со шрамами и ожогами, с больным сердцем и зависимостью я стал тем, кем есть. Уверен, меня ожидает хорошая жизнь. И, простите, Теодор, но вы туда не вписываетесь. Время, когда я нуждался в брате и семье прошло. — Отто, я хочу видеть тебя на своей свадьбе, — заткнул тот меня, словно и вовсе не слышал. — Прошу, всего одна встреча, и я клянусь, что больше не потревожу тебя. Я мотнул головой. Теодор выглядел жалко. Какой из него дон итальянской мафии, если он готов умолять на коленях всего об одной встрече? — Я не смогу с улыбкой поздравить вас. Да и у меня другие планы на тот период. — Прилети в Неаполь всего на день. На церемонию, — не отставал тот, с каждым словом делая небольшой шажок вперед. — Я люблю Марисоль. На нашей свадьбе была вся моя семья. А еще там будет все семейство Корренте. Сильвано. Лучано и Софрелли. Все ублюдки в одном месте. Наиболее нежелательное для меня развитие событий. — У меня другие планы, — чеканил я каждое слово, давая понять, что в жизни не соглашусь на это. — Из-за пересадок кожи, верно? В Италии прекрасные врачи. Я найду лучших из лучших. Ты в жизни не вспомнишь о пожаре. — Отойдите от меня, дон Корренте, или я позову людей Лоран. Выставив перед собой руки, я уперся в твердую грудь за тонкой рубашкой. Теодор наклонился, заставив меня опереться локтем на кровать. Меня пугала его настойчивость. Его обещание, что он отстанет, посети я свадьбу, и псу понятно, что лживо. Нарциссо не отстанет. Его переклинило на идеи держать меня поблизости. В его глазах я часть головоломки его жизни. Красавица-жена, будущие дети, заботящаяся мать и я. Семья. Детская мечта, которую он расшибется, но исполнит. И Теодор абсолютно не замечал, что деталь под именем «Отто» имеет разные углы, чтобы идеально войти в его картину. — Мне плевать на французов. Этот немецкий пес может натравить меня кого-угодно, закрыть моего младшего брата в клетке из брака, но я найду тебя, Отто. Я готов к войне, если сражаюсь за семью. Ты — моя семья, Отто. — Уйдите! — не выдержал я, отпихнув того со всей силы. С приглушенным стоном, мужчина схватился за место, куда я ударил. Где-то между солнечным сплетением и грудью. «Симулирует», — первое, что подумал я, понимая, что приложи я хоть всю силу без остатка, не смог бы даже с места сдвинуть мужчину. Он был худ, но высок и крепок. Что моя сила по сравнению с его? А после я увидел, как на белой рубашки проявляются следы. Их совсем мало, по окружности размером с мою ладонь, но они были. Кровь. «Доктор упоминал, что ты можешь ничего не вспомнить. Ты надышался дыма и газа, да и взрывная волна хорошенько так тебя приложила.» «Сам подумай: вряд ли среди всем тех вылизанных аристократов кто-то отважился на столь отважный поступок и спас тебя из горящей кухни ценой своей жизни.» «Там был самый настоящий ад, Отто. Даже спасатели не шли на кухню до последнего.» — Это были вы… — неверяще прошептал я, смотря на корчащегося от боли Теодора. — Я не хотел, чтобы ты был мне обязан… — прошипел он, приоткрывая глаза. Справившись с болью, он расстегнул несколько пуговиц, оголяя немного окровавленную повязку. Это был ожог, и кто знал, как много еще он прятал под одеждой. — Я оставил тебя в безопасном месте, где бы Эйзенманн или спасатели тебя бы нашли… Черт… Он продолжал шипеть от боли, осматривая поверхность ткани, а мое сердце пропустило пару ударов. Винтики в голове закрутились быстрее. Как я мог не понять сразу?! Ударился головой?! Бессознательно переместил тело из горящей кухни в зал?! Что за бред?! — Клаус заставил меня думать, что я сошел с ума, но я точно знал, что там был еще кто-то!.. Почему?! Почему вы просто не вынесли меня оттуда?! Почему сразу не сказали что это были вы?! Мужчина осел на диван, приводя дыхание в норму. От боли у него на мгновение потемнело в глазах. Я подбежал, остановившись прямо у Теодора. Мне требовалась точка в истории, а у нас снова назревало троеточие! — Я твой брат, а не спаситель. Заслужить прощение это мой долг не только, как человека и дона, но и как твоего старшего брата. Прощение, что будет искренним, а не взамен на спасение жизни. Подрагивающими пальцами он начала застегивать пуговицы, не сводя с меня взгляда. — Дай угадать, что сейчас у тебя на уме, princepessa. Вовсе не та ненависть и отторжение, с которыми ты встречал меня всего несколькими минут назад. Ты подрастерял запал. Вот чего я не добивался, так это именно этого. И правда. Он прав. Прав, черт возьми! Причиной ненависти был глубинный страх, что этот человек вновь примет решение оборвать мою жизнь, как однажды в прошлом. Смерть никогда прежде не страшила меня, однако не сейчас, когда у меня было, что терять. Вот, почему я боялся дона Корренте и своего брата… И вот я узнаю, что он спас мою жизнь. Что он рискнул всем, бросившись в огонь. Что он поступил так, вопреки запретам Софрелли и Лучано, что наверняка таскались за хозяином по пятам. Что получил ожоги. Что благородно скрыл от меня этот факт… Как мне думать о Теодоре Керне теперь? — Я не приеду на свадьбу, — прошептал я, замотав головой. — Пересадки мне сделают во Франции, но это не главная причина. Я планирую покончить с отцом. Я не мог больше ждать. Как только Тобиас вернет, как только раны немного заживут, я сразу же рвану в Мюнхен, чтобы закончить начатое три года назад. А может?.. — Теодор, вы все еще придерживаетесь решения не мешаться в моих делах с Керном? — Мсти, как душа желает, — отрешенно и крайне разочарованно прошептал тот, совершенно не подозревая, что у меня в голове начал зарождаться план. — Послушайте, я не знаю, какие отношения сложатся между нами в будущем, Теодор. Вы правы: спасши, вы заставили меня смотреть на вас иначе. Этим поступком вы доказали, что мне действительно не стоит бояться очередного ножа в спину с вашей стороны. Если вы действительно хотите получить прощение, заслужите его. Уйдут на это дни или годы — все в ваших руках, я же со своей стороны обещаю больше не закрываться. У меня уже есть семья, но если вы считаете меня частью своей, так тому быть. Я дам вам шанс. Сомкнув руки в замок и присев на диван, я усмехнулся, ощущая, как накатывает облегчение. Облегчение, а за ним и предвкушение. — Вы нужны мне, Теодор. Исполните просьбу — и я посмотрю на вас, как на брата. — Что от меня требуется? — Станьте свидетелем смерти нашего отца. Клаус восхитится моему новому плану. Убить отца, который и так медленно сходил с ума эти три года, всегда было недостаточно. Я никак не мог найти нужное решение, чтобы свершить идеальную месть. А ведь решение всегда таилось где-то рядом со мной, преследовало, ожидая, пока я взгляну на него. И сейчас оно сидит напротив, готово ухватиться за мою протянутую руку. — Что у тебя на уме, Отто? — La vendetta perfetta. Моя идеальная месть.