Аддиктивный синдром

Испанцы исполнили свою часть уговора с Рейнхольда Каттерфельд. Одним холодным вечером позднего февраля человек Мартинесов пустил пулю в голову Тобиаса Каттерфельда, окончив точившуюся десятилетиями войну и начав новую главу в истории нашего маленького преступного мира. Тот человек не был к этому готов. По правде говоря, никто не подозревал, что Альваро Мартинес выберет именно его. Тот мужчина, пускай и принадлежал к нашему миру по праву рождения, разительно отличался от прирожденных убийц, что окружали его. Лишить кого-то жизни, да даже легко ударить — шло в разрез с его жизненными ценностями. И все же Джерома Эванса, урожденного Мартинеса, заставили спустить курок. Война окончилась. «Быть может, Рейнхольд и выиграет, но какую цену заплатит за победу?» Все чаще после лондонского вечера в голове всплывали слова Миранды Каттерфельд. В этой войне каждый из нас понес потери. Второстепенный персонаж или главный герой — все отдали часть себя, чтобы окончить войну. Эванс после убийства погрузился в самобичевания, пускай и вернулся к мужу в Мюнхен. Рейнхольд тоже не ощутил эйфории от победы, понимая, что Мартинес переиграл его в последний моменты. Их сын потерял четыре года без отца. Рейнхольду стало тяжелее найти общий язык с ребенком, а Джером в нынешнем состоянии не мог помочь. Альваро Мартинес тоже не получил то, что желал больше всего — сына. Эванс навсегда отвернулся от отца, поэтому не удивительно, что Мартинес начал требовать от сына наследника, который его заменит. В нынешнем состоянии Джером и слышать не хотел о детях. Услышав об этом от Клауса, я не мог не вспомнить, как однажды Бен Керн и меня принуждал к нежелательному ребенку… Мартин Хоффман спустя четыре года все еще восстанавливал чувствительность пальцев. Конечно, благодаря войне он обрел любовь всей своей жизни, но это мало сглаживало тот факт, что он не в силах заниматься на полную своей работой. Мой друг не признается, однако я начинаю понимать, что последние операции не помогли. Несколько пальцев отказываются работать. Миранда же лишилась любимого отца. Как и обещала, она похоронила его с почестями, однако, как подозреваю, после похорон она ни разу не наведается на могилу. Папа для нее умер в тот момент, когда подорвал дом вместе с ней и ее возлюбленным. А ведь сколько жизней унесла эта война. Начиная с родителей Рейнхольда, погибших от рук Клауса, заканчивая Викингом. В один момент я и сам мог стать жертвой, унесенной потоком событий, если бы не Клаус… Мы с Клаусом тоже много чего потеряли, но я смотрел в будущее оптимистично. Установился мир. Мартинесы заключили альянс с Каттерфельдом. Итальянцы и французы все еще поддерживают Рейнхольда, пускай война закончилась. Бизнес всех сторон резко пошел вверх. Пускай компания Каттерфельдов была навсегда разорена Тобиасом, Рейнхольд сосредоточился на нелегальном бизнесе, и это приносило свои плоды. Со смерти Тобиаса прошло всего две недели, однако изменения уже были заметны невооруженным взглядом. Все вздохнули с облегчением. Главный антагонист повержен. Конец истории. Так бы мне хотелось сказать, однако моя история не была закончена. Оставался последний шаг — то, чего я ждал долгих четыре года, мечтая об этом в снах и наяву. Моя маленькая месть. Я предвкушал предсмертную агонию моего врага. Практически слышал его истерические рыдания и представлял конвульсии. Я… Сколько бы я не подмечал нашу схожесть с Джеромом Эвансом, в одном я был с ним диаметральными противоположностями. Мужчина с трудом спустил пулю в человека, которого столько времени уважал и считал почти что отцом. Я же с легкостью спущу курок, не жалея. В истории Отто Керна был свой личный антагонист. Человек, что с самого детства угнетал его, игнорировал, относился не лучше, чем к беспризорному плешивому псу. Мужчина, который ни разу не посмотрел на него, как на своего ребенка, за долгие годы. Тот, кто был обманут юной девушкой, и лишился всего, превратившись в настоящего монстра для всех, кто его окружал. Я ни за что не стану оправдывать отца. Мама использовала его в своих целях. Мама уничтожила его жизнь. Мама была причиной всех его бед. На ней он отыгрывался и правильно делал, ведь эта женщина заслужила куда хуже за все, что сделала ради власти. Я же был ни при чем. Невинный ребенок, который ни о чем не ведал. Дитя, рожденное заменой, но так и не смогло исполнить эту роль. За что я заслужил все это? За то, что был рожден женщиной, подвластной греху жадности к власти. Весь январь и февраль я провел в особняке Лоранов. Две недели пролежал в больнице, а после выписки врачи заговорили о трансплантации кожи. За те месяцы мне сделали три пересадки. Доктора заверили, что кожа приживается успешно. Вскоре я перестал носить повязки. Отражение в зеркале прекратило пугать. Я, как и Клаус, побаивался собственной реакции. К счастью, я стойко пережил это потрясения. Да, у меня добавились шрамы, но это был все тот же я. Никакого отвержения. Никакой ненависти к себе. Доктор Кюллер, с которой я общался все время онлайн, похвалила мои старания. Я делал огромные успехи после недавнего срыва. Клаус помогал Каттерфельду первое время, но всегда прилетал за день до операции. В феврале он и вовсе смог свалить все на Дитера, улетев ко мне в Ниццу. Две недели отпуска — вот как, усмехаясь, называл это Клаус. Барбара же шутила, что у нас медовый месяц начался до свадьбы. Что ж, так оно и было. Мы почти каждый день бродили городом. Ужинали в ресторанах. По утрам завтракали сладостями в кафе. Клаус долго возмущался, что ему придется увеличить свои пробежки, чтобы сбросить все, что мы наели в те дни. Однажды мы и вовсе вырвались в Париж, где провели два дня и одну незабываемую ночь. На заставке моего телефона появилась наша новая фотография: счастливый я, недовольный от съемки Клаус и величественно возвышающаяся над нами Эйфелева башня. Мужчина исполнил свое давнее обещание насчет Парижа. Вместе с ним я открыл для себя Францию с новой стороны. Ранее я считал эту страну местом, в котором мог скрыться от всех бед и излечиться от любых недугов. Клаус Эйзенманн показал, почему Париж считают столицей влюбленных. Я не мог дождаться лета, чтобы позагорать вместе с ним на пляже недалеко от особняка Лоранов. К нам бы приклеилась Рара. Клаус бы игрался с ней в воде, а я читал книгу на пляже, позабыв о всех прошедших испытаниях… С каждым днем я убеждался, что принял верное решение, позволив этому мужчине надеть кольцо на мой палец. С ним я обретаю то, чего вовсе не ожидал — стабильность. Чтобы этот бешеный, непредсказуемый пес дарил мне это?! Только подумать, что рядом с ним, я ощущаю абсолютный покой и умиротворение! Барбара права: с годами Клаус успокаивается. Действую ли я так на него или он просто пережил свой весьма затянувшийся бунтарский возраст, кто его знает? Результаты на лицо. Как-то я предложил сходить в клуб. Тогда выдалась на удивление теплая февральская ночь. Весенний ветерок так и бурлил в теле кровь. Однако вместо этого Клаус затащил меня на пляж. Среди ночи там никого не было. Он расстелил плед, впихнул в меня три бутерброда и выбил все силы очень романтическим, но выматывающим сексом. Да, романтично, но на утро я был готов убить его, ведь вдруг нас кто-то увидел?! И плевать, что пляж частный и принадлежал семье Лоранов! Я вот к чему веду: Клауса Эйзенманна перестали увлекать развлечения. Его бы воля, он бы все дни проводил со мной. Иногда совершая что-то рискованное в угоду жажде азарта, но крайне редко. Мы бы валялись в кровати до позднего утра. Нежились бы в душе. Прогуливались бы парками. Отведали бы все кухни мира. Увидели бы десятки, нет, сотни стран! Мне и самому до мурашек нравилось, как уверенно наша жизнь обретает новые краски. Я ошибался: брак не оставит наши отношения прежними, а привнесет в них что-то новое. Наш медовый месяц перед свадьбой подошел к концу. Мы сели на поезд Париж-Мюнхен, потому что самолеты приелись, и отправились домой. Нас ждало неоконченное дело после которого я разрешу Клаусу встать на колено с букетом шоколадных роз и официально попросить моей руки. Клаус уже купил кольцо. Барбара подготовила нам наряды, как и забронировала место для церемонии. Все было готово, как и мое заветное «да». Только живой Бен Керн сверкал, как бельмо на глазу. — Еще не передумал? — спросил меня Клаус, когда мы проезжали границу Франции и Германии. Мы взяли купе на двоих, закрывшись в нем с самого подъема на поезд. Лежали на своих узких постелях и дразнили друг друга. — Все обдумано. Все решено. Нет пути обратно. — Тогда дерзай, крольчонок. Я кивнул и потянулся к телефону. Открыл переписку с братом. Последнее сообщение там значилось месяцами ранее. Он не писал мне со временем Лондона. Лишь его шпионы, которых я запретил Клаусу убивать, напоминали о его неизменном присутствии в моей жизни. А еще о том, что он до сих пор желает видеть меня своей семьей. «Сможете приехать через два дня в Мюнхен?» Ответ последовал незамедлительно. «В день перед свадьбой?» «Это то, о чем мы говорили в больнице. Откажете?» «Я дал слово.» Больше он ничего не написал. Нарциссо примчится, бросив все дела не только потому, что поклялся. В глубине души мы оба понимали, что он хотел попрощаться с нашим отцом. Для меня Бен Керн умер, однако в душе Теодора все еще теплилось чувство сыновской любви. Пускай Нарциссо сколько угодно уверял, что считает Чезаре Коренте своим единственным папой. Пускай сколько бы не доказывал, что смерть кровного отца его не затронет после стольких лет. Как Теодор Керн видел во мне брата, так и в Бене своего папу — того, кто души в нем не чаял в детстве… Ему стоит увидеть во что превратился наш отец. Собственным глазами посмотреть, с каким человеком я жил. Засвидетельствовать его смерть. И… На старшего брата у меня тоже были планы. — Приедет, — ухмыльнулся я Клаусу, развернувшись лицом к нему. — Мне не терпится увидеть фиаско Керна, малыш. — А еще тебя чертовски заводит эта мысль, — прикусил я губу, отмечая, как недвусмысленно натянулись штаны мужчину еще во время нашей маленькой игры в тесном купе. — Ты сделал из меня отпетого извращенца. — Ты всегда таким был. Мы усмехнулись друг другу. Секунда — и я был прижат огромным телом к мягкой стене, оббитой тканью. Мои губы терзал жадный поцелуй, пока под кофту пробирались шаловливые руки. Я откинул голову, подставляясь под дорожку поцелуев, что спускалась все ниже и ниже. Вновь закусил изнутри губу. Что таить, мне и самому было чертовски хорошо от одной лишь мысли, что я, наконец-то, стану победителем. Низвергну. Растопчу. Унижу. Спущу на девятый круг ада. Отомщу этому проклятому человеку. Я не потерплю фиаско, как Рейнхольд Каттерфельд с убийством дяди. Я убью отца на собственным условиях. Мой финал будет иным.

***

Начало марта выдалось на удивление солнечным. Мы проснулись с Клаусом поздним утром от звонка Аларика. Никто из нас не выспался этой ночью, а в пять утра Клаус, бурча под нос, ушел на пробежку. Вернувшись, он завалился обратно спать, прижав меня к себе, как подушку. Ночью мужчина пытался выбить из моей головы мысли некоторыми очень приятными физическими упражнениями, однако потерпел фиаско. Я провалялся в постели все время, не в силах уснуть из-за ожидания следующего дня. И вот он наступил. Аларик отчитался, что все приготовления завершены, и в восемь вечера он прибудет на место встречи. До назначенного часа еще уйма времени. Асмодей с Лили вот уже больше часа скулили возле кровати, жалобно прося о прогулке, которая запоздала из-за нежелания Клауса подниматься с постели. И я его не осуждал: вместо того, чтобы провести два дня со мной после возвращения из Франции, ему пришлось мотаться в Испанию к Мартинесу, чтобы урегулировать дела. Он практически не спал и сейчас я давал ему время отдохнуть, потому что не выспавшийся Клаус — очень злой и раздражительный Клаус. — Я знаю, что ты так и не уснул обратно, — прошептал я, чертя круги на руке Клауса, что прижимали меня за талию к его телу. — Просыпайся. Лили в шаге от того, чтобы стащить с кровати одеяло. — Она знает, что за подобным следует наказание, поэтому тихонечко сидит, как хорошая девочка. А вот ты, крольчонок, плохой мальчик. Я ведь попросил тебя выключить телефон на ночь. — Я выключил, — возразил я, развернувшись к нему лицом. — А потом включил. Читал новости, лазил в Интернете. Никак не мог уснуть. — Предвкушаешь сегодняшнее или нервничаешь? Я слабо приподнял уголки губ и сам до конца не понимая, что действительно не позволяло уснуть. — Боишься, что не справишься? Слова Клауса имели несколько скрытых подтекстов, но для нас двоих он был понятен. — Я справлюсь. — Я всегда тебя подстрахую. Аларик тоже будет с нами. Он прав: ничего не выйдет из-под контроля. Я справлюсь. Я наточил лезвие ножа, очистил пистолет и начинил пулями. Я не боюсь. Я делал это прежде. Убийство для меня не табу. Особенно человека, которого я впервые возжелал убить сам, а не сражаясь за собственную жизнь. Ситуация с Деницом отличается от той, что будет с отцом. Пальцы Клауса очертили шрам от ожога, пройдясь по новой коже. Как и предрекала медсестра, остались рубцы. Если смотреть вблизи, невозможно не заметить увечья. То же касалось и ожогов на спине и руке. Эти следы и нечувствительные участок кожи на безымянном пальце и кисти — единственное, что напоминало о произошедшем в декабре. Я накрыл руку Клаусу своей, потершись об нее и поцеловав открытую ладонь. — Ну не смотри на меня так, — попросил я, заметив недовольный взгляд Клаус, которым тот одаривал меня все чаще с приближением дня казни Бена Керна. — Меня бесит, что твой братец заявится в наш дом. Чертовски бесит, Отто! Если он притронется к хоть одной моей вещи я прибью его раньше, чем он встретится с Керном! Ближе к полудню Нарциссо Корренте посетит наш дом. Таков был план. — Все еще не верится, что это он вытащил тебя из пожара! — Ты ревнуешь? — усмехнулся я. Взяв широкую ладонь Клауса, я провел его пальцами по своим губам. — Не ревную! Просто!.. Блядь, не нравится он мне. Я все это время терпел его на расстоянии из-за твоего желания, но когда он приедет в мой дом, будет сидеть на моем диване и!.. — И разговаривать с твоим мной? — Именно! Как только Клаус вернулся из Мюнхена в больницу я сразу выложил ему о том, кто спас меня от верной гибели в тот день. Кто действительно рванул в огонь, рискнув жизнью. Клаус до чертиков взбесился и все же… все же в глубине сердце он был благодарен Теодору. Если бы не брат, Клаус нашел бы мой обуглен труп в уборной. Какой бы сильной не была его ненависть к моему старшему брату, все это сглаживалось на фоне последних событий. Как сгладилась и моя собственная ненависть… — Теодор пробудет у нас всего несколько часов. После ты и сам знаешь, что произойдет. Клаус закатил Клаус и откинулся на спину. — Иди сюда, Лили, — приказал тот нашей девочке и та тут же запрыгнула на кровать. Не часто сам Клаус позволял ей понежиться на кровати. — Сегодня к нам придет очень-очень плохой дядя. Разрешаю погрызть его обувь. И его заодно. Собака, умостившаяся между нами, согласно залаяла в ответ. Я хохотнул, погладив Лили за ушком. Не завидую я Теодору. Собака от него не отстанет. Хотя, куда хуже было бы, если бы Клаус натравил на Корренте Асмодея. Тогда бы мужчина точно вышел из дома, потеряв несколько пальцев. Старый пес, пускай и спал большую часть времени, все еще нес службу, охраняя нас и территорию поместья от посторонних. Он и к Мартцу не сразу привык. После душа мы отправились выгуливать собак. За этим последовал поздний завтрак, из-за чего Клаус не прекращал бурчать. С поездкой в Мадрид его график полностью сбился. Вернувшись, я засел за книги, а Клаус отправился в спортзал. Как и обещал, мужчина сделал мне запоздалый подарок на день рождения, переоборудовав помещение в подвале на мой кабинет. Пускай он был маленьким, но в нем ничто не мешало мне работать. Лишь редкие звуки где-то сверху, когда Клаус тягал тяжелые гантели доносились на фоне. Я собирался восстановиться в университете уже осенью. Медленно я начал возвращаться к учебе еще во Франции, а теперь занялся ею по полной из-за освободившегося времени. Большинством дел семьи Керн занимался Аларик. Я же лишь соглашался или отвергал его предложения, обсуждая детали. Осенью я смогу посвятить себя университету, а до того времени меня ожидало долгое лето, за которое я должен был вспомнить все, что успел позабыть. Смыв с себя пот, Клаус переоделся и прошмыгнул ко мне в кабинет, завалившись на один из диванов. Попросив разбудить его через час, когда должен приехать Теодор, он крепко уснул. Это уже начинало входить в привычку — его сон рядом со мной. Мужчина просто не мог уснуть в холодной одинокой постели, предпочитая скитаться в поисках меня. И так было с самого возвращения после Италии. Когда-то в далеком прошло, еще когда он держал меня в подвале, помогая преодолеть ломку, Клаус признался, что у него проблемы со сном. Позже я узнал, что они начались со смертью Криса и длились на протяжении долгих лет, заставляя Клауса искать партнеров на ночь не так для секса, как для сна. Тогда же мужчина сказал, что мы помогаем друг другу. Он спасает меня от кошмаров, а я его — от бессонницы. Как не посмотри, во многом наши отношения строились на взаимовыгоде, а если точнее — созависимости. Далекие от здоровых, но нас обоих все устраивало. Среди нашего круга общения, я не мог найти ни одного хорошего примера. Брак моих родителей, изнасилование, в следствии которого родился Клаус, несчастный брак Каттерфельда и Эванса… И все же я без всяких сомнений согласился связать нас узами брака. Поговорив с Барбарой и обсудив свободные майские дни у владельцев того места, которое она так старательно подбирала для церемонии, мы определились с датой в начале мая. Еще во Франции, гуляя узкими парижскими переулочками, мы выбрали с Клаусом место для медового месяца. Подальше от нашего мира и людей. Это будут Мальдивы. Возьмем в аренду один из островов и проведем время наедине, отрезавшись от цивилизации. Море, песок, небольшой домик на берегу, пальмы, фрукты и обещанное Клаусом путешествие — это все, о чем я мог лишь мечтать. Посмотрев на время, я подсчитал в уме время, которое Нарциссо понадобится, чтобы добраться с аэропорта до нашего особняка. Брат уже должен был приземлиться. С трудом разбудив Клауса, я отправился наверх в сопровождении Асмодея, который не отходил от меня с самого утра, словно ощущая приближение гостей. Подсыпав псу вкусняшку, я включил кофемашину, чтобы сделать бурчащему ото сна Клаусу бодрящее кофе. Как оказалось, в ней закончилась вода, поэтому мне пришлось долить. В то же время я услышал подъезжающую машину. Поставив чашку, я нажал кнопку готовки и неспешно побрел в прихожую. Я попросил брата приехать в одиночку. Своих сопровождающих он оставил в городе. Машина припарковалась недалеко у входа. Сложив перед собой руки, я кивнул Теодору. Мужчина был одет так же, как я запомнил его на вилле, — в повседневной одежде, в которой его было не отличить от обычного человека. С первого взгляда и не скажешь, что перед тобой стоит сам дон Нарциссо Корренте, если не всматриваться в безумно дорогую арендованную машину позади. — Давно не виделись, — кивнул я и протянул руку. Мужчина склонил голову в вопросе, но все же пожал руку. Ощутил, что между нами все еще держится дистанция, которая никуда не делась со временем Лондона. Оно и понятно: мы не общались все это время, позволяя друг другу обдумать, чего мы хотим друг от друга и как выстроить отношения дальше. Что ж, я был занят лечением и развлечениями с Клаусом, чтобы не забивать себе голову подобным. В конечном итоге, после сегодняшнего мы обозначим вектор движения наших отношений. — Значит, вот где ты живешь? Это дом Эйзенманна? — Это наш дом, — поправил я мужчину, чтобы он не думал, что я какая-то содержанка. Может, в далеком прошлом Клаус резко отрицал мое желания платить за себя, но с годами мы согласовали и этот вопрос. — Прошу. — А Эйзенманн? — спросил тот с оглядкой, осматривая особняк. — Медленно, но уверенно просыпается. Я улыбнулся и направился к дому. Кивнув Корренте на одни из гостевых тапочек, что обычно носил Аларик, когда приезжал к нам, я направился на кухню. Теодор действовал осторожно, как и любой хищник в логове врага. Его взгляд зацепляла каждая деталь интерьера, пока он не заметил Асмодея. — Проходите, он вас не тронет… — Что за неуверенность в голосе? — спросил Корренте, неспешно двигаясь в мою сторону. — Клаус провел разговор с псами. Не думаю, что вы им понравитесь, так что просто будьте паинькой. — «Псами»? Жестом я предложил мужчине кофе и тот согласно закивал, не выпуская из взгляда настороженного Асмодея. — Лили, должно быть, с Клаусом. — Лили от Лилит? Как демоница?.. — А он задает все те же вопросы, что и ты, малыш, — дал знать о себе Клаус, спускающийся по лестнице. — Не удивительно, что вы братья. Мужчина прошел на кухню и, смерив взглядом Нарциссо, что устроился за барной стойкой, подошел ко мне. Обняв за талию, Клаус поцеловал меня в макушку, словно показывая, что он здесь главный. Не удивительно, что Корренте слегка скривил губы. Я шлепнул Клауса по руке, намекая, что никаких непотребностей при гостях, и поставил перед нами три чашки с кофе. Конечно же, только в моем не было ни капли кофеина. — Раньше я тоже не понимал, что за странные клички, но пожив с ними под одной крышей, я понял, что эти псы еще те исчадья ада. Особенно Лили. Лили! Иди сюда! Моя девочка мигом прилетела с гостиной и я бросил ей косточку, что недавно получил Асмодей. — Прошу в гостиную, — кивнул я, намекая всем брать свои чашки. — Да ты у меня сама хозяюшка, — усмехнулся Клаус и я закатил глаза, отправившись на диван. Теодору все еще было неловко. Оно и понятно. Он впервые видит, где и как я живу, мое окружение и какой я в быту. Его-то я успел увидеть в домашней обстановке еще на вилле, а вот он словно заново узнавал меня. Я давал ему ровно то, чего он так желал — возможность поучаствовать в моей жизни. Не удивительно, что вопреки общей настороженности, в его выражении проскальзывала детская любопытность и восторг. Устроившись на диване, я не удивился, когда Клаус сел рядом, подтянув меня к себе. Корренте присел на все том же П-образном диване напротив нас. Глаза мужчины бегали от камина по мельчайшим деталям, зацепившись за картину за нашими с Клаусом спинами — семейный портрет с Барбарой, Рарой и Клаусом. — Миссис Лоран предупреждала меня… — протянул Теодор, сделав первый глоток кофе. — Ни французам, ни итальянцам не нужна эта война. Это еще одна причина, почему я приехал. Нам нужно обсудить, как быть дальше. — А что тут обсуждать? — оскалился Клаус, поглаживая мое бедро. — Лораны поддерживают Отто. Если итальянцы не будут лезть к нему, ни о каком конфликте и речи не пойдет. — Я хочу общаться с братом, — серьезно заявил Теодор. Произнося это, он смотрел на меня, а не на Клауса, словно ожидая моих слов и действий. — Хочу участвовать в его жизни. И, если уж выбор Отто упал на тебя, то и на вашей свадьбе я тоже хочу присутствовать. — Вот это запросы от человека, из-за которого Отто пришлось делать операцию. Ты знаешь, в каком состоянии он вернулся с Италии? Знаешь, что он мог умереть в любой момент из-за чего понадобилось срочное хирургическое вмешательство? — Знаю, — прорычал в ответ Нарциссо, сверля взглядом Клауса. — И хочу все исправить. — Исправить?! — фыркнул Клаус и его взгляд заледенел. — Подобное не возможно забыть и простить. — Не тебе это забывать и прощать, а Отто. — Да неужели? Честно, Лили с Асмодеем вели себя лучше, чем эти двое! Как два петуха, которым бы только подраться, померявшись силой! — Хватит, — попросил я и, потянувшись к чашке, дипломатически заявил: — Мы все обсудим после того, как я покончу с отцом. И после вашей свадьбы, Теодор. — Вспоминая об этом, ты так и не передумал? Я оставил для тебя свободное место в первом ряду. И для Эйзенманна, ведь он явно не отпустит тебя в одиночку. Марисоль очень хочет с тобой познакомиться. — Я… я не хочу видеться с Сильвано Корренте, — честно произнес я, скрыв лицо за челкой и чашкой. — Сил не поставит тебя в неудобное положение. Мы поговорили с ним. Побесившись, он принял мое решение общаться с тобой и дальше. — Дело в ребенке, что убила мама. Я не могу просто встретиться с ним и вести себя, как ни в чем не было. Да и я не забыл, как он относился ко мне все это время… В любом случае, еще не время, Теодор. Давайте обговорим все после вашей свадьбы. — Ладно, — вздохнул тот, окончательно сдаваясь. — Не буду настаивать. Может, я и правда требую от тебя чересчур много на данный момент. Я мысленно усмехнулся: это победа. Он даже не заподозрил, что что-то не так. Какой я хороший актер! А Клаус будто случайно вовремя заткнулся, когда зашла речь о свадьбе! Лишь его пальцы, что активно заскользили у меня по бедру говорили, что он тоже очень рад. Теодор угодил в выстроенные нами с Клаусом сети. Наш гость зацепился взглядом за фотографии, что украшали стену на лестнице. Мы перевели тему. Чтобы разбавить атмосферу, я рассказал о нескольких, сделанных в разное время. Теодор не смог не отметить, что раньше я выглядел намного хуже. Оно и понятно, совсем старые фотографии были сделаны в наши с Клаусом первые месяцы вместе сразу же после ужасней ломки в моей жизни. На них я мало чем походил на нынешнего себя, пышущего здоровьем. Конечно, мне приходилось постоянно обследоваться из-за сердца, но доктор Зальцман уверял, что операция на сердце прошла успешно и мне нет причин волноваться, что я не доживу до тридцати. Еще как доживу и встречу глубокую старость, если вновь не сверну на кривую дорожку. А Клаус не позволит мне вновь сойти с пути. Теодору стало интересно о моей болезни. Я рассказал, что от ней страдала моя мама. От нее же она и умерла, став таким же наркоманом, как и я. Об этих подробностях брат не знал. Да и откуда? Можно по пальцам одной руки пересчитать, кому было известно. Если так подумать, то лишь мама и Викинг знали о всем, успев поведать лишь малую часть перед смертью. Если бы только они не скрывали, если бы только я знал и о наследственной болезни, и о брате, если бы… Если бы я знал о всем, то не встретил бы свой финал с Клаусом. Вся пережитая боль того стоит, чтобы проводить вот такие счастливые, спокойные деньки в окружении любимого. Теодор вряд ли когда-либо поймет, почему я выбрал Клауса. Он не знает и малой части его и моей истории, о чем я никогда ему не поведаю. Ведь то, что происходило между нами с Клаусом останется только между нами. Только я и он — так мы оба хотели. Так все и будет. Лили догрызла косточку и села у наших с Клаусом ног, поглядывая на Корренте заинтересованным взглядом. Асмодей вот уже продолжительное время не сводил карих глаз с гостя, предупредительно рыча при каждом движении Нарциссо. — Настырная это Лили, — решил я познакомить поближе брата с важными членами нашей с Клаусом семьи. — Уйдете ли вы в ботинка или босиком зависит от того, как долго пробудете в нашем доме. — А тот злой? — Это Асмодей. Предупреждаю сразу: лишних движений не делайте, голоса не повышайте и никак не выказывайте враждебность к его хозяевам. — Да я об Эйзенманне говорил, — хмыкнул тот. — Два добермана и одна немецкая овчарка. Я и не знал, что мой младший брат еще тот собачник. Я усмехнулся, вспоминая, что и в Неаполе все называли Клауса немецкой овчаркой. Не скажу, что ему не шло. Очень даже подходяще… — Заткнись или, клянусь, уйдешь не только без ботинок, — предупреждающе прорычал мой пес. — Как оказалось у тебя два хозяина, Эйзенманн. Что один, что второй не позволит меня убить. Ну вот снова! Я уже подумал, что мы можем тихонько посидеть за чашкой кофе, как эти двое вновь взъелись друг на друга. — Успокойтесь, — попросил я, но остался проигнорирован. — Убить? О-о нет, — кровожадно протянул Клаус, проведя кончиком языка по передним зубам. — Ты ведь знаешь за что меня прозвали цербером. Я сделаю то же с тобой. — Ты пытаешься выглядеть перед мои братом лучше, чем ты есть на самом деле. Поэтому и сидишь тихо, не рыпаясь. Боишься спугнуть его? Думаешь, сбежит из-под алтаря? — Блядский итальянец… — прошипел мужчина, тянясь рукой к карману, где прятался раскладной нож. — Успокойтесь сейчас же! Ну сколько можно? — более настойчиво попросил я, пытаясь успокоить Асмодея, который был готов кинуться на того, кто так взбесил его хозяина. — Подожди. Ты мне тоже не рассказывал, почему тебя прозвали цербером. Я думал это просто кличка без особого подтекста. Клаус? — Он тебе не рассказал? — возрадовался Корренте, усмехаясь во все тридцать два. — Об этом слышали даже у нас в Италии. Твой парень весьма популярен. Все только и хотели переманить его на свою сторону после той истории. Благодаря ей он и прославился. — Клаус? — вопросительно поднял я бровь, впервые слыша об этом за все четыре года. — Эйзенманн рассказывал о периоде, когда только начал служить Каттерфельду? Естественно, его не сразу поставили на эту должность. Каттерфельд долго испытывал его, что не удивительно, зная, кого твой парень убил. Верно, после армии, набравшись опыта, Клаус вернулся в Мюнхен, чтобы работать на Каттерфельда. Это я знал, как и то, что Рейнхольд не доверился ему сразу из-за убийства четы Каттерфельдов. Однако «цербер»?! Я пихнул Клауса под ребра достаточно больно, чтобы тот в моих глазах прочитал упрек. Какого черта он не рассказывал мне раньше?! Я думал, что знаю о нем все! — Каттерфельд был молод. Никто не ожидал от молодого новоиспеченного главы каких-либо успехов на нелегальном поприще. Небольшие группировки были заинтересованы в его товаре. Пираньи учуяли свежую кровь. — Вот это у тебя сравнения, Корренте. Браво! — Клаус наиграно воскликнул, захлопав в ладоши. Я вновь пихнул его в бок, кивнув брату, чтобы продолжал. Мне ведь безумно интересно! — Эйзенманну приказали сопроводить товар на место продажи. Кажется, переправляли его океаном… — неуверенно протянул тот, пытаясь вспомнить. Если сопоставить года, то мы с Теодором были еще детьми, когда Клаус уже работал на нелегальном поприще. Может, Нарциссо услышал о страшном Эйзенманне из рассказов телохранителей. — Да-да, в одну из стран Южной Америки. — В одном из контейнеров, — вздохнул Клаус, понимая, что уже не отвертится. Он положил голову мне на плечо, наблюдая за победной усмешкой на лице Корренте. — Типичная ситуация. Все так делают. — Верно, итальянцы тоже этим промышляют, пускай в основном мы торгуем между собой… Так вот, Отто, по прибытию в порт началась перестрелка. Те, кто сделал заказ, решили не оплачивать вторую часть суммы, а просто похитить товар. Какая охрана может быть у груза, если Каттерфельд молод и неопытен — так все думали и фатально просчитались. — Клаус их всех перебил? — совершенно не удивленно, спросил я, почти разочарованный тем, что услышал. Я ждал чего-то интересного, чтобы после постоянно бесить этим Клауса. Наши словесные перепалки приносили мне почти то же удовольствие, что и в постели. — Не совсем, — замотал головой мужчина, отставив опустевшую чашку на столик. — Ты ведь знаешь, что по легенда цербер охранял выход из царства мертвых, чтобы умершие не проскользнули в мир живых? Эйзенманн сделал почти то же. За три дня, пока на небольшом порту шла перестрелка, всех людей Каттерфельда перебили, а Эйзенманн в одиночку остался держать корабль. Еще три дня он поддерживал оборону сам, пока не убил последнего из врагов. После нашел в той стране какого-то старого моряка и пообещал ему хорошенькую сумму, если доставит его и товар обратно домой. А вот это уже интересно! И прямо, как настоящий цербер у врат ада! Правда у контейнера, напичканного оружием, хах! — Я уже рассказывал тебе, что в армии служил снайпером какое-то время, — тяжело вздохнул Клаус и вопреки моим протестам, подтянул меня к себе, усадив между ног, словно настоящего ребенка. — Я взял одно из нужных оружий в контейнере. Днем те ублюдки не пытались залезть на корабль, потому что боялись что пойдет огласка и кто-то еще сбежится на крупную добычу. Ночью ублюдки постоянно делали вылазки на катерах, чтобы взобраться наверх. Я засел в навигационном мостике и подстреливал их надувные лодки, если не мог хорошо прицелиться в их бестолковые головы. Клаус хитро усмехнулся, припоминая былые веселые деньки. Отобрав мою чашку с недопитым кофе, он придвинул меня к себе, оплетая руками за талию. Не верилось, что этот цербер теперь успокоился и готов охранять только вход в наш дом и самую главную драгоценность в нем — меня. — Получается, тебя прозвали цербером за то, что ты защитил товар? — спросил я, развернувшись и встретившись с его взглядом, что бороздил по моим губам. — Получается, что да. Я и сам об этой кличке узнал не сразу. Мне больше по душе, когда меня зовут психом. Я ухмыльнулся в ответ. Мой милый цербер на пенсии. — Папа, точнее синьор Корренте, тоже надеялся переманить Эйзенманна, — прокашлявшись, сообщил брат, привлекая к себе внимание. — Я знаю, что Мартинес также пытался через своих людей. Шведы в том числе, а французы, как я понимаю, из-за связи твоего парня с семьей Лоран, в Клаусе не нуждались. Они и так знали, что пасынок Стефана не пойдет против них. — Вау, Корренте! Прекрасно подвел итог! Закатив глаза, я устало вздохнул. — Теодор, не хотите пройтись? Покажу дом и окрестности. — Как будто он не знает здесь все от и до. Или шпионы не предоставили все с каждого ракурса? — Успокойся, Клаус, — я шлепнул его по шаловливым рукам, что так и лезли туда, куда при гостям не положено. Поднявшись, я похлопал по бедру, подзывая псов. — Пойдемте? Теодор кивнул, соглашаясь. Естественно, ему было все известно, однако я хотел провести с братом время наедине. Точнее, подальше от Клауса, который сегодня просто не мог заткнуться. — А мне что делать? — спросил тот, обиженно надув губы. — Помой посуду. Корренте не смог сдержать смешок и, прежде чем мой цербер взорвался, я утащил Корренте на улицу. Я понимаю Клауса, правда. Мне и самому не по себе от мысли, что Нарциссо здесь. Не в самом неприятном смысле. Просто необычно видеть брата здесь после всего произошедшего. В моей голове он словно жил в другом мире, который совершенно отличался от того, что мы построили с Клаусом в нашем доме. Под крики Клауса одеться потеплее, я накинул его кожанку и пригласил Корренте на прогулку. Асмодей и Лили сопровождали нас, поэтому в надзоре Клаусе не было нужды. Иногда мне казалось, что тот доверяет Асмодею и Лили больше, чем Аларику! Оно и понятно, дрессированные псы лишь по одному приказу могли загрызть человека. Для Асмодея подобное совершенно не было проблемой, а вот Лили Клаус натренировал на белках. Не удивительно, что я не видел их в радиусе километра от особняка. Лили рванула со всех лап вперед, без ума от второй за день прогулки. Асмодей шел в том же ритме, что и я, между нами с Теодором. Он уже не рычал, но оставался крайне напряженным. Как же он не любит гостей. Идя вдоль лестной тропы, я внимательно слушал о Марисоль — дочери капо и будущей синьоре Корренте. Девушка была на год младше Нарциссо. Они повстречались в частной академии, где обучались почти все дети семей их круга, но начали встречаться годами позже. Им было чуть меньше, чем сейчас мне. Молодые влюбленные. Марисоль была первой, кому Теодор позволил узнать о своей настоящей личности, не считая узкого круга посвященных. — Марисоль все твердила, что мне стоит съездить в Мюнхен и встретиться с тобой. Пускай ей очень не понравилась идея поездки за день до свадьбы. — Она не верила в то, что вам наврали шпионы? — удивился я и отбросил принесенную Лили палку обратно в лес. — Просто она не из тех людей, кто верит другим, не убедившись лично. Пыталась и мне привить это, но… Я дон, Отто. Мне приходится верить моим людям на слово, потому что я не всегда могу лично что-то разузнать. Когда я скрывался под личиной консильери, все посчитали, что мне лучше сидеть за четырьмя стенами безопасного дома, пока мы не урегулируем ситуацию с Арджентно. Мне пришлось поверить посланным шпионам, и я до сих пор жалею, что не прислушался к Марисоль. Пожалуй, она была бы лучшей главой семьи, чем любой мужчина. На лице брата засияла легкая улыбка. Естественно, он шутил, ведь итальянцы не позволили бы женщине занять место у руля. Такие уж их вековые традиции. — Мне всегда было интересно, почему Чезаре Корренте предпочел вас родному сыну… — Что ж, это не секрет, — произнес мужчина и скосил взгляд на собаку, что вновь бежала к нам с палкой в зубах. — Ты и сам видел, каким вспыльчивым бывает Сил. Сначала папа думал, что он остепенится с годами, но, как видишь, Сил так и остался излишне эмоциональным. — Хотите сказать, что вас выбрали из-за хладнокровности? Мне не показалось, что вы уж такой безэмоциональный. Я вспомнил, как резко менялись эмоции Теодора в последние недели на вилле. Однажды он вспылил в машине по пути на сделку с Каттерфельдом, а еще раз перед самым моим отъездом. Я встречал по-настоящему хладнокровных людей, и мой брат в их число не входил. Как и Клаус, как и Рейнхольд, как бы они не пытались держать лицо при посторонних. — Я выхожу из себя, когда дело касается моей семьи. Речь не о всех людях Корренте, а о тебе, Силе и Марисоль… Папа выбрал меня, взяв обещание, что я придушу в себе злость из-за произошедшего в прошлом. Что я выберу позицию дона, а не месть Анке. Что ж, как видишь, я до сих пор сижу на двух стульях. Из меня не вышел тот глава семьи, о котором папа мечтал… Теодор пожал плечами. Я умолк, не зная, как реагировать. — У вас были хорошие отношения с Чезаре Корренте, не так ли? — задал я вопрос, чтобы прервать неловкую паузу. — Он стал мне отцом больше, чем Бен Керн когда-либо был. Я смутно помню моего кровного отца. Воспоминания с детства до Италии весьма размыты, однако я прекрасно запомнил чувство, что папы постоянно не было рядом… Мы жили с мамой в уютном небольшом домике в пригороде. Он не часто посещал нас, однако каждый раз тот день был, как праздник. — Я… понимаю, — закивал я и вновь отбросил палку вглубь леса. — Мне тоже не хватало отца, пускай мы и жили под одной крышей все эти годы. У нас редко случались семейные ужины, а когда такие были, то заканчивались ссорой родителей. Да и я тоже редко видел отца, а когда немного подрос, то… то каждая встреча с ним стала ощущаться, как будто спускаешься на еще один круг ада. — Мне жаль, что меня не было рядом. Я не был лучшим братом, но я… я очень хотел бы это изменить, — неловко протянул тот, исподлобья посматривая на меня. — Мы… мы можем можешь общаться менее формально? Мы еще немного побродили по лесу, сделав огромный круг, и вернулись к дому. Я восхищенно рассказывал Теодору о моем новом кабинете и о подготовке к возвращению в университет, как внезапно он потянул меня за кожанку, призывая остановиться в нескольких метрах от особняка. — У нас еще осталось время до… сам понимаешь чего?.. — Мой человек привезет отца в восемь вечера, так что да. — Тогда мы могли бы съездить в одном место? Желательно без Эйзенманна. — Куда? — поинтересовался я не без опаски. Абсолютного доверия Теодор Керн еще не заслужил. И вряд ли заслужит в ближайшее время. — На кладбище. Путь туда и обратно займет около часа на машине. У нас еще останется пару часов до прибытия Аларика, когда вернемся. Я не мог отказаться, ведь понимал, что желал сделать Теодор на том кладбище. Нет, я просто не мог ему отказать. Не имел права. Заведя собак обратно внутрь и поспорив немного с Клаусом, я выбил разрешение. Клаус позвонил Мартцу и заставил того послать человека на кладбище, что приглянет за нами. Взяв включи от гаража, я явно ошарашил брата тем, что мы поедем не на машине. Пора выгулять мою малышку, которая уже успела припасть пылью. Последний раз я катался на ней, когда проводил техосмотр перед поездкой в Лондон. Дав мужчине шлем Клауса, я вывел байк из гаража и рванул в сторону трассы. Теодор признался, что впервые за все время ездит на байке, а я лишь усмехнулся, представляя, как тот удивится, когда я расскажу, кто именно был моим учителем. Мы добрались к кладбищу в кратчайшие сроки. Я позволил Нарциссо минутку, чтобы прийти в себя после езды с хорошим таким ветерком. На входе мы встретили неизменного охранника, что изрядно побледнел, заметив меня. Вспомнил. Идя вдоль надгробий, я прошел мимо могилы Алекса Келера, не обратив на нее внимания. Я не вошел в наш семейный склеп, потому что не хотел встречаться с мамой. Провел мужчину за каменное здания к небольшой могиле с ангелочками у старого дуба. Никаких цветов, как в прошлый раз. Могила убрана и ухожена, но одинокая и забытая во времени. Не было кому ходить к ней, ведь здесь покоился чужой ребенок, иной семьи и из чуждого места. Мужчина присел и провел пальцами по выгравированном имени без фамилии. Ни даты рождения, ни даты смерти. «Теодор». — Его звали Никколо. Порывшись во внутреннем кармане пальто, Теодор достал несколько конфет в золотистой обертке, положив на мраморное надгробие. — Никколо был тем еще сладкоежкой. Это единственное, что Сил помнит о брате… Я знал Никко всего день. С трудом могу вспомнить, как он выглядел. Помню лишь детскую голубую пижаму со слониками, заляпанную кровью… Я молча наблюдал за сменяющими эмоциями на лице брата. Еще ребенком он увидел смерть. Это не могло не оставить несмываемый след. — Когда в последний раз приезжали в Мюнхен, мы с Силом вместе ходили к его могиле. С трудом нашли ее, — улыбнувшись краешком губ, грустно произнес мужчина. — Столько лет прошло, а он до сих пор так и не отошел от потери близнеца. Я не могу оправдывать его, Отто, однако Сил до сих пор скорбит, да и… Их мать умерла вскоре после смерти Никко, так и не оправившись от потери. — Покончила с собой?.. — ужаснулся я. — Нет, ее убили Арджентно… Так думают все наши люди, но на самом деле синьора Корренте сама пошла к врагам. Не смогла смириться смириться со смертью сына и, чтобы не подорвать авторитет мужа самоубийством, позволила Арджентно застрелить ее. Можно сказать, сама вручила пистолет в руки врагу. Об это я не знал. Об этом мне никто не говорил. Сильвано потерял не только брата, но и мать из-за пули, что выпустила Анке Бернтольд. Пускай мама целилась в другого человека, она была ответственна за смерть этого мальчика, столько бы я не пытался ее оправдать. Ею вела жажда власти. Губительна, как для окружающих, так и для нее самой. Ненависть Сильвано ко мне была оправдана. Я был невиновен, однако он видел во мне убийцу его семьи… — Все во мне видят мою мать. Алекс Келер, доктор Зальцман, отец и все семейство Корренте, — я перевел дыхание, сжав кулаки, спрятанные в карманах кожанки. — Знаешь, почему я привязался к Клаусу? Почему влюбился в него, несмотря на то, что он последний псих? Теодор поднял взгляд с могилы на меня. — Клаус был единственным, кто видел не призрака Анке Бернтольд, а меня. Было много причин, почему я кинулся в этот гремучий змеями омут под названием Клаус Эйзенманн, однако главная причина заключалась в этом. Клаус был первым, кто рассмотрел настоящего меня за слоями выстроенной защиты. Он научил меня искренне улыбаться, вопреки той фальши, что обучала мать. Он научил защищаться и идти по головам врагом, взбираясь наверх. Он же вытянул мою жалкую, забитую личность из дна, позволив ей зацвести. — Раньше я думал, что твоя симпатия к Эйзенманну это какая-то разновидность стокгольмского синдрома или одержимая привязанность к спасителю, но… — Теодор запнулся, пытаясь подобрать верные слова. — Ты действительно любишь его, не так ли? Этот брак не его способ привязать тебя к себе. Ты сам выбрал этого человека. Я отвел взгляд вдаль, разглядывая могилы, что, казалось, отражают яркий солнечный свет, что слепил глаза этим погожим весенним днем. — Для него брак это способ меня удержать, — возразив, все же согласился я. — Клаус боится, что я сбегу. Сколько бы я не доказывал обратное, у меня и правда есть это бессознательная привычка сбегать от проблем, как только все становится плохо… Но ты прав, Теодор, я выбрал его несмотря на его желание запереть меня в золотой клетке. Потому что его золотая клетка станет для меня раем. Задумавшись мужчина, привстал, осмотрев кладбище, как и я. Усмехнулся собственным мыслям. — И все же я никак не могу понять вами отношения, как бы не пытался. — Тебе и не нужно. Если ты хочешь стать настоящим братом, тебе нужно лишь поддержать меня. — Я могу рассматривать эти слова, как приглашение на свадьбу, princepessa? — Исключительно, если перестанешь так меня называть. Мы рассмеялись и словили взгляды друг друга. Отбросив прежнюю ненависть и секреты, мы оба могли вот так просто болтать. Постепенно, неспеша, узнавая шаг за шагом. Нам не было куда спешить. Теодор уже понял, что мне понадобится много времени, чтобы принять его полностью. Найти для него место в своем сердце. В месте, из которого я вырезал ячейку под названием «кровная связь». — Я поддержу любое твое решение, Отто. Абсолютно любое. Знаю, Теодор. Спасибо, что напомнил и еще раз убедил в том, что я принял верное решение. Больше у меня не осталось сомнений, что были настоящей причиной моей бессонницы.

***

По пути из кладбище мы остановились на заправке, чтобы долить бензин в бак. Так как времени было достаточно, я предложил пообедать. Мы сели за столик у окна. Через полчаса потемнеет, поэтому мы должны управиться к темноте, чтобы Клаус снова не ворчал, что я езжу ночью. Заказав два хот-дога и чай, мы заняли место у окна, откуда открывался вид на лес и пустую трассу. Выходной день, не удивительно, что машин в это время практически нет. — Как ты догадался, что я люблю острое? — спросил Теодор, и я едва ли не подавился от смеха. Вспомнилось, как четыре года назад, еще до начала отношений, Клаус привел меня в это место, подсунув чертовски острый хот-дог. Хотел, чтобы я немного помучался. Дразнил, как обычно. Я задал ему тот же вопрос, что и брат прямо сейчас. Подумать только: прошло столько лет… — Я тоже люблю, — признался я, запивая успевшим подостыть чаем. — Сегодня я узнал много нового о тебе. Как оказалось, ты любишь байки и собак. Конечно, мне докладывали, что ты поступил на медицинский, однако я и не представлял, что твое желание настолько серьезное… А ты хотел бы узнать что-то обо мне? — Хочу, но на ум не приходит, что спросить. Теодор хмыкнул и поведал мне о своем самом страстном увлечении — яхтинге. Мужчина признался, что даже несколько раз брал участие в неапольских соревнованиях по ходьбе под парусом, когда был моложе. Море было его всем, а на восемнадцатилетие Чезаре Корренте подарил ему небольшую яхту, которую Корренте до сих пор бережно хранит в частном причале недалеко от виллы. Слушая рассказ Нарциссо, я потерял счет времени, о чем мне напомнил Клаус. Позвонив он произнес всего несколько предложений, по которым я оценил, что тот в бешенстве. Холодное «ты где» и «шуруй домой» дали мне понять, что пора собираться. Мы не заметили, как солнце село, поэтому не удивительно, что Клаус зол не на шутку. Прошло четыре года, а мой бывший учитель до сих пор не разрешал мне ездить в темноте и сумерках, хотя я обладал прекраснейшим зрением. Домой мы ехали неспеша. Приехав, я понял, что до прибытия Аларика остался час. Совсем немного — и многолетнее ожидание закончится. С приближением времени я ощущал, как подрагивают руки. Вовсе не от страха, а от нетерпения. Клаус состряпал ужин на троих, о чем не мог пошутить Теодор. Верно, Клаус и посуду мыл, и убирался самостоятельно, и еду готовил. Прямо-таки настоящая «хозяюшка»! У моего мужчины настроение было крайне скверным после шутки. Клянусь, я заметил, как нервно дергается глаз! Чтобы не подливать масла в огонь, я молча уплетал все до последней крошки и взглядом советовал Корренте делать то же. Злой Клаус — крайне неприятный Клаус. Особенно, когда речь заходит о готовке, в которой он, цитирую, «Бог». «На месте», — написал Аларик сообщение, от которого на моем лице расползлась довольная ухмылка. Я кивнул Клаусу и побежал в подвальный кабинет мужчины, где хранилось все оружие в доме. Взял два заранее приготовленных пистолета, я рванул наверх. Отдал один мужчине, а себе взял второй. Взглядом спросил взял ли тот свой нож и он похлопал по карману, намекая, что все готово. Осталось свершить месть. Клаус под мои упреки помог мне одеться, чтобы я не замерз. Пускай днем было тепло, как только садилось солнце становилось в разы холоднее. Особенно в лесу, куда мы держали путь. Корренте шел рядом с нами, грея руки в карманах. Я шел рядом с братом, указывая хорошо знакомый путь, а Клаус позади. — Почему в лесу? — поинтересовался Теодор. Он подсвечивал фонариком телефона нам под ноги. — Увидишь. — Надолго это затянется? У меня самолет в два ночи. Мне нужно быть рано в Неаполе, чтобы проконтролировать приготовления к свадьбе. — Кто знает, — пожал я плечами, радуясь, что свет не падает мне на лицо. Так бы брат понял, что я лукавлю. Становилось все труднее прятать эмоции с каждым шагом. — Думаю, к рейсу управимся. Мы все шли и шли, пока вдали не заметили огни от нескольких машин и фонариков. Корренте потушил свой, как только местность стала более освещенной. Клаус тут же подошел ко мне и сжал мое плечо, намекая, что он рядом. В свете фонарей можно было рассмотреть четырех мужчин, что создавали непроходимый барьер для того, кто был внутри. Среди них я заметил Мартца. Развернувшись на шорохи из леса, он кивнул нам. Телохранитель сделал шаг в сторону, открыв вид, о котором я мечтал с того самого момента, как Бен Керн поставил мне ультиматум: лечь под незнакомца или никаких наркотиков. Ох, по моей спине пробежали будоражащие мурашки. Это именно та картина, о которой я только мечтал. Бен Керн барахтается от боли в грязи. Его белая рубашка запятнана кровью и размокшей почвой после вчерашнего дождя. Старик, на которого без жалости и не посмотришь. Я долго не видел его, поэтому сразу заметил, как он изменился с того момента, как я отнял у него власть. Вовсе не тот горделивый, хитрый лис, которого все за спиной ненавидели. Вовсе не тот, кто снился мне в жутчайших кошмарах всю мою юность. Дряхлый, никому не нужный старик. Он даже не обратил на меня внимания. Скрутившись, обняв себя за плечи. Его глаза плотно закрыты то ли от боли, то ли от света слепящих фар от недалеко припаркованных машин. — Сделали, что я приказал? Трое мужчин рядом с ним — мои новые подчиненные, которых мы наняли вместе с Мартцом для грязной работы семьи Керн. Клаус тоже одобрил ребят, пускай не участвовал в выборе. Лишь буркнул, что могут держать рот за замком и прицел ровно, а это и все, что требуется. Естественно, он лукавил. Как будто я не знаю, что Мартцу докладывает ему о всем моем окружении, а кандидатуры, что подсунул мне Аларик, было заранее выбраны Клаусом. Что таить, мне и самому спокойнее, зная, что он приложил руку к выбору. Мне сложно доверять новым людям после того, что пережил. Особенно тем, кто знаком с нашим миром. Особенно телохранителям, как эти ребята. Прошло четыре года, а я так и не смог забыть, что совершил Дениц. Клаус намекал, что можно удалить тот шрам, но я возразил. Метка Деница была сравнима с татуировкой плетущейся розы на груди. Напоминала, что сделал отец. Не позволяла забыть о днем, когда я покончу со всем собственными руками. Я не забыл. Этот день наступил. — Да, господин Керн. Мы словили его ровно там, где вы и предсказывали. Мои люди вытащили Бена Керна из его нового жилища и выбросили в лесу. Предложили сыграть в прятки. Если не найдут, если тот сможет сбежать — они отпустят его живым. Естественно, отец побежал. Естественно, он бежал к трассе, которая находилась не так уж далеко. И, естественно, его поймали, когда он переводил дыхание, спрятавшись за тем же огромным дубом и кустами, что и я четыре года назад. Я использовал на отце тактику его мертвого подчиненного-садиста. Хоть в чем-то Дениц мне помог. Было видно, что после поимки над Керном немного поработали. Молодец, Мартц, хорошо понял мой приказ, когда я сказал «развлечь» гостя перед моим приходом. Парни «развлекли» по полной. Заплывший кровью глаз, сломанный нос и изуродованное лицо — первое, что бросалось в глаза, а что было под одеждой… Ах, как же сладка месть. — Посмотрите на меня, отец. Я сделал несколько шагов вперед, встав своими лакированными ботинками у его лица. С таких было проще всего смыть кровь этого презренного человека. Кровь, что бурлила в моих венах и человека, стоящего рядом со мной. Бен Керн не сразу осознал, что зовут его. С трудом разлепил глаза, бросив взгляд на меня. Попытавшись привстать, он лишь проскользил ладонями по грязи, завалившись обратно. Я не смог подавить смешок, как и Клаус. — Что же вы так, отец? — подначивал я мужчину. Носочек острого ботинка воткнулся под его подбородок, заставляя поднять голову. — Это я, ваш презренный сын, пришел исполнить клятву, над которой вы лишь поглумились. Или не помните? Не помните, как пришли в рехаб, пытаясь унизить меня? «Значит, Эйзенманн не врал. Ты и правда теперь его шлюшка.» «Набрался храбрости от Эйзенманна? Молодец, возможно, ты не такая уж и тряпка, как я думал.» «Ты не убьешь меня. Тебе просто не хватит духа.» В памяти запечатлелось каждое слово. Каждое унижение. Все до последнего. — Что же вы, отец? — продолжал я, заставляя того смотреть на меня. Ботинок прошелся по его щеке и я сделал шаг назад. — Что вы так перед гостем? Думали, что я совру? В отличие от вас, я — человек слова. Пообещал, что убью вас — я убью. Пообещал, что при вашем покорном содействии позволю встретиться с сыном — я позволил. — Что?.. — сорвался из его губ хрип. После слов о сыне, он словно прозрел, широко распахнув глаза. Нашел в себе силы, чтобы подняться вновь. Я махнул рукой брату, все время стоящему позади. Челка, уложенная набок, закрывала освещаемую фарами часть лица, поэтому разобрать его эмоции было невозможно. Однако по неуверенным шагам на встречу с давно забытым родственником, по его взволнованному взгляду на меня, я все понял. Нарциссо сомневался. Теодор боялся. — Сейчас я вас познакомлю. Отец, это дон Нарциссо Корренте. Но немногим из нас он известен под иным именем, не так ли? — я похлопал брата по плечу и сделал шаг назад, пропуская его внутрь небольшого круга. — Теодор, а это Бен Керн — наш дорогой отец. — Тео?.. Тео это правда ты?.. В голосе отца я никогда не слышал подобных ноток. Карие глаза прояснились, зацепившись за лицо потерянного сына. Ребенка, которого он любил больше, чем кого угодно в этом мире. — Папа… «Папа». Каждый раз, когда кто-то называл так своего отца, я сжимал кулаки от зависти. У меня никогда не было «папы». У меня был лишь «отец». С самого рождения и по сей день — ничего не изменилось. — Тео! Мой милый Тео!.. Отец сделал попытку встать на колени и потянуться с сыну, который по-прежнему стоял возле меня, не решаясь сделать шаг вперед. Сейчас, как десятки лет назад, мужчина решал, кто он такой: Нарциссо Корренте, который пришел засвидетельствовать смерть, или же Теодор Керн, что хотел попрощаться с отцом напоследок. Бен Керн подполз ближе, схватившись за длинное пальто сына. Мне было так тошно от их встречи. Я почувствовал, как внутри все сжалось, желая тут же достать пистолет и застрелить ублюдка… Но я не мог. Не сейчас. Не время. Я мило улыбнулся и кивнул брату, намекая, чтобы тот делал все, что хочет. Я не возражаю. — Это я, папа… — прошептал тот и склонился, позволяя грязным морщинистым рукам, прикоснуться к его щеке. Теодор прикрыл веки. Наверняка перед его глазами проносились те редкие обрывки воспоминаний из детства, о которых он сегодня упоминал. — С тобой все хорошо? Как ты?.. Ты жил с Аделиной все это время?.. У тебя ее глаза… Она вырастила из тебя такого взрослого мужчину… Я так… так жалею, что не увидел твоего взросления… Мой милый идеальный мальчик… — Папа… — Ты стал таким, как я всегда представлял… «Ты монстр…» Разница в отношениях обескураживающая. Теодор, что превратился в того мужчину, о котором всегда мечтал отец — в крепкого и сильного главу рода. И Отто, что стал монстром, как и его мать. Братья от одного отца, но такие разные. А ведь все дело в воспитании. Пока Теодора воспитывал достойный мужчина, меня — Бен Керн. Неужели вы не видите, отец? Неужели не замечаете эту несправедливость и собственную вину?.. Я больше не мог слушать этого. Не мог видеть их чуткого воссоединения. Думал, меня хватит на дольше, но правда в том, что это трогательное воссоединение открывало мои старые раны. — Вы знаете, где находитесь, отец? — вклинился я в разговор, стоя позади сладкой парочки. — Это то место, в которое меня привез Дениц. Еще помните его? Ваш любимый подчиненный, которого вы приставили ко мне после смерти Алекса Келера. Отец скосил глаза на меня. Даже его взгляд в мою сторону был другим. Не было той любви и надежды. Там было лишь презрение, когда дело касалось меня. — Дениц высадил меня там же, где мои парни высадили вас. Он дал мне тот же выбор и заставил сбегать. Он был садистом, которому досаждали мои попытки выжить. И он также поймал меня на том же месте, что и вас. Я почувствовал, как ладонь Клауса погладила меня по спине, и немного успокоился. — Вы хоть помните, что приказали ему сделать со мной? Помните, как за то, что я не мог соблазнить Каттерфельда, вы отправили его и еще одного мужчину в качестве наказания? Вы знали, что они меня чуть не изнасиловали, если бы не Викинг? — я усмехнулся. Конечно, он знал, ведь ему доложили. И ему было плевать, потому что свое наказание я получил, испугавшись до полусмерти. — А после того же Деница вы приставили ко мне еще раз, когда моей единственной защиты, Викинга, не стало. Он планировал сделать то, что не успел в прошлый раз. Знаете, он ведь не просто хотел взять меня силой. Он жаждал оставить на моем теле клеймо, чтобы я никогда не забыл. Оно до сих пор здесь, у меня на груди. Я приложил пальцы в груди, вспоминая вырезанную лезвием ножа букву «Д». Шрам никуда не исчез. Поблек со временем, однако остался напоминанием. Напоминанием, что я не смогу жить дальше, не отомстив. — Я убил его. Я воткнул в него тот же нож, которым он собирался резать меня. Я запятнал свои руки в крови. Я стал убийцей. Я стал монстром, отец, и все из-за вас. В голове я сотни раз проворачивал, что скажу отцу перед казнью, но все заготовленные слова вылетели из головы. То, что я говорил, шло из самых глубин сердца. Остался глубокий открытый шрам, что по-прежнему кровоточил. И сегодня я зашью его. Сегодня я исцелюсь. — Отто… — прошептал брат, изрядно побледнев. Теодор знал о Денице, но не все. Знал, что я убил этого человека из-за приставаний, но сегодня он узнал правду в красках. Правду о его когда-то любимом папе и что тот сделал со мной. — Папа, это правда?.. Ты правда заставил тех людей… Отто… Отто ведь тоже твой ребенок!.. — Он ребенок Анке Бернтольд, что похитила тебя! — прокричал отец и прикоснулся еще одной ладонью к щеке сына. — Я думал, что ты умер, Тео! Умер!.. — Почему?.. Я не понимаю, правда… — отчаянно прошептал тот в замешательство. — Я помню, как ты пришел к нам с мамой, чтобы рассказать о симпатии к Анке. Мы говорили о ребенке, что мог бы у вас родиться. Я, как сейчас, помню, что ты тогда сказал… Так почему ты… пап, почему ты превратился в того, кого так ненавидел?.. Отец поджал губы, ничего не ответив. Теодор отбросил его руки и поднялся. В его взгляде на меня читалась вина, жалость, вина и еще много того, что он не мог озвучить. Но одно я видел там достаточно ясно: осознание и презрение. Наконец, Теодор Керн принял правду. Может, все это время он считал, что я утрирую факты, делая из нашего отца монстра. Однако все мои слова были правдой. И Нарциссо Корренте это понял. Слишком поздно. — Тео! Тео, погоди!.. — вскрикнул отец и обратил внимание старшего сына на себя. Брат развернулся, чтобы что-то сказать, но умолк, как только услышал щелчок затвора. Нарциссо встретился с дулом моего пистолет, направленного в его сторону. — Становись на колени, дон Корренте. — Отто? — неверяще протянул тот, округлив глаза. — Я сказал встать на колени, брат. Клаус выглянул из-за моей спины. Ласково убрал мою спадающую челку и завел за ухо, открывая всем шрам от ожога. Поцеловал меня в висок и оскалился, помахав кончиками пальцев Корренте. — Видел бы ты сейчас свое лицо, ублюдок! Ты думал, что мы забыли, что ты сделал? Думал, что он забыл? — Отто, это какая-то ошибка! Прошу, давай поговорим!.. — Поздно, брат. Теперь ты знаешь, что сделал со мной отец. В моих глазах ты ничем не отличаешься от него. — И все же одно отличие есть, — возразил Клаус, устроившись подбородком на моем плече. — В отличие от тебя, Корренте, Керн не пытался убить Отто. Мой малыш нужен был для продолжения рода. Вновь запоздалое осознание на лице Нарциссо Корренте. Только сейчас он понял, что все это время мы с Клаусом игрались им. Играли в игру, которую я придумал еще в больнице. Игру, которую Клаус с удовольствием поддержал, надеясь, что я не отступлюсь в последний момент и отомщу всем обидчикам. И я, правда, сомневался, но не после этого измученного и долгожданного «папа». — Вы не можете убить меня, — криво улыбнулся Теодор и скосил взгляд на Клауса. — Эйзенманн, начнется новая война! Немцы сейчас слабы! Итальянцы перебьют всех вас до последнего! Это не то, что я хотел! Отто знает, что я тоже выступаю за мир! Отто!.. Еще со времен Италии я задумывался: почему я постоянно страдаю, чтобы не причинять другим боль? Почему мне нельзя хоть раз побыть эгоистом и подумать о себе? Так вот, я подумал. Хорошенько так, чтобы расставить свои фигуры на шахматной доске. Я сделал все идеально, научился, будучи одной из пешек. Находясь в роли пушечного мяса, начинаешь подмечать больше, чем короли, стоящие в задних рядах. — На колени. В моем взгляде был холод, которому я обучился с годами. Благодаря матери я мог надеть фальшивую улыбку, что не отличалась от истинной, но благодаря урокам отца я действительно стал тем, монстром, как он и предрекал. В нужное время я избавлялся от эмоций. В нужное время я одаривал врага стальным выражением, которое после сменялось за победный оскал. Этому меня научил Клаус. Корренте увидел, что я так и не простил его. Увидел во мне то, чего так боялся. Предсмертные слова Викинга были о том, что старший брат придет, чтобы отомстить мне. Придет и погубит меня во имя вендетты. Никто не ставил ставку на меня. Потому что это я стану погибелью. Медленно брат осел на колени передо мной. Я знал, что он не будет сопротивляться. Не только потому, что окружен моими вооруженными людьми, но и из-за его сегодняшних слов, что придали мне небывалую уверенность в происходящем. «Я поддержу любое твое решение, Отто. Абсолютно любое.» Потому что он виновен. Потому что все то, что он совершил, не забывается и не прощается после нескольких «прости». Потому что в глубине души брат знал: я никогда не смогу простить его до конца. За ту аварию. За плен, который он позволил. За голодовку. За все избиения. За наркотики. И за черствый хлеб, вкус которого я чувствую по сей день. — Какое чудесное у нас семейное воссоединение, не так ли? — оскалился я, переводя пистолет из брата на отца. — Ох, какая трогательная встреча! Ну же, Тео, почему же ты молчишь? Почему так смотришь на меня? Думал, я забыл, что ты сделал со мной? Думаешь я не помню, как ты стал причиной той аварии? Как ты удерживал меня столько месяцев против воли? Как ты позволял своим итальянским ублюдкам пытать меня наркотиками? Я сделал шаг вперед и подмигнул отцу, приложив дуло ко лбу его любимого сына. В ту ночь, когда Клаус сжег поместье Кернов, отец впервые на своем веку показал мне свой страх, и я уцепился за него. Бен Керн боялся немногих вещей, однако я показал ему, что слабостей у него куда больше. И главная слабость — это милый Тео. Тео, в которого я целился. Тео, который стоял на коленях. Тео, который, молча смирившись, принял свою участь. В этот раз в глазах отца засиял животный страх. — Вы делаете из меня главного антагониста этой истории, но я напомню, что среди нашей семьи я самый пушистый и невинный. Это вы здесь монстры. Каков отец, таков и сын! Оба последние ублюдки, которые так и норовили проникнуть в мою жизнь. Вы уничтожили того Отто, который бы с радостью пригласил вас на настоящий семейный ужин. Этот Отто… Что ж, сами видите, — пожав плечами, я наклонился ближе, одарив обоих ухмылкой. — Но я не монстр! О нет, поэтому я дал вам время для воссоединения перед неизбежным концом. Отведя руку в сторону, я несколько раз махнул пальцами. В мою ладонь лег раскладной нож и я услышал шумный вдох Клауса, которому нравилось происходящее даже больше, чем мне. — Пришло время платить по счетам. Вам обоим. Мотнул головой Аларику. Пленникам связали руки. В этот раз отец не безвольно принимал свою участь, сопротивляясь, за что Мартц хорошенько так приложил его под дых. Теодор же не возникал. Завел руки назад, позволяя одному из моих парней связать его. Молчал. Тупился в землю, готовясь принять неизбежное наказание. Подойдя ближе, я присел на корточки. В правой руке пистолет, в левой — любимый клинок Клауса. Один для отца, второй для брата. Лезвие прошлось по щетинистой щеке Теодора, не оставляя следа. Пистолет воткнулся под подбородок отца, заставляя его смотреть вверх — на меня. — Почему ты делаешь это, Отто?! — закричал отец, которого за плечи удерживал Аларик. Мой верный телохранитель, подтянул старика ближе к Корренте, пока те не столкнулись коленками. — Убей меня, но не трогай Тео! Прошу, отпусти его! Он важная фигура и его смерть обернется для немцев очередной войной!.. Эйзенманн, твой босс убьет Отто после такого! Эйзенманн! Что ты ему позволяешь?! Он погубит нас всех! Бен Керн, что до дрожи боялся Клауса, обратился к своему главному кошмару в отчаянии. Клаус, что продолжал стоять рядом, не отходя ни на шаг, зарылся в мои волосы. Мой взгляд был сосредоточен на пленниках, однако я знал, что именно выражение лица моего мужчины заставило Керна в раз умолкнуть. — Ну что ты все нудишь и нудишь, дорогой свекор? Крольчонок, можно я отрежу еще несколько пальцев, м-м? — «Свекор»? — выдавил из себя отец с крайним пренебрежением. — Ох, малыш, как ты мог не рассказать любимому папочке о столь радостной новости?! — Да вот как раз планировал, но ты сбил меня с мысли, — усмехнулся я, подыгрывая. Подняв руку, что была изуродована шрамом после пересадки, я показал отцу свои украшения. Фамильная кольцо-печатка хранилась на указательном пальцем, тогда как на безымянном — помолвочное, что совсем скоро станет обручальным. — Представляете, отец, я все-таки женюсь на мужчине, а не на женщине, как вы хотели. И вы ведь понимаете, что в этом браке не будет места детям? Ваш род прямо сейчас прервется. Вы, а после и ваш любимый сыночек отдадите Богу душу. Останусь лишь я. Последний член рода Керн. — Эта семья имела многовековую историю! Без нее равновесие пошатнется! Ты не можешь все уничтожить!.. Равновесие уже пошатнулось, однако откуда знать это старику, которого последние годы окружали мои люди под строгим надзором? Откуда ему знать, что Керны уже не играют прежней роли в незаконном мире? Откуда ему знать, что я планировал избавить нашу семью от клейма потомственным людей закона и стать первым доктором? Откуда же ему знать, когда он никогда не принимал участвуя в моей жизни? Ему было плевать на меня. Плевать тогда и сейчас. Единственное, что его интересует, это благополучие человека, к чьему лицу был прижат нож, и будущее семьи, которой он посвятил всю жизнь. Все. Места для Отто Керна никогда не было в его черством сердце. — Почему же не могу? Кто мне не позволит? — наигранно удивился я. — Вы должны понять, что в крахе Кернов будете виноваты лишь вы. Если бы не вы, я бы вырос совершенно иным человеком, который бы не жаждал отобрать у вас все до последней крохи. Я сжег дом, где поколениями жила наша семья. Я продал компанию. Я перебивал верных вам людей. Я нынешний глава рода, и мне решать его дальнейшую участь. Отец хотел что-то ответить, но Аларик потянул того за волосы, заставляя умолкнуть. — Я верно говорю, Теодор? — обратился я к брату, что молча стоял на коленях в грязи. — Или ты считаешь, что я занял твое место? Отец вот до сих пор так считает. Знал ли ты, что он никогда и не собирался отдавать мне место главы? Знал ли ты, что он был готов пойти на все, чтобы получить от меня наследника? Меня в планы никогда и никто не брал. — Не считаю, — едва слышно прошептал тот и, подняв голову, добавил: — И ты это знаешь, Отто. Я начал новую жизнь в Италии, отказавшись от наследования семьи Керн. Меня интересовал лишь мой маленький младший брат. С того момента, как мы встретились, и по сей день. Он приподнялся. Лезвие ножа скользнуло к его горлу. Несколько капель крови побежало вниз, скрывшись в вырезе кофты. — Если тебе нужна моя смерть, чтобы облегчить душу, пускай так и будет. Ты не глуп, чтобы не понимать последствий. Я смиренно приму гибель от твоей руки, ведь это облегчит и мою душу. Серые глаза Теодора смотрели на меня, словно читая, как открытую книгу. Зрачки не дрожали. Горло открытое. Весь вид брата так и звал мой нож к действию. — Что ты говоришь, Тео?! Очнись, сыночек! Не позволяй ему это! — Отто убьет нас, папа, — четко и ясно произнес мужчина, не сводя с меня взгляд. — Убьет и сделает правильно. Мы оба заслужили смерть. Лучше бы молил о прощение. Твой сын не отдал нас на растерзание Эйзенманну. Будь благодарен. — Как ты не видишь, что он обезумел, Тео?! Это безумие!.. — Это его vendetta. Верно. Это моя la vendetta perfetta. Враги получат по заслугам. Никто не уйдет от наказания. — Поднимите их. Мартц встряхнул Бена Керна, заставив встать на ноги. Старик по-прежнему вырывался, кричал, пытаясь достучаться до Теодора и Эйзенманна, но не ко мне. Отец наивно считал, что Клаус лишь из прихоти позволил мне править балом. Что я до сих пор его постельная шлюшка, которую изредка балуют. А ведь все было как раз наоборот: Клаус нуждался во мне больше, чем я в нем. И он это понимал, поэтому не проходила ни дня, чтобы он не напоминал о свадьбе. Я вырос, возмужал, нашел путь в жизни, научился полагаться на себя. Безусловно я мог бы идти по нему в одиночку, но мне и самому хотелось, чтобы рядом кто-то шел. Как и сказал Нарциссо Корренте, я выбрал Клауса Эйзенманна. По многим причинам. Поэтому сейчас я стою впереди, пока Клаус тихо наблюдает позади за моим успехом. Оба пленника стояли на ногах. Мои люди отошли, вновь встав в круг. Клаус обошел Керна, заняв позицию напротив меня. Я тоже приблизился. Улыбнулся Клаусу и получил такую же широкую усмешку в ответ. Все готово. Я высказал все, что планировал. Не осталось недосказанностей и троеточий. Сегодня я поставлю точку и в этой истории. — Последние слова? — насмешливо задал вопрос Клаус, пристально смотря на Корренте. — Ну же! — Еще раз прости меня, Отто. Все не должно было так закончиться. Мне вспомнились давние слова Клауса. «Перед смертью человек думает о том, что еще не успел сделать или о своих самых больших сожалениях.» Самым большим сожалением Теодора Керна был его младший брат. Не скажу, что я об этом не знал. Не скажу, что его слова порадовали меня. Не скажу, что даже на его смертном одре я бы облегчил его душу, сказав, что простил. Я не настолько милосерден. — А ты, Керн? — кровожадно спросил Клаус. — Чего молчишь? Неужели тебя не тяготило ни капли вины? Что ты за человек такой, раз собственно сына обрек на страдания без мук совести?! А ведь Отто ни в чем не был виноват! — Анке уничтожила всю мою жизнь!.. — Вот как? Никаких сожалений? Что ж, — Клаус развел руками и кивнул мне. — Давай, малыш. Прикончи ублюдков. — Да что ты знаешь?! — прошипел старик, пытаясь отбиться от хватки Клауса, что сжала его плечо. — Я пытался быть ему отцом! Я правда пытался, но Анке забрала его от меня! Думаешь, мне было легко?! Думаешь, что!.. — Не слышу раскаяния в голосе, — заткнул Клаус отца, приставив уже свой пистолет к его виску. — Отто не виноват в том, что ты, Керн, не справился с отцовским долгом. А ведь у тебя был шанс исправить ваши отношения после смерти Анке, но ты им не воспользовался. Не смог уберечь одного сына и загубил жизнь второго. Браво! Хватит тянуть, крольчонок. Эти двое не заслуживают твоего времени. Я не тяну. Мои оружия наготове. Нет ни тени сомнения. Наточенное лезвие легко воткнулось в кожу брата прямо у сердца, проткнув одежду. Дуло пистолета прижалось к груди отца. Никакого сострадания. Никакой быстрой смертью. Оба будут страдать, захлебываясь в крови, что во всем мире разделяли лишь мы трое. Встреча с Теодором и его желание вымолить мое прощение подвернули мне прекрасную идею. Изначально я планировал покончить с Керном, так и не выполнив обещание с долгожданной встречей отца и сына. Однако я изменил свое мнение в тот день в больнице. Бену Керну нужно было показать, что я действительно лишил его всего. Наследия семьи и его будущего, дома, верных людей, драгоценной компании и выстроенного годами авторитета. А еще того, чем он дорожил больше всего, — первенца. Я быстро вдавил лезвие внутрь нажав со всей силы. Отец кричал в панике, наблюдая, как мучается его ребенок. Бился в истерике. Улыбка с моего лица спала. Я без эмоций лицезрел за медленной гибелью брата. А после пришел черед отца. Я бы не позволил ему дождаться смерти сына. Пускай в том мире, попадя в ад, агония милого Тео станет тем, что Бен Керн будет помнить вечность, горя в котлованах. Я спустил курок в упор, прицелившись прямо в сердце. Старик и его сын повалились на пол. Больше их никто не удерживал. Пуля в сердце отца и лезвие внутри брата. Я сделал шаг назад и прижался к подошедшему Клаусу. Переплел наши пальцы. — Шоколадный букет в морозильнике, но кольцо у меня с собой, — прошептал Клаус, отведя меня немного дальше. Мужчина встал на колено и достал с курточки коробочку. Бережно сняв кольцо из безымянного пальца он надел новое. В темени гравировку на драгоценности было сложно рассмотреть. Серебряное, с небольшим камнем по центру, село идеально. Клаус не стал дожидаться, когда мы вернемся домой. Не стал дожидаться, когда хоть кто-то из мужчин сделает свой последний вздох. Клаус Эйзенманн не мог больше ждать. А я не мог продолжать кормить его обещаниями. — Нам пора, Клаус. — Погоди, я заготовил целую речь! И ты еще даже не ответил мне! — Ты задал этот вопрос три года назад и я ответил тебе «да», — усмехнулся я, потянув того за руку наверх. — Ничего не изменилось, Клаус. Мне не нужны никакие заготовленные речи. — А вот не правда! — возразил тот, застегивая мою кожанку под подбородок, чтобы я не замерз. — Тебе всегда было мало моих действий, так что я научился говорить более красноречиво и открыто, не заметил? И правда. Раньше из мужчины и слова было не вытянуть, разве что когда тот волновался или раздражался. Сейчас же его было не заткнуть, чем часто он до чертиков бесил. — Послушай Клаус, — я накрыл его губы своими замерзшими пальцами. — Да, я буду с тобой вечность. Да, я сделаю все, чтобы больше не сбегать. Да, я тоже очень-очень люблю тебя. И это сотни «да» на каждый твой вопрос и предложение, потому что и для меня этот мир теряет краски без тебя. Я не знаю, что готовит нам будущее дальше, однако я буду готов вновь пройти хоть через очередную войну, ведь рядом со мной будешь ты. Ты не отпустишь меня. Ты вытянешь из бездны. — Малыш, — замотал тот головой, и сгреб мое лицо в своими большими ладонями. Широкий лоб прикоснулся к моему. Мы оба прикрыли глаза, насладжаясь близким присутствием друг друга. — Я больше не буду вытягивать тебя ниоткуда. Я сделаю все, чтобы раз за разом останавливать тебя у самого края. И, конечно же, я не отпущу тебя. Ни сейчас, ни в будущем, ни при каких-либо обстоятельства. Ты только мой, Отто. Наши губы соприкоснулись в поцелуе. Обняв его еще крепче, чем прежде, я бросил взгляд вдаль. Мужчины грузили в машины тела моих последних родственников. Сердце с моей груди билось сильнее, чем когда-либо. От счастья, что, наконец, я ношу долгожданное кольцо любимого человека. От вкуса победы, что поселился на кончике языке и разносился по всему телу с небывалой скоростью. Война Каттерфельдов пошла к концу так же, как и моя собственная. Я не просто сумел выжить, а и выйти победителем. Пешка надела корону. Король отомстил.