Герой второго плана

«Дом». В детстве, когда Жан был еще мальчишкой, это слово было пропитано чем-то сытным и безопасным. Четыре стены да крыша, вкусные завтрак, обед да ужин — что ещё было нужно для счастья? Тем более ребёнку, которого холили и лелеяли. С годами поменялось всё. Сперва стало ясно, что стены лишь роскошь, да и крыша-то вовсе и не нужна: порой достаточно землянки или пещеры, в которой можно пережить любое потрясение, был бы верный товарищ рядом. Нет, Жан чехвостил и холод, и насекомых, и вечно урчащий живот, но задор и веселье юных лет с лихвой покрывали физические лишения. Где они только ни жили… Кадетские бараки сменялись полевыми лагерями, местное служебное жильё — заморскими гостиницами, а уж как приелись корабельные каюты во время дипмиссии — неохота даже вспоминать. С появлением квартиры в Орвуде Жан по-настоящему выдохнул. Район считался престижным и безопасным, с удобной инфраструктурой, во многом благодаря железнодорожной развязке, откуда можно добраться в любой конец Парадиза. А какие это были «четыре стены»!.. Бонни долго выбирала отделку, в которой роскошью было пропитано всё. Штофные обои, покрытые цветами с сусальной позолотой, оконные рамы из самой дорогой древесины, а ещё еловый паркет, в глянец которого можно смотреться как в зеркало (если б он, конечно, не был весь запрятан под коврами изысканной ручной работы). Не дом — музей! Эта мысль, признаться, угнетала. Будь доволен, — твердил себе Жан, ведь по сравнению с холостяцкой халупой Конни их квартира была всё равно что дворец. Будь доволен! — шипела Бонни, заставляя мужа на своем горбу протискивать в дверной проем очередной невесть откуда взятый предмет дорогущего интерьера. Будь доволен.Терпи! — сказал себе Жан и сегодня, всухую проигрывая битву по укладке волос золоченому тусклому светильнику (как будто издевательски мутного зеркала было недостаточно!). Долго терпеть, однако, не вышло. Едкий дым, ударивший в нос, убедил свалить из дома побыстрее, пусть и ценой хреновой причёски, главное — без промедления. — Бонни, я пошёл. Не знаю, когда вернусь. Жан приготовился говорить правду и только правду: уходил он по веской причине — проверить свадебную площадку Конни перед завтрашним торжеством, но ответа супруги не последовало, и Жан заглянул в арку гостиной, ничуть не удивляясь открывшемуся зрелищу. Бонни Кирштайн лежала вниз животом на бархатном диване цвета пыльной сирени, лениво листая свежий выпуск журнала моды. В её руке тлела дамская сигарета, а на столике рядом стояла полупустая бутылка вина в компании недопитого бокала. — Бонни?.. — ещё разок позвал Жан, петля галстука замерла в его пальцах, как будто чтобы продолжить дальше, нужно было её разрешение. — Иди-иди, — махнула сигаретой та, не соизволив даже оглянуться. Всецело поглощенная созерцанием очередного шедевра моды Парадиза, Бонни решила не тратить ни лишней секунды на бессмысленные прощания. Жан открыл было рот, чтобы попросить её хотя бы курить на балконе — уж поберегла бы хоть свою драгоценную отделку! — но половина бутылки вина внутри дражайшей супруги потушила его желание. Буркнув: «Ладно, всё, пошёл» — Жан спешно покинул квартиру, по пути захватывая трость, любимый пиджак и шляпу. Бонни стала часто пить, — отметил он пока-лишь-факт и пока-ещё-не-проблему, несколько неуклюже спускаясь по ступеням из-за больной ноги. Хорошо, что Тео гостит у бабули, иначе снова пришлось бы вызвать Мэг. А ведь няня во всех смыслах обходилась дороже достопочтенной Госпожи Кирштайн старшей, которая, хоть и души не чаяла во внуке, просто на дух не выносила своенравную невестку. — Не убирает. Не готовит. Разве ж это очаг, в котором нет еды? Разве ж для того я тебя рожала, чтобы морить голодом? — сетовала матушка Кирштайна в редкие визиты к ним домой, стряпая пирожки в дополнение к фирменному омлету, — Ты в годы Тедди вон пухлый был какой, уж я-то над этим старалась! А он, о-о-ох, кожа да кости! Да разве ж это дело? Мои вы бедные, мои вы золотые… Жан с ней не спорил в такие моменты. Он лишь улыбался, глядя с каким аппетитом сын уплетал уже второй бабулин пирожок, и сам старался от него не отставать. Бонни предпочитала держаться подальше во время визитов свекрови и воспринимала её не иначе, как досадный придаток к перспективному мужу. Правда, стоило Жану попасть в больницу, как «придаток» тут же превратился в самого нужного человека. Бонни быстренько собрала вещи Тео, спешно отвезла его к бабуле и, судя по редким звонкам, мальчик был там весьма и весьма счастлив. — До озера, — скомандовал Жан водителю, разместившись на заднем сидении кэба. Водитель завёл мотор, и они медленно поплыли по вечернему городу: мимо булочной, вдоль бакалеи, сквозь торговые ряды и дальше долго направо, пока не тормознули у развилки, обе дороги которой огибали Орвудское озеро и в конечном итоге уводили в лес. Левая из них вела через тайник Жана, другая — сквозь облагороженную парковую зону, в которой завтра пополудю собирался играть свадьбу Конни Спрингер. По просьбе Жана кэб двинулся направо. Доехав до площадки будущей свадьбы, Жан заплатил водителю чуть больше положенного и, надвинув шляпу пониже, похромал в сторону воздвигаемого свадебного шатра. Место было выбрано чудесно: не слишком далеко от въезда в густую часть леса, но и достаточно удачно, чтобы скрыть торжество от посторонних глаз с главной дороги. Жан кивнул охраннику парковой зоны. Тот был молодым парнишкой из структур, решившим подработать. Убедившись, что охранник полон сил и вовсе не клюёт носом, Жан прошагал мимо него, в самый центр свадебной зоны. Как же много… барахла. Жан медленно обвёл окружение взглядом, не пропуская ни единой временной постройки и ни единой будущей декорации. Взгляд его был сосредоточен и напряжен, а рука стискивала сверток с черным кинжалом, который он с некоторых пор носил с собой в кармане брюк словно талисман. — Не боИтесь, господин Кирштайн! Поставим всё в лучшем виде! Гульнёте на ура! — пошутил один из рабочих, остановившись рядом с Жаном, самодовольно похлопывая по мотку гирлянды на плече, словно то был женский зад. Его оклик привлек других рабочих, и все остальные, причастные к возведению свадебной площадки, покосились на Жана, на миг откладывая свою работу. — Я, кхм, пришел внести некоторые коррективы. Только сперва осмотрюсь. Слово «коррективы» выстрелило приговором. Рабочие заметно изменились в лице и как по команде развернулись к своим объектам, надеясь, что зрелище занятых работой спин уж непременно избавит их от этой потенциальной опасности. «Коррективы»? И нахрена я это сказал? Ладно, слово не воробей, теперь придётся соответствовать. Посетовав на самого себя, Жан принялся обходить территорию, досконально разглядывая каждую подозрительную деталь на близком расстоянии. Вот тут и вот тут пустоты. И вот тут никуда не годится. Заделают, завтра проверю, — Жан постукивал тростью по дощатому настилу под ногами, в мыслях отмечая косяки. Потом похромал к свадебной арке. Её каркас уже красовался в самом конце деревянного настила, по середине которого завтра должны будут раскатать дорожку свадебного ковролина. Арка была совсем ещё «лысой», без всяких там цветов и прочих свадебных прибамбасов, но Жану было того и надо: он внимательно изучил арочный остов, для приличия проверив крепкость болтов, до которых мог дотянуться. Поймав себя на мысли, что слишком уж подзавис в размышлениях над тем, можно ли спрятать бомбу над головами молодоженов, Жан усмехнулся собственной дотошности: Меня что, Леви что ли, нахрен, укусил? Но иначе… иначе никак. Слова Лилит пульсировали тревогой: «Аккерман, Кирштайн или Спрингер… какая разница: со временем доберутся до всех, как добрались до предыдущего Главнокомандующего. Напомнить, как его убили?» Воспоминание об убийстве последнего командира королевской полиции сковало горло Жана спазмом. Он ведь так и не рассказал Конни про заговор Альсанжей — ни к чему омрачать его самый счастливый день — поэтому беседа с Лилит давила на плечи грузом, который не с кем было разделить. Ладно, всё, хорош. Утром проверю ещё разок со знающими людьми, да и охраннику вроде можно верить. Жан вытер пот, выступивший на виске и, отдав ближайшему рабочему несколько распоряжений, похромал к выходу со свадебной площадки. По пути он напомнил себе не забыть проверить торт: Бомба в торте — банально, но… …кто их знает, этих йегеристских гадов? Пройдя уже четверть пути до стоянки кэбов, Жан остановился. От предстоящего возвращения в прокуренную квартиру веяло смутной опасностью. Душа Жана требовала свежего воздуха и одиночества, а вовсе не выпившей жены. Поэтому, прикинув время и решив, что успеет словить последний кэб, он решительно развернулся и двинулся в самую гущу леса, навстречу месту своего ритуала. Он и не помнил, когда в последний раз ходил этой тропой. Обычно он летал на УПМ с другой стороны озера: деревья там были толще и и места для маневров предостаточно. Однако сейчас это было неважно: из-за ноги Жан был не в состоянии использовать УПМ, да и что тот путь, что этот, оба в конечном итоге вели к заветной поляне: той самой, которую Жан видел во сне у Микасы. Орвудский лес, словно отвыкший от своего гостя, подозрительно притих. Шаги Жана громко хрустели уже начавшими опадать листьями, и резкие звуки то и дело заставляли его оглянуться из-за чудящейся слежки. Мало-помалу тропа отдалилась от берега озера, и стало заметно темнее. Жан пожалел, что не взял с собой фонарик для обратной дороги, однако будучи почти уже на месте, он принял решение ускориться. А может, его срубили? — спрашивал он себя, думая о дереве, до которого почти добрался, и судя по тому, как сами собой ускорились ноги, сразу понял, что был бы этому не рад. Ведь это же, нахрен, несправедливо, когда судьбу обреченного тобой предмета решают вместо тебя. В финальный раз остановившись, чтобы перевести дух, Жан ещё раз вгляделся назад. Пусть только сунутся, гады, — он накрыл ладонью поясную кобуру с револьвером, — Но может, для них и лучше. Сдохнуть без всяких свидетелей, тут. Слежки как будто бы не было и Жан сделал последний рывок. Не без труда он пробрался сквозь метров двадцать кустов и вышел, наконец, на свою заветную поляну. Ту самую поляну, куда впервые прилетел в тот вечер, когда убили последнего командира Королевской полиции — Димитриуса Николау. Впрочем, какая разница, как его звали, ведь после Найла их было с десяток, и ни один не успел сделать для Хистории ничего значимого. Все они были разными: жёсткими и податливыми, предприимчивыми и выжидающими, но ни один не удержался на должности дольше полугода, что казалось проклятьем даже Кирштайну, совершенно равнодушного к мистике. Он вспомнил вечерний звонок от Хитч, по совпадению гостившей в Орвуде в составе королевской делегации: — Жан. Димитриуса отравили. Так скоро? Но он ведь едва успел… — Через полчаса собрание в орвудском отделении полиции. Может, вернешься в строй? Мы могли бы назначить тебя… — Нет. Может, позже, но не сегодня. Я пока ещё не готов. — Ясно, — голос Хитч не звучал расстроенно, ибо она привыкла к такому ответу. После паузы она сообщила, — Газеты пока не знают. Мы могли бы обставить всё, как сердечный приступ, или публично обличить йегеристов. Мысли? Жан накрутил спираль провода на палец и задумался. — Не уверен, что это рядовые йегеристы, — в конце концов сказал он. — Что ты имеешь в виду? — Димитриус, он ведь… Он ведь топил за простой народ. Да и последние заявления не отличались от публичного курса йегеристов: меньше власти у знати и больше — у низших слоев. Боюсь, как бы… как бы не траванул его кто-то из наших. — Но как такое возможно? Верхушка единогласно его поддержала. Кому он перешёл дорогу? Весьма странное заявление. — Я давно уже думал… Ладно, беру свои слова назад. Моих полномочий и сил сейчас недостаточно для каких-либо выводов. Нужно расследовать это дело, бросить на это надежных людей. А то как бы не стало поздно… слишком поздно для Её Величества. — Спасибо за мысли, Жан. Подумаю, что с этим делать. Тебе — доброй ночи. Пока. И Хитч повесила трубку, оставив Жана наедине с гудками и мрачными думами. Вместо того, чтобы лечь спать, он вытащил провод из телефона и подошел к шкафу с личным барахлом. Разворошив содержимое, он достал с самого дна рабочий комплект УПМ. Спешно облачившись и наврав принимающей ванну Бонни что-то несвязное, он выбежал из дома. В его голове крутился план: Я незаметно проникну на крышу отдела полиции и подслушаю встречу. Так больше шансов вычислить крысу или хотя бы ту сторону, куда дует ветер. Найдя укромный уголок во внутреннем дворе своего дома, Жан спустил немного воздуха из баллонов, проверяя их на исправность. Он не летал целую вечность и вспомнить это ощущение казалось славным, пусть даже по такому мрачному поводу. Три. Два. Один! Жан взмыл вверх к городским крышам. Его не тревожило то, что люди могли заметить: летел он так быстро, что лица было не разобрать, да и маршрут был выбран максимально уединенным. Как и ожидалось, летать оказалось прекрасно. Вечерний ветер обдувал лицо, тросы со свистом рассекали воздух, а в крови играл адреналин. У самого отдела полиции, куда которого он добрался даже слишком быстро, Жан затормозил. Он выбрал здание напротив и затаился на крыше, вглядываясь в свет в окошке верхнего этажа: Именно там сегодня решится судьба Парадиза. С подпольем революционеров нужно что-то делать. Тактика выжидания стоила слишком дорого. И если ничего не менять, скоро станет слишком поздно. Станет? А, может, оно уже? Может, оно УЖЕ слишком поздно? Внезапное осознание заставило Жана вложить мечи в кейсы и усесться на шифер крыши. Сам не зная зачем, он обнял свои колени и посмотрел на кроваво-красное закатное небо. Ему отчего-то вспомнилась беседа с Эреном в путях, и голос погибшего друга зазвучал в его голове: — Ты прав, Жан. Стало УЖЕ слишком поздно. — Но когда? — Ты знаешь когда… …Именно в тот день, когда ты вступил в Разведкорпус. Веки Жана на секунду расширились. Он мотнул головой, чтобы смахнуть наваждение, потом опустил разгоряченный лоб на колени и закрыл глаза. Слишком поздно лезть туда, где ждали тебя другого. Где ждали такого, как ты… лет эдак десять назад. Ведь все прекрасно знали, кто нужен прогнившей структуре: подросток, чьи мысли о королевской полиции кружат голову похлеще алкоголя. Подросток, готовый на всё, чтоб попасть на вершину цепи и, в конце концов, спустя много лет возглавить себе подобных. Возглавить королевскую полицию сейчас — всё равно, что вступить в войну. Войну с Йегеристами, войну с исконно сложившимся порядком дел, войну с новым самим собой. А, может… может, как раз так и нужно? Может, им и нужен кто-то вроде меня? Кто-то неподвластный и независимый, чтобы… наконец, все поменять? Я… я не знаю. Жан приложил прохладное лезвие меча к пылающему лбу и снова вгляделся в окно отделения, понимая, что если полетит туда сейчас, то сделает выбор. Тайное или явное участие в собрании сделает его причастным. Сделает частью игры. А к этому он не готов. По крайней мере, не сегодня. Он медленно поднялся на ноги и оглядел окрестности Орвуда. Потихоньку наряжающийся в бусы желтых огоньков, район казался нарядным и оживленным, несмотря на завершение дня. Где-то вдали на востоке уходящее солнце высвечивало верхушки деревьев Орвудского леса. Жан вдруг отчетливо осознал, что его тянет туда, где свежий воздух и свободный полет точно поставят мысли на место, поэтому он решился. Бросив прощальный взгляд на отделение полиции, он вытащил рукояти мечей и приготовился к стремительному полёту меж городских крыш подальше отсюда. По пути к лесу он чувствовал двоякость: он то ли был трусом, бегущим от забот, или же зверем, сбежавшим из клетки, в которую сам себя чуть не загнал. У самого леса ему полегчало. Он с наслаждением вдохнул свежесть ночи и полностью отдался маневрам, позволяя тросам и остаткам дневного света вести его меж крепких деревьям навстречу свободе. Так длилось с четверть часа и точно продлилось бы больше, если бы не… — Ай, чёрт! — не уследив за скоростью, Жан не успел уклониться от длинной ветви и надломил ее пополам, больно порезав живот. Схватившись за пораненое место, Жан остановился и, отцепив тросы, спрыгнул вниз. — Вот же сволочь! — ругнулся он на своего обидчика, коим оказалось громадное дерево. Огромное и полностью сухое, оно уединенным исполином возвышалось посреди лесной поляны, создавая странный контраст с окружающими его здоровыми деревьями. Убедившись, что царапину не нужно зашивать, Жан опустил рубашку и подошёл вплотную к толстому стволу. — Это сколько ж тебе лет, приятель? Совсем уж дряхлый и сухой. Лесничим надо по макушке настучать: давно бы уж пора срубить такого урода. Жан брезгливо отковырнул мечом кусочек коры: — Мертвый снаружи и мертвый внутри. Ни тебе сока, ни нормальной древесины. Ненужный пережиток прошлого, какой-то стоячий труп. Как и все мы, Жан. Как и все мы. Жан кровожадно оскалился. — Поможем друг другу? — обратился к дереву он, — Я очень зол, а ты как будто и не прочь подохнуть. Так что… получай! Жан рубанул мечом по ближнему к нему суку и трухлявая ветвь с громким треском рухнула вниз. Ух ты. Никакого сопротивления. Жана охватил азарт. Сперва он рубил все отростки, до которых доставал с земли, но потом взлетел на верхушку дерева напротив и приготовился рубить исполина на лету. — Сдохни, громадная тварь! — рычал Кирштайн, представляя, что рубит не дерево, а шею титана. — Сдохни, сдохни, сдохни!!! Он резал ещё и ещё, срубая сухие ветви, врезаясь лезвиями в ствол. Казалось, ещё немного — и поверженное дерево рухнет вниз, но всё, ожидаемо, кончилось иначе, и кончилось тем, что у Жана сломались оба меча. Чёрт! Смахнув с глаз вспотевшую челку, Жан пытался отдышаться, осматривая причиненный ущерб: Дерево знатно полысело, но было настолько огромным, что понадобилось бы с десяток таких процедур, чтоб уничтожить его окончательно. Да кого же ты, Кирштайн, уничтожаешь? Сраное дерево или свою нерешительность? Кусок неприглядного прошлого в чёртовом настоящем? Или, может, несчастного бедоглагу, обреченного лишь потому, что СЛИШКОМ ПОХОДИТ НА ДЕРЕВО, ПОД КОТОРЫМ ЗАКОПАН ЭРЕН?! Жан вздрогнул. Направив обломанное лезвие в сторону дерева, он принялся отступать к кустам, обещая на ходу: — Ты… Мы с тобой ещё не закончили… Я ещё вернусь… Обязательно. И он действительно вернулся. Вернулся на следующий день, чтобы при дневном свете запомнить эту локацию, а заодно подыскать дупло для своего тайника, куда можно спрятать УПМ, чтобы Бонни, не дай бог, не надумала чего лишнего. Бонни-Бонни… какая же ты заноза. Нынешний Жан горько усмехнулся мыслям о том, что в случае с супругой ничего не меняется, и, отгоняя воспоминания, вгляделся в старого врага. Дерево, по-прежнему лысое и по-прежнему мёртвое, ожидало его ровно в том же виде, в котором Жан его оставил. И будто бы на этот раз оставалось действительно чуть-чуть, чтобы довести работу до конца. Нужно лишь углубить порез, почти до центра уходящий вглубь, и дерево точно рухнет. Искалеченная нога заныла, Жану пришлось постелить свой пиджак под задницу и усесться спиной к изрезанному стволу, чтоб боль утихла. — Теперь мы похожи чуть больше, правда? — вздохнул он, обращаясь к дереву, — Буду молить небеса, чтобы сдохнуть таким же старым уродом… но не уверен, что у меня получится. — Хей. Знакомый голос разрушил мнимое одиночество, прошибая до мозга костей. В замешательстве Жан не успел даже выхватить оружие, на случай, если б то был враг, а не Она. — Микаса?! Зачем ты здесь? Он отдал бы многое за то, чтобы звучать равнодушно и сухо, но голос его подрагивал, да и пальцы, напряженно сжавшие кобуру револьвера, выдавали иное. Микаса раздвинула листву руками и, аккуратно переступая через многочисленные ветви и кустарники, приблизилась к Жану. — Пришла проверить свадебную площадку. Убедиться, что ты и Конни будете в безопасности. В груди у Кирштайна стало тепло и горько. Тепло, потому что самый надежный человек в его жизни мыслил прямо как он, и связь между ними стала ещё теснее. Ну а горько, горько от того, что… — Всё-таки решила прийти на свадьбу? А я-то думал, что больше тебя не увижу. Судя… по твоей записке. Три предложения вспыхнули в памяти: «Когда-то я любила человека, который точно знал, чего хочет. Желаю и тебе определиться. Забудь меня и прощай» Жан разорвал этот клочок бумаги на мелкие кусочки и выбросил в окно, чтобы их развеял ветер. Это был первый раз, когда он встал на израненную ногу, но ради избавления от унижения после прочитанного он готов был на всё, и боль в ноге уж точно того стоила. — Это было неправильно, мы… не должны были завершать вот так. В лесной полутьме было трудно понять, но, кажется, Микаса покраснела. Жан весь застыл в ожидании важных слов (не зря же она проделала такой путь!) и напряжённо ждал. Однако вместо объяснений Аккерман уселась рядом, так что их плечи почти соприкоснулись. Она обняла свои колени, и, выдавив: «Извини», — тяжко вздохнула. В воздухе повисло молчание. Его невозможно было вынести. — И всё-таки ты немного ошиблась с локацией. Не припоминаю, чтобы Конни собирался праздновать свадьбу на поляне в лесу, — с безысходности съязвил Жан. — Я всего лишь проследила за тобой. Не стоит иронизировать. Жан хмыкнул. Стукнувшись затылком о ствол дерева, он задрал подбородок, блуждая взглядом по тёмным зарослям леса. — А на площадке почему не подошла? Думала, у меня тут ещё одна любовница? Не хотела спугнуть? — Жан… — в выдохе Микасы послышался укор, — Я не хотела, чтобы нас видели вместе. Лишние сплетни тебе не нужны. — Ясно, — не удивлённый таким ответом, Жан постарался звучать максимально равнодушно: — Ну и что дальше? Зачем ты сюда пришла? — Я? А ты? — А я… Я просто не хочу идти домой, — чуть не сорвалось с языка, но быстро превратилось в: — Помню, ты хотела знать, откуда у меня синяк. Жан почувствовал, как Микаса повернула голову в его сторону, и указал куда-то вдаль перед собой: — Вон там — не знаю, видно или нет — валяется здоровая коряга, а за ней рытвина метра полтора. Так вот это я пропахал своим боком, когда в последний раз здесь летал. — «Летал»? Но зачем? — Да так, выпустить пар, — Жан уныло ухмыльнулся, — Но вообще я заключил сделку. Сделку с самим собой. Он несколько неловко поднялся с земли, отряхнул пиджак от листьев и отошел на пару метров так, чтобы видеть дерево целиком: — Подойди. Микаса повиновалась. С того ракурса, где они теперь стояли, она проследила за его пальцем: — Я решил, что как только срублю эту громадину, тогда и определюсь, становиться ли командиром военной полиции. И ни секундой раньше. Микаса всмотрелась в результаты работы Жана, что нелегко было сделать в полутьме. И всё же она заметила, что древесный ствол был покрыт паутиной порезов, глубоких и мелких, а в одном месте он был прорублен почти до половины. Но, несмотря на это, корявый великан держался стойко и незыблемо. — И сколько же лезвий ты тут обломал? — Микаса провела ладонью по ближайшему к ней рубцу в коре. — Дохрена и больше, — нехотя признался Жан, — А ведь думал, управлюсь одним комплектом, таким трухлявым он мне показался! — Ясно, — Микаса оторвалась от ощупывания дерева и повернулась к Жану: — И как? — Что «как»? — Определился? Фразы из записки снова резанули изнутри, но Микаса, очевидно, имела в виду другое. Поэтому, поколебавшись всего секунду, Жан достал из кармана свёрток с кинжалом и похромал к поближе к стволу: — Всё это время я наивно думал, что у меня есть выбор, — мрачно сказал он, разворачивая свёрток, — Но его никогда не было. Рыжая гадина выбрала за меня. Резким движением он вогнал кинжал в дерево по самую рукоять, заявляя: — Я стану Главнокомандующим, чтобы отомстить. — Отомстить йегеристам?... Или Лилит Альсанж? Этот вопрос Жан оставил без ответа. Он молча проворачивал кинжал в древесном стволе, чувствуя, как от ярости напрягаются все его мышцы. Он представлял, что вонзает кинжал в тело Лилит, куда-то в район пустоты, где у обычных людей находится сердце. Он обязательно сделает это, как только соберёт доказательства, как только найдёт свидетелей, как только… — Жан. Оклик Микасы заставил его остановиться. — Уже совсем стемнело. Нужно возвращаться домой, иначе не успеем на последний кэб. Пришлось повиноваться, И Жан покорно последовал за Микасой, подсвечивавшей путь обратно фонарём. Хоть ему и стало легче от того, что на завтрашней свадьбе он будет не один, а с надежным человеком, разделяющим его опасения, пара мыслей всё-таки не давала ему покоя. Во-первых, успеет ли протрезветь Бонни к завтрашнему утру? А во-вторых, что же хотела сказать Микаса, вместо своего "Извини"?