Мрачные сердца (в ожидании грозы)

Дни летели один за одним, мартовская грязь сменила обледеневшие лужи, и коврик у входа на Гриммо приобрел новый оттенок абсолютной мерзостности, как сказал Рон, завалившись во вторник, чтобы забрать забытый после воскресной попойки малиновый пиджак. Его рыжие волосы стояли торчком от ветра, а кожа подбородка раскраснелась и обветрилась. – Он абсолютно чудовищен, кстати, – флегматично хмыкнул Гарри, отряхивая руки от прилипших мучных комков и указывая на пиджак. Рон пожал плечами. Его мало что могло обидеть – в конце концов, он стал слишком успешным, чтобы вестись на какие бы то ни было провокации. Свой бизнес, деньги, все эти штуки, которые выступают бесконечной пуховой подушкой под задницей у шаткой самооценки. – После встречи с Малфоем ты стал каким-то слишком разборчивым. Раньше тебе нравился этот пиджак! – Рон тепло улыбнулся и пихнул Гарри в плечо. – Неудивительно, ведь Малфой такой привередливый мудак, небось, это заразно. Не думал? – Он тут ни при чем. Гарри врал. Врал, врал, врал. Дело было не в Малфое – и полностью в нем. Они пересекались – тут и там, здесь и вот тут. Гарри видел его на пробежке у своего любимого магазина, он натыкался на его насмешливые глаза через стекло, когда водил ложкой по креманке с мороженым в какой-то безымянной кафешке. Они виделись пару раз на вечерах у Джинни у Луны, и всегда Малфой вел себя так, словно чувство вины ему знакомо не было. Его красивые гладкие волосы стекали водопадом вокруг отвратительного лица, которое Гарри было противно до тошноты. Одним вечером Гарри вынес в сад напитки на круглом деревянном подносе, пока Луна укладывала Элвиса, а Джинни обновляла защитные заклинание вокруг дома. Тогда, в полутьме, они столкнулись с Малфоем нос к носу, и на его лице блуждали кровавые мрачные тени, словно он только что обтирал лицо замаранными руками. Но никто ничего не замечал. Никто не замечал, что на лице Малфоя застыли смерть, бесстыдство, кровь, а от его рубашки исходил запах пороха, ранений и железа. Гарри только и думал о том, чтобы прижаться поближе и вбить этот запах в тело Малфоя. Он хотел заклеймить его метками позора, чтобы уже никто и никогда не забыл, кто он такой на самом деле. – Это ни при чем, – ещё раз повторил Гарри, словно пытался убедить сам себя. – Просто я только сейчас заметил. Серьезно, розовый? Рон понимающе кивнул и протопал на кухню, оставляя за собой цепочку влажных следов от огромных ботинок. Он так часто слышал это «ни при чем», когда дело касалось Малфоя, что лишился любого удовольствия от переубеждений и споров. Если Гарри хотел обманываться – окей, пускай, они были слишком взрослыми, чтобы не давать друг другу этой легкой возможности быть немного безумными. – Угостишь меня своим фирменным пюре? Гермиона, как обычно, отказалась от обеда. Не понимаю, что у неё в голове? – Рон покосился на хаотично разбросанные вокруг листы с нотами. – Обожаю твое пюре. Это был вторник. Гарри всегда готовил гороховое пюре со свининой по вторникам. – Нет. Сегодня я сделал рагу из картошки и тыквы. Будешь? – Братан, ты… Ты же никогда не нарушаешь свои гастрономические уклады. У тебя и правда проблемы из-за этого павлина? У Гарри не было проблем. Кроме горести, которая выжигала смертельным огнем сердце, делая его снова слабым и потерянным. Не было у него проблем, кроме отчаяния, которое выбиралось на свободу, с каждым днем проделывая в груди всё большее отверстие. Малфой продолжал жить. Он продолжал улыбаться. Он даже ходил на какие-то свидания, чем, не стесняясь, хвастался, пока Джинни нежно копошилась в его волосах. Так почему же Гарри не мог жить такую же счастливую, безмятежную жизнь? Он сдавил чашку с кофе, злясь на самого себя. Он не хотел быть похожим на Малфоя, но он хотел бы научиться отпускать. И чтобы кровь не следовала за ним по пятам. Рон ушел.

***

Драко захлопнул дверь, с силой запуская глиняного котенка-ключницу в стену. – Блядь! Блядь! Блядь! Он в ярости скинул с себя одежду, остервенело пиная её, так, чтобы рукава рубашки перемешались с брюками, а носы ботинок проскользнули в карманы. Полюбовавшись на получившуюся кучу, Драко стащил носки и окаменел, вжимаясь пятками в грязный холодный пол прихожей. Он чувствовал, как уличные песчинки прилипают к коже. Такие же никчемные, как и он. Такие же маленькие и незначительные. Он с отвращением сморщился и как в бреду двинулся в спальню. Это была маленькая комната – и вся в серых тонах. Здесь стояла кровать, низкая и достаточно узкая, из серого безымянного дерева. Сверху были накиданы подушки и мятое, состоящее из перьевых комьев одеяло – и всё такое же серое, с налетом убогости и блеклости. Ландшафтный дизайнер! Как же. Он не мог справиться даже с такой простейшей вещью, как обстановка его собственной квартиры. Она вся была никчемная, состоящая из непримечательных деталей. Никто не знал об этом – мать думала, что он реставрирует поместье, а Джинни – что он снял себе какую-то люто пафосную квартиру в Челси. Правда была в том, что с возвращением в Англию Драко понял, что не заслуживал ничего из того, что успел напридумывать себе в Италии. Он остановился перед грязным – в разводах подводки и смазанных пятнах майонеза – зеркалом, рассматривая себя в полный рост. Красивые рубашки, подаренные любовниками, умело скрывали его худобу. Глубокие оттенки симпатично оттеняли цвет глаз, а перламутровые переливчатые пуговицы создавали сладкий контраст с кожей. Можно было поверить, что он в ахуительном порядке. Что на этот его порядок, выглаженный и выложенный маслом и блестками, можно равняться. Драко вцепился в свое отражение колючим взглядом. Плечи в прыщах из-за отвратительного питания и ежедневного коктейля из воды и джина, яркие, даже не покрывшиеся корочкой царапины на внутренней стороне рук. Следы от веревок на бедрах. Слабые жалкие поросли волос ниже колен. Всё кривое, нескладное, выпирающее не к месту. Вялый член, выделяющийся сероватой, как и всё вокруг, краснотой на голой коже. Кончик носа опущен и как будто держит путь в бок. Метка на руке – уродливая нелепость. Кровавые тени у шеи и на ладонях. Кровавые подтеки черноты около ушей и у сердца. Кровавые подтеки в глазах и на губах, словно он высасывал кровь из тела жертв годами. Никто не замечал. Это было хорошо. Никто не должен был знать.

***

– Привет. Гарри тяжело дышал, забрасывая маленький короб из-под бутылок виски влажной отяжелевшей землей. Рукава серой невнятной кофты без фасона и модели плотно облепили его руки, куртка, длинная и распахнутая, шлепала по бедрам при каждом движении. Он был красивым – даже в такой незатейливой, почти превратившейся в лохмотья одежде. Даже его руки, подвижные и покрасневшие от натуги, переплетенные тонкими жилами и укрытые темными волосками, были красивыми. Хотя, в общем-то, люди редко находили такое сочетание симпатичным – было в этом что-то слишком простое и неряшливое. В такие моменты было очень сложно поверить, что когда-то Гарри творил невообразимые геройства и даже убил самого опасного волшебника. Разве он мог сотворить нечто подобное такими обычными руками? Руки человека, работающего на фиксированной ставке. Обычные руки. Закончив, Гарри с мучением отбросил лопату на землю и обернулся. – Что ты здесь делаешь, Малфой? – Решил наведаться к Шуту. – Что ж, поздравляю, ты не имеешь на это никакого права. Я тебя не приглашал. Тем более… Сейчас не время. Малфой стоял в его саду – весь выглаженный, розоватый, аппетитный и приторный. На его лице была нарисована улыбка – выученная и до противного идеальная, чуть косая на левую сторону. В волосах мерцали заколки с камнями. Но его запах был запахом дыма и крови, не стоило забывать об этом и поддаваться на дешевые уловки. Гарри тошнило. – Джинни дала мне полный адрес, – Малфой беспечно махнул рукой, огибая кучки вырванных сорняков и прокладывая себе путь вперед. – Ну же, впусти меня, как дорогого гостя, – он остановился по левую сторону и уставился на земляной холмик. – Что это ты тут делаешь? Ещё немного рано для посадок. Начинать следует в апреле. Гарри флегматично посмотрел перед собой. – Это не для посадок. Это могила. Сегодня ночью Фрай умер, – Гарри с тяжелым сердцем взглянул на маленькую могилку, сооруженную наспех, совсем не так, как Фрай того заслуживал. Она была куцей, вырытой совсем не глубоко, и он даже не придумал соорудить какую-нибудь табличку. Вздохнув, Гарри отряхнул руки от земляных крошек и направился к дому. – Почему, когда ты появляешься, всегда приходит смерть? Малфой ничего не ответил. Он поравнялся с Гарри и плелся рядом, пиная маленькие камушки своими дорогими ботинками. – Мне жаль. На его лице не было и тени жалости. Даже вымученного подобия жалости. Стоило сказать что-то, стоило осадить его, выгнать. Но Гарри был измотанным молодым мужчиной, который впервые в своей жизни похоронил животное, и даже если он не испытывал каких-то определенных чувств к Фраю… Что ж, это не значило, что ему не было больно. Терять было больно всегда. Немного по-разному, но всегда больно. Не разуваясь, они прошли сразу в гостиную-кухню, оставляя на паркете бурые земляные пятна. – Зачем ты пришел? – Гарри достал пару чашек и чайник, покрытый сколотой синей глазурью, из посудомойки. Её дверца выглядела достаточно расшатанной и не закрывалась до конца, но Драко не решился это комментировать – видимо, не у него одного были проблемы с контролем гнева, иначе из-за чего бы она могла так окосеть? – Хотел навестить Шута. Я всё надеюсь, что ты отдашь его мне, знаешь. – Ни за что, – отрезал Гарри, наобум насыпая первого попавшегося чая в чайник. Может, он был просроченным? Гарри даже не любил чай и не разбирался в нём. – Не хочу ничего слышать об этом. Драко покладисто кивнул. – Хорошо, отлично. О чём тогда поговорим? – Как будто я вообще хотел бы говорить с тобой. Но у меня нет никакого выбора, верно? – Гарри устало потер лицо. К Шиме вернулось молоко, и котята наконец-то успокоились. Прямо сейчас она кормила их в спальне наверху, и у него было немного времени, чтобы просто выдохнуть. – Скоро я ухожу на работу. Так что пей свой чай и уходи тоже. Драко всё с той же покладистостью принял чашку и отпил отвратительной жидкости, силясь улыбаться сильнее, чем когда-либо в своей жизни. – Кем ты работаешь? Ты никогда не говоришь об этом на вечерах Джинни и Луны. Неужели подался в Аврорат? Думаю, тебя там очень ждали. Это была бы самая настоящая нелепость. Поттер и Аврорат – какое-то больное, извращенное сочетание. Никто не заслуживал его, Поттер в том числе. Ему стоило бы заняться чем-то другим, потому что он не мог позволять себе мучить себя и дальше. Потому что он был уже не тем мальчиком, который гнался за страданиями и болью. Поттер потеребил свои губы, очень глупые и влажные, как отметил Драко. И снова, и ещё немного. – Я работаю в книжном магазине. Драко аж подавился. – Ты? И какая твоя любимая книга? – Я не читаю книги. Я реставрирую их. Люди приносят свои старые книги, альбомы, открытки, а я при помощи магии и рук делаю их приемлемыми. Что ж, в этом был смысл, решил Драко про себя. По крайней мере не Аврорат, уже спасибо. Даже Поттер не был настолько глупым, чтобы пойти в эту коррумпированную ублюдскую систему. – Понятно. Хорошо, если это занятие тебе по душе. Просыпавшиеся из бумажного пакета чаинки лежали прямо перед блюдцем Гарри в форме креста. Как символично. – Не сочти меня грубым, хотя мне в общем-то плевать, но я опаздываю на работу. Драко кивнул, одним глотком осушая чашку. – Остаться здесь ты мне, конечно, не позволишь? – Мечтай.

***

Как-то так и повелось. Драко приходил в дом Гарри время от времени – апрель уже сменил март – и всегда Гарри то копошился в саду, то устало играл с подросшими котятами, которые уже вылезли за пределы своей коробки, то фальшиво стучал по клавишам фортепиано. Они никогда не обсуждали визиты Драко – он просто приходил, а Гарри просто впускал его. Если Малфой хотел лезть в его жизнь, нарушая ее уклад, что ж, он мог делать это. Потому что жизнь Гарри была скучной и самой обычной, а сам он был уставшим и очень несбалансированным. Малфой не улучшал ситуацию, но был каким-то последним раненым паззлом из крови и острого серебра, который был нужен Гарри, чтобы ощущать общую тяжелую незавершенность правильно. Малфой приходил, приходил, приходил. Гарри пытался его выгнать, пытался отвадить, но всё было без толку. Однажды Гарри настолько рассердился, что отказался впускать Малфоя в дом, и тот стоял в саду несколько часов, подняв голову к небу, с которого лился дождь с кусочками льда. Тогда Гарри на секунду подумал, что, возможно, Малфой тоже не в порядке. Не так, как он сам, но… Может быть? Впрочем, это было справедливой и весьма маленькой расплатой за то, что он натворил. Поэтому Гарри не опускал свои защитные чары и наслаждался чувством кары, которая обрушивалась на голову Малфоя водяным потоком. Кажется, Малфой знал об этих мыслях Гарри, потому что он не сказал и слова, когда Гарри его всё-таки впустил. На его лице была смиренная, та самая ужасная покладистая улыбка. Он словно заранее принимал все наказания, которые придумал для него Гарри, и принимал покорно и добропорядочно. Гарри был готов почти поверить. Но они никогда не говорили об этом. Ни тогда, ни после. Это была та маленькая часть, которая осталась между ними повисшей, тихой и вязкой. Как-то уже после этого случая, который про себя Гарри обозвал «заслуженное возмездие», пока Малфой наслаждался молчаливым возюканьем с Шутом на полу, Гарри снова сел за фортепиано. Ему следовало разучить новую гамму, и он был в этом по-настоящему ужасен. Так ужасен, что в последний раз мистер Пью сказал: «Гарри, я вижу, что ты совсем не стараешься». Он молча проглотил это. Потому что старался он ахуеть как сильно. Но было немного паршиво признавать, что он облажался. Снова. Было много вещей, в которых он лажал, и осознание того, что игра на фортепиано стала очередным провалом, было по-настоящему неприятным. Гарри никак не мог понять, что же он мог делать нормально, правильно? С появлением неладного Малфоя он даже как будто готовить разучился. Еда всё время подгорала и отдавала землей и порохом. Гарри неуверенно, и от того невпопад стучал по клавишам, когда Малфой бросил развлекать Шута и поднялся на ноги. Он закатал рукава светлой, что-то между солью и перцем, рубашки и подошел ближе, останавливаясь за его спиной. – Ты всё делаешь неправильно, Поттер. Слишком напрягаешься. Долбишь по клавишам, словно на тебя напал гопник в подворотне, и вы деретесь не на жизнь, а на смерть, – Малфой ухмыльнулся своей старой, по-настоящему «малфоевской» ухмылочкой и прибавил: – Требуешь от инструмента непомерного, а сам ничего не отдаешь. Понимаешь? Гарри не понимал. Он хотел, чтобы у него получился чистый, прямой и ладный звук. Он не был виноват, что фортепиано наотрез отказывалось предоставлять ему такие блага. Малфой наклонился вперед и опустил пальцы на клавиши. Он провел ими – пробежался – туда-сюда, очень плавно, легко, быстро-быстро. – Видишь, что я делаю? Я едва их касаюсь, не давлю. Успокойся и не пытайся разломать их. Некоторые вещи нельзя починить никаким репаро. Малфой снова поставил руки в эту «правильную стойку» и заскользил пальцами. Они перескакивали и сливались в кремовое пятно, а инструмент выдавал поистине чудесные, сказочные звуки. Он звучал, как чистая река в горах, которая бежит и бежит, и будет бежать всю человеческую вечность. Гарри присмотрелся внимательнее. Это были удивительные руки. Руки-перья, руки-жемчужины. Бледные и шероховатые, но уверенные, плавно направляющие. Малфой грыз ногти, кончики пальцев поражали краснотой, а ещё у него была набита дурацкая татуировка на запястье. Гарри еле как разглядел в посеревшем пятне надпись «Forever young». Это было нелепым – Малфой нависал над ним и делал то, чего он сам не мог добиться месяцами. От него так же пахло порохом и немного хлопком. Его руки нуждались в увлажняющем креме – даже Гарри это понимал, а он вообще не разбирался в косметике. Но почему-то, несмотря на всю абсурдность, несмотря на все неидеальные детали, ему было приятно наблюдать. Он позволил себе по-настоящему увлечься. Он хотел, чтобы не Малфой, нет, его сказочные руки увели Гарри куда-то за край. В то безмятежное облако, которое крутилось вокруг него, когда он чувствовал едва ощутимое соприкосновение тканей их одежд. Рубашка от очередного любовника и растянутый уродский джемпер (Гермиона трижды пыталась от него избавиться). Запах пороха, хлопка, соли и медового теста с куриным фаршем (Гарри пытался испечь пирог, а заодно приготовить котятам паштет). Гарри хотел сказать что-нибудь, пока Малфой, абсолютно увлеченный, забывшись, продолжал играть и играть, и играть – и играл уже неизвестно что совсем не по нотам. – У тебя очень красивые руки. Я не замечал раньше. Малфой позади напрягся. Он остановился, вокруг сразу стало тихо, его твердая грудь больно вжалась в плечо Гарри. – Да? – Да. И… На них нет крови. Драко всё так же оцепенело кивнул. – И правда очень-очень красивые. – Зачем ты говоришь мне об этом? – Малфой погладил «ля» на второй октаве безымянным пальцем. Заколки из синих и алых камней блестели в его волосах, словно капли воды и крови. Гарри нечего было сказать на это. Неужели он не мог просто оценить красивые руки человека? Без каких-либо объяснений. Малфой прибавил: – Знаешь, обычно, когда люди говорят такие вещи, они пытаются… Мм… Заигрывать? Гарри отшатнулся. – Я бы никогда не стал заигрывать с таким, как ты. Эти слова вырвались быстрее, чем Гарри смог их обдумать как следует. Вообще-то, он часто говорил грубые вещи, но всегда без злого умысла. Об этом же эпизоде он размышлял долгими ночами – правда ли он хотел сказать эти слова или же сказал их по инерции, по выученному и понятному сценарию озлобленности? – О. Да. Естественно. Малфой отстранился и больше никогда не приближался и не прикасался к нему, когда Гарри играл на фортепиано в другие разы. – Ты пробуждаешь во мне всё самое плохое. Я имею в виду, что я, ну, ты понимаешь? Я не то хотел сказать. Малфой не пытался делать вид, что понимает. Он даже этого не мог сделать – дать Гарри капельку долбаного понимания. – Плохое? Конечно. Я как раз такой, – Драко ухмыльнулся и вернулся к Шуту, плавно, как вода, стекая на пол. Шут тут же прискакал к нему, стоило Малфою только посмотреть в его сторону, и они стали игриво бороться – Драко дергал его за ошейник и ласково валил на спину. – Но знаешь, я очень люблю котят. Это глупо, наверное? Злодей Драко Малфой любит котят. Гарри чувствовал себя разбитым. О, блядь, как же ему хотелось закричать от ужаса, что переполнял внутри буквально всё. Всё чудесное сломалось каким-то неописуемым образом в один миг из-за парочки глупых слов. И с каких только пор это что-то с Малфоем стало чудесным? Но он смотрел на него и чувствовал, как острые осколки внутри впиваются во все органы, – он ощущал себя чашкой, блюдцем, не больше, чем долбаным чайным набором из особо хрупкого фарфора. Он посмотрел на пальцы Малфоя, которые бережно касались боков Шута. На его кривую линию плеч. На то, как его волосы закрывали уши. Драко Малфой не был злодеем. Он был ублюдком, он был жестоким, он мог быть мудаком и просто самым невыносимым человеком, но злодеем он не был. Гарри тупо уставился на бело-черные клавиши перед собой. Драко Малфой не был плохим? Или был? Но мог ли быть человек таким плохим, если он вел себя так – мягко, покладисто и очень успокаивающе? Может быть сам Гарри был плохим, раз уж к нему тянулись всякие неоднозначные личности? Гарри проглотил песок, который забил ему горло и нос кровавыми струпьями. – Ты не злодей, – сказав, он понял, что это правда. Ужасная, страшная правда, которая меняла вообще всё. Ломала всё. – Прости. Прости. Но тебе нужно уйти. И Малфой покорно ушел – просто встал, огладил ушко Шута и ушел – как поступал всегда. Гарри не знал, нравилась ли ему эта часть в Малфое, эта покорность, или она его непомерно раздражала. В их взаимоотношениях всегда присутствовал элемент острого упрямства, и этот новый, покорный, саркастичный, но, в общем-то, очень мягкий Малфой был совсем не тем, к чему Гарри был готов. Он чувствовал себя самым отвратительным человеком, и чувство вины грызло всё внутри его головы. Гарри злился на это чувство – он не был виноват, виноват был Малфой, но почему-то верить в это было особенно сложно. Секундное выражение на лице Малфоя, этот укол отчаянной смиренности на щеке, болезненной тяжестью отдавалось во всем теле Гарри. Малфой ушел, а Гарри весь вечер наворачивал круги по дому – он перемыл всю накопившуюся посуду руками со средством, на которое у него была аллергия. Его руки стали такими же шершавыми и покрасневшими, как у Малфоя. Он постирал шторы. Помыл ботинки. Когда ты взрослый, тебе всегда есть, чем себя занять: ты можешь почистить унитаз или перебрать аптечку, проверяя сроки годности. Именно этим и занимался Гарри, нервно дергаясь всем телом. Одно дело – предполагать, что Малфой, возможно, не совсем виноват. Что он не совсем ублюдок. Не совсем плохой. Одно дело – позволить себе задуматься об этом. Не поверить, лишь позволить этой мысли парить где-то на краю разума. И совсем другое – узнать его. Узнать его крохотные, вроде ничего и не значащие, слабости и пристрастия к еде – он часто приносил все эти несуразности в виде копченого мяса в лепешках. Узнать, что он… Ласковый с животными. Придерживает двери, чтобы они не ударялись о стены и не портили обивку. Бережлив во всем, что касается сладкого. Хорошо играет на фортепиано. Что от него может пахнуть чем-то, кроме крови и пороха, – например, хлопком. Гарри промучился полночи, беспокойно ерзая в кровати. В конце концов, он вспылил и разрезал подушку острым заклинанием, просто чтобы убедиться, что в ней нет каких-нибудь паршивых кукол-вуду, которые могли его оморачивать. Он пил уже третью чашку кофе, когда его терпение окончательно лопнуло. Он засунул голову в камин и повелел чувству стыда заткнуться – и желательно навсегда. – Луна, привет. Луна выглядела так, словно не спала вовсе. На ней было надето розовое платье из шерсти, и Гарри на секунду залюбовался тем, как красиво мерцали ее глаза в полутьме. Луна была красивой и доброй. Почему Малфой не мог быть таким? Однозначно положительным. Ведь ему тоже шли все эти безумные вещи. Все эти розовые элементы на ткани, узоры из звезд и вишневых листьев. Малфою шло всё. Если бы он был безусловно хорошим, понять его было бы куда легче. Тогда с ним не было бы так сложно. Они могли бы не подружиться, но стать знакомыми, за которыми не тянется мрачный шлейф в ожидании грозы. – Привет, Гарри. Я совсем не удивлена твоему звонку. Тебе повезло, потому что у меня бессонница, а Джинни с Элвисом остались у Молли. Я вышиваю крестиком, – тут она подняла пяльцы и продемонстрировала ему кривую, непонятную вышивку – что-то вроде орешника и единорога, но очень пьяного. – Хочу удивить Джинни. Что Гарри нравилось в Луне – это ее безмятежная флегматичность. Казалось, что даже если бы он ворвался к ней в спальню через камин с козой на цепи, Луна бы не удивилась, только сказала бы: «Ух ты, какая миленькая». – Гарри? Кажется, связь прерывается. Ты в порядке? – Не думаю. Возможно, немного не в порядке, – плюнув на любые лекала приличия, Гарри выпалил: – Как ты считаешь, почему Малфой таскается ко мне в дом? Луна задумчиво подергала кончики своих мокрых после душа косичек и придвинулась поближе к пламени. – А как ты сам думаешь? – О, да я не знаю, что мне думать! Он знает, что я его терпеть не могу, но всё равно приходит. Якобы, к Шуту. Возможно, он хочет чего-то… ну, не знаю, добиться от меня? – заметив намек на легкое раздражение во взгляде, Гарри поднял руки, оправдываясь. – Я знаю, знаю, что вы друзья. Но мы – нет. И у меня нет никаких причин доверять. Он… Он пиздецки странный. Мне было бы жутко неловко припираться в чей-то дом и сидеть там в молчаливом оцепенении. Я не понимаю, почему он такой со мной? Со всеми другими он нормальный. Я же видел, как он хихикает с Джинни и помогает тебе с нарезкой фруктов. Со мной он либо молчит и играет с котятами, словно меня вообще нет, либо говорит какие-то бессмысленные вещи о своей жизни. А сегодня я ему нагрубил и теперь чувствую себя виноватым. Хотя это он должен чувствовать себя виноватым. Не я. Луна молча слушала, не поднимая взгляда. Когда Гарри умолк, она печально помотала головой, словно хотела отринуть все его слова. Разрушить их. Стереть. Заставить исчезнуть. – Если бы ты слушал его, по-настоящему слушал, ты бы узнал, что ему попросту одиноко, Гарри. Нет здесь никаких тайн и загадок. У него практически нет друзей, а те, что остались, уехали из страны. Я думаю, ты напоминаешь ему о доме. О чем-то, что он хорошо знает. Что помнит. Ты – это что-то знакомое, что позволяет ему успокоиться и вспомнить свою старую жизнь. – Да мы же чертовски ненавидим друг друга, как это может успокаивать? Луна отложила вышивку и засунула голову в огонь – теперь ее лицо облизывали блики ненастоящего огня. – Он не ненавидит тебя. И ты не ненавидишь его. Не понимаешь – это точно. Ты злишься. Но ты даже не пытаешься понять. Он очень борется с собой. Психотерапия ему помогает. Он хочет стать лучше. Не мешай ему в этом, пожалуйста. Гарри ухватился за эту мысль. – Чего? Малфой ходит к мозгоправу? – Гарри, мозги нельзя вправить, только исправить. Мозгоисправу было бы правильнее, – Луна задумчиво прикрыла глаза, но тут же отмахнулась. – Нет, он ходит к магловскому психотерапевту и иногда на групповую терапию. – Ты знаешь, где он живет? – Естественно. Но Гарри, он не распространяется об этом и… Тебе не стоит ему досаждать. Я знаю, что ты можешь быть настойчивым в своих желаниях. Но тебе не стоит делать ничего из того, что ты уже успел задумать. Мы взрослые люди, слышишь? – Луна потянулась вперед, ее руки потонули в огне, но так и не достали до Гарри. – Тебе не следует проникать в его жизнь. Ежели тебе хочется понять больше, попробуй с ним поговорить по-настоящему. И ты удивишься, но разговоры – они работают. Гарри не слушал. Разговоры не работали. Решать ситуации нужно было иными путями. – Клянусь, ничего не будет. Я просто хочу знать, где он живет. – Это неправда. Но ты ведь не успокоишься? Луна со вздохом произнесла адрес. А Гарри решил во что бы то ни стало проследить за Малфоем и наконец-то разобраться, какие дела он скрывал. И что было спрятано за всеми этими странными вещами, которые он делал и говорил.