Мрачные сердца (в ожидании грозы)

I serve my head up on a plate. It's only comfort, calling late. Cuz there's nothing else to do, Every me and every you. Я подаю свою голову на тарелке. Это просто утешение, сильно запоздавшее. Но больше ничего не остаётся, Только я и ты Placebo Every Me Every You

Гарри монотонно работал над альбомом. Его руки покрылись чернотой от грифеля, а взгляд помутнел и обзавелся красноватой огранкой на коже век. Он работал, работал, работал. Ногти приобрели смурной отлив петроли, которой он всё пытался (без особых успехов) разукрасить небо, держа образ растерянного Драко перед внутренним взором. Петроль – отличный оттенок, чтобы наложить его на сущность Малфоя и отобразить его внутреннее покачивание в полной мере. Сущность Малфоя – это что-то дымное, с вкраплениями свежей сладости и молчаливым обещанием. Что-то тихое, за чем скрывается огромная сила сдерживаемого звука. Что-то томное, шепчущее о том, что у страсти нет пределов и рамок. Что-то такое, показывающее Драко в разрезе и на свету, словно он многослойное стекло, которое переливается в зависимости от угла наклона. Гарри не был художником, вовсе нет. Копировать – не значит создавать, он хорошо запомнил эту истину в самом начале своего пути в «Самоцвете». Однако, было в работе с чужой живописью одно большое преимущество – можно было научиться чему-нибудь удивительному, прикоснуться к чужому таланту и отыскать в нём небольшие осколки своего зарытого в глуши сердца, где и не думал смотреть до этого. Это та ценность, которую он бережно сохранял, и это же являлось причиной, почему ему так нравилась его работа. Она всегда была капельку про чувство, что ты не можешь быть безнадежным мудаком, если умеешь делать что-то красивое. Гарри копировал, шёл по вытоптанным и уже украшенным тропкам. Именно поэтому он никогда не называл себя творцом или художником, он лишь повторял, улучшал то, что уже было создано кем-то. Единственный раз, когда Гарри что-то создал сам, был разом, когда он, переполненный тревогами, делал этот несчастный куцый альбомчик. Гарри оценивающе поднес шероховатый крафтовый лист к своему круглому окну на свет и тут же в приступе самоуничижительного недовольства откинулся на спинку стула, отбрасывая бумагу. Всё было не таким, каким должно было быть. Если бы он только мог вынуть картинку из своей головы и наложить её на поверхность, как было бы проще жить! Но тогда бы всё потеряло ценность, и он знал об этом. Вздыхая и потягиваясь, Гарри снова склонился над листом и принялся колдовать, вычерчивая в воздухе палочкой формулы и зигзаги на латыни. Это продолжалось уже долгие-долгие дни после того, как Малфой его разоблачил. Гарри слонялся по стылым влажным улицам, пытаясь найти упоение в расплывчатых лужах с узором из трещин на асфальте. Наверное, следовало наступить на одну из них – там не было корочки, но, может, на счастье? Разве не заслужил он капельку этого счастья: маленького, тихого, выстраданного не телом, но самим сердцем? Гарри не нужно было много, ему бы хватило и того, что помещалось в чайной ложке – не выпить его, не захлебнуться им, но обмакнуть губы в тяжелую минуту. Он не жаждал счастья, от которого голова идет кругом, не пытался получить и то, которое греет каждую минуту. Он хотел немного, самую жалкую малость, которая могла бы зажечь внутри одну крохотную искорку веры в счастливое будущее. Малфой больше не приходил, и Гарри чувствовал себя одиноким. Это было неправильно – тосковать по Малфою, но… Он тосковал. Тот как-то очень правильно смотрелся в его доме. В этом своем сером костюме из велюра и хлопка. На не самом чистом полу около Шута. Его легкая, на вымученном фундаменте улыбка. Его тихий смех, который тонул в пространстве, не долетая до адресата. Его губы, что не умели ни давать, ни принимать поцелуи. Да и поцелуи ли это были вообще? Гарри не знал. Он не знал многих вещей, ещё некоторым он не желал находить объяснений, но косая линия тонкого рта и пальцы, перепачканные в табаке, были чем-то верным, обнадеживающим. Чем-то правильным, правильно-нужным для него. Тем, к чему он успел привязаться, прикипеть сердцем и даже не заметить. Гарри редко влюблялся, а если быть точнее – не влюблялся вообще. Небольшие встречи, небольшие эпизоды секса, небольшие свидания. Это было чем-то другим. Он устал от Малфоя, он не хотел его, и вместе с тем он стал тем, в чем Гарри нуждался до сухого вымученного ощущения под кожей. Не так он себе представлял всю эту историю с долбаными котятами. Что ж, котята всегда подразумевают под собой не просто мягкие бока, как и работа подразумевает не просто деньги. Гермиона умерла бы от смеха, если бы услышала его глубокомысленные размышления. Гарри поставил белую маслянистую точку в центре листа и уставился в пустоту. Он хотел залезть на стол, скинуть кисточки, краски, листы, разлить воду и закрыть уши, чтобы не слышать своих мыслей. Водопад мыслей в голове, грохот чувств в груди, от которых было сложно сосредоточиться на чем-либо, особенно на «творчестве». Сира иногда заходила к нему, предлагая взять работу домой, раз ему нездоровилось, а Дебби то и дело звала его на дружеские перекуры, но он только отмахивался. У него не было сил на попытки быть социализированным и адекватным, когда он таким не являлся. Он просто хотел ещё раз посмотреть в глаза Малфою и произнести хриплым от этой неумелой мягкости голосом: «Ты не злодей». «Ты такой замечательный, что я не знаю, как с этим справляться, понимаешь?» «Мне кажется, мое мрачное сердце светлеет, когда ты сидишь на коленях у кошачьих игрушек, смотря мне в глаза» «Мне кажется, мне такой пиздец. Это потому что ты рядом и потому что тебя на самом деле нет рядом со мной» «Я не знаю, как я жил всё это время, когда тебя не было, но это было самое лучшее и самое отвратительное время в моей жизни» «Мне кажется, я влюбляюсь в тебя».

***

Был поздний вечер, когда Гарри накинул на себя плащ и отправился в Сейнт Маргаретс Бэй в Кенте. Кривоватые улочки, застроенные приземистыми домами, низкие хаотичные кусты и много-много замечательных деревянных заборов, окрашенных в самые разные цвета. Это было славное место для тех, кто уже нашел свою любовь и не собирался больше бороться с миром. Тихое, капельку мечтательное и идеально подходящее для Джинни и Луны. Гарри потоптался на пороге и вздохнул. Ему не о чем было волноваться. «Пчёльня», как ласково называли этот дом их друзья, была местом дружбы, силы и вдохновения, и здесь он никогда не чувствовал себя лишним. Гарри стукнул разок кулаком по косяку для приличия и тут же зашел, не желая больше тусоваться на пороге. – Привет, Джинни, Луна. Коридор с мягкими пушистыми коврами в оттенке оливы принял его, как доброго гостя, и Гарри чуть расслабил плечи. Не следовало переживать. Только не здесь. Он очистил обувь быстрым заклинанием, сметая все прилипшие комья грязи и жухловатой старой травы. С появлением Элвиса брождение в грязной обуви по дому стало неприемлемым. Улыбаясь себе под нос, Гарри зашел в смягченную по углам продолговато-округлую кухню-гостиную и увидел Джинни, суетящуюся в кружащем забеге от стола к раковине. – Привет? – Привет, Гарри, – Джинни передразнила его неуверенную интонацию и, не заметив ответной реакции, сбросила с лица улыбку и устало потерла лоб. – Ну, чего ты там жмешься? Будешь ужинать? Гарри молча мотнул головой и плюхнулся на диван. Мягкая, обитая плюшем и вставками из шелка, эта горизонталь манила любого, кто хоть раз имел удовольствием познакомить с ней свою задницу. Гарри потянулся туда-сюда и уставился на часы в виде рыже-белой коровы, которая высовывала язык и мычала какую-то невнятную песенку каждый час – удивительно, но это чудовище купила не Луна, а подарили Невилл и Ханна на пятилетнюю годовщину брака. Было сложно придумать более нелепый подарок, но, кажется, все остались очень довольны, и эта корова прижилась как родная. Слева на стене висела картина, которую нарисовала покойная Флёр, – лебеди, плывущие в лазурно-фиолетовом море, на волнах безмятежности и покоя. Справа – светильник, который был зачарован талантливыми руками Гермионы и показывал цвет, адаптируясь под настроение. Гарри плохо понимал эту ментальную магию, но Рон, принимавший самое активное участие в разработке, сказал, что механизм часов из розового кварца и горного хрусталя улавливает основные вибрации магического ядра владелицы и отображает их в виде цвета. Звучало запутанно, по-наркомански, и, говоря откровенно, Гарри мало в это верил. С другой стороны, что-то, сделанное талантливой Гермионой и технически подкованным остроумным Роном, не могло быть плохим. Так или иначе, зеленый обозначал спокойствие и безмятежность, желтый – состояние эйфории или приподнятое настроение (как искринка в шампанском), голубой намекал на повышенную склонность к иронии и истерике от внезапного смеха, фиолетовый указывал на состояние тоски, а красный являл собой негодование. Пурпурно-лиловые блики скользнули по чуть впавшим щекам Гарри. Кажется, он похудел после начала всей этой запутанной истории. – Джинни, я наделал полный пиздец. Джинни стояла к нему спиной в своем комбинезоне на пуговицах – том самом, который Драко высмеял в их первый вечер. Её волосы лежали на спине мягкой рассыпчатой вуалью, выпавшие из запутанной, с острыми шпильками и резинками, конструкции на голове, а руки резво погружались в раковину с посудой, создавая какой-то не полный, но абсолютно точно пенный пиздец. – Это всё Малфой… Драко. Понимаешь? Я просто не знаю. Не знаю, как мне быть? – Гарри снял очки и слепо уставился в пустоту. – Я всегда всё порчу, да? Мне кажется, я какой-то мудак. Джинни не ответила, только с большей силой накинулась на посуду, громыхая ею в раковине так, словно готовилась к страшному нападению на свой дом в самое ближайшее время и планировала отбиваться при помощи сковородок и блестящих тарелок. Из заднего кармана выглядывали пачка толстых сигарет и связка ключей, которые развеселым образом подпрыгивали при каждом её резком движении. – Я понимаю, что он твой друг, но мне сложно, как бы, знаешь, принять эти вещи. Многие вещи, – Гарри вернул очки на лицо и повернулся к Джинни, обнимая разом пару диванных подушек в виде переспелых клубничек. – Как думаешь, некоторые вещи совсем не подлежат починке? Я сотворил сущий кошмар, такого ты ещё не слышала даже от меня. Малфой говорит, что… Что Репаро не работает, вот так и говорит. Джинни продолжала молчать, и Гарри уже начать подумывать, что она его не слышала... Это было не похоже на неё, но всякое могло быть, верно? Может быть, она на самом деле слушала музыку в своей голове? Малфой говорил, что делает так иногда, что бы это ни значило. Гарри как раз собирался уточнить об этом, как вдруг вокруг запылали бордовые искры стихийной магии, вырвавшиеся на свободу, словно птицы из клетки. Джинни развернулась к нему лицом, и Гарри инстинктивно подался назад – до того жуткое выражение застыло в её глазах. Джинни взяла маленькое кухонное полотенце с узором в мелкую клетку и окунула его в грязную мыльную воду раковины, чтобы после достать и, прямо не отжимая, с размаху, ударить Гарри по ногам. – Ты козел, Гарри Поттер! Гарри дернулся, пытаясь уклониться, но заманчивый диван только втянул его глубже. Всё-таки у него были недостатки. Хороший приятель для отдыха и ужасный защитник, если на вас нападает сердитая женщина. – Ты абсолютный мудила! Отвратительный друг! – шлеп, шлеп, шлеп. – Невнимательный, грубый эгоист, зацикленный на одном себе! – Джинни рыкнула и ударила его ещё раз по оголенным рукам, пуская вокруг струи мокрых грязных капель. – Мир не крутится вокруг тебя, слышишь? Не вокруг тебя одного он крутится. Я тебе не подушка для слез, не твоя мягкая игрушка, в которую ты можешь излить свои сопельки, а после подрочить ею. Джинни выглядела как безумная, раскрасневшаяся, с мокрыми руками и волосами, свалившимися на одну сторону. – Ты считаешь, будто всем так интересны твои проблемы, что приходишь сюда, когда тебе заблагорассудится, верно? Когда захочется, правильно. Но ты ни драккла не видишь, не желаешь видеть. Ты просто приходишь и вываливаешь на меня свои проблемы. И я устала от тебя, Гарри! Посмотри, посмотри внимательнее, видишь ли ты вокруг Луну и Элвиса? Видишь? Может быть, они спрятались под столом или веселятся наверху? Да что-то звуков не слышно, верно? – Джинни отвернулась, отшвыривая полотенце на пол. – Как ты думаешь, где они? Ах, точно, это тебе до пизды! – Джинни ринулась к раковине, схватила посуду и стала швырять ее вокруг с бешеными глазами. – Ты никогда не придешь и не спросишь, как я. А я… А как же, блядь, я? Как я, а не ты, Гарри Поттер? Как? Гарри понял, что снова где-то ошибся. Снова. Как происходило всегда. Он аккуратно поднялся и, минув острые осколки, осторожно подошел со спины, обнимая Джинни теплыми руками, перепачканными в красителях. Мокрые капли летели во все стороны с его одежды, от него пахло перцами и помойным хлебом, но это не имело ни малейшего значения. – Не трогай меня! – Тише. – Уйди, уйди, уйди, уйди, уйди! – Джинни забрыкалась, но Гарри проигнорировал это и только посильнее сжал её в объятиях, пытаясь создать что-то наподобие кокона. – Гарри… – Тише. Джинни зарыдала и развернулась, чтобы продолжить слабыми попытками долбить его по груди, по большей мере всхлипывая и дрожа. – Вот так, тебе нужно поплакать. Ну смотри, вот же я, твоя главная беда. Твой ублюдочный друг, верно? – Гарри неловко погладил ее по голове, позволяя уголкам рта разлиться в крошечную сочувствующую улыбку. Неуместная мысль о том, что его руки буквально представляли из себя перегнивший салат, должна была исчезнуть, и лучше бы побыстрее. Продолжая всхлипывать, Джинни вынырнула из объятий и с грохотом распахнула окно, высовываясь в ночь. Небо полнилось богатством ярких созвездий, где-то вдали гудели машины – их дом находился недалеко от магловской дороги. Джинни отдышалась и глубоко вздохнула, проглатывая остатки мокрых хриплых всхлипов. Это было сложно – успокаивать людей, подумал Гарри. Обычно ему не требовалось никого успокаивать, все и так знали, что он не умел, что он был не просто плох, а архи-плох в этом. И потому никто не обращался к нему в разгар душевных терзаний. С другой стороны, душевные терзания не ждали удобного момента, они не приходили по расписанию, а значит, могли настигнуть его когда угодно. И он, как взрослый мужчина двадцати пяти лет, должен был научиться справляться со всем этим моральным пиздецом. Джинни окончательно успокоилась, её дыхание стало медленным и отчетливым. Она молча закурила прямо в окно, в эту светлую теплую ночь, и Гарри ничего не сказал, позволяя каплям оставшегося у него рассудка взять верх над неумным языком, – он знал, что Джинни завязала с этим, когда Луна была беременна, но… Что ж, все так или иначе сдавались своим слабостям однажды в момент отчаяния. Они стояли в спокойной тишине, вслушиваясь в звуки летающих насекомых, – теплый апрель располагал к их невесомой компании. Гарри встал рядом, приобнимая Джинни за плечи и глядя на далекие земляные поля, которые простирались до самого горизонта. – Смотри-ка, у вас зацвели колокольчики, – Гарри махнул рукой вдаль, указывая на изгибающуюся линию, которая вся цвела цветами лаванды и жемчуга, а также нежной зелени с покрывалом из пушинок и травяного сока. – Дебби сказала бы, что они прелестные. Она любит цветы. Вы все любите, девчонки? Джинни громко хмыкнула и вытерла нос рукавом. – Мне они тоже нравятся. Это… Это Драко вместе с Невиллом постарались. Драко придумал концепцию, чтобы колокольчики уходили вдаль, как речка, а Невилл подобрал сорт, чтобы они были похожие на дикие. Чуть позже зацветут амелии и еще что-то, я не разбираюсь, – Джинни потянулась за новой сигаретой и тут же покачала головой. – Извини, что сорвалась на тебя. Драко, который разбирался в ландшафтном дизайне. Драко, который вычерчивал ряды колокольчиков в виде речки, чтобы порадовать Луну. Драко, который планировал что-то доброе и спокойное с Невиллом, словно не было тех лет, школы, войны. Драко, который наверняка сидел здесь совсем недавно, пил свой зеленый чай и острил. Сердце Гарри сжалось от тоски по этому странному человеку. – Я ужасный друг, Джин. Выйдем? Джинни кивнула и набросила на плечи старую клетчатую куртку, в которой имела обыкновение ездить на машине в магазин в соседнем поселке. Гарри подхватил плед с дивана, и они вышли через заднюю дверь в сад, устраиваясь на крыльце. Здесь было много разбросанных в полном хаосе небылиц наподобие самополивающей лейки, которая сама же и наполнялась водой, и сушилки для одежды, которая собирала, словно сачок, ароматы сада и холмистых вершин, опыляя выстиранную одежду ароматами природы и тихой свободы, парящей вдали. Ночь смягчала гудение трассы, а теплый сладкий воздух внушал огромное чувство доверительной доброты. Если бы не все эти странности вечера, Гарри бы с удовольствием подставил лицо, чтобы ночь могла его мягко поцеловать в щеки. Какое-то время они молча глазели вдаль, утопая в комфортной дружеской тишине, когда никто не думает, как бы её заполнить, чтобы убрать осадок из неловкости. – Ты не плохой друг. Но ты сложный друг, это определенно, – наконец выдала Джинни с легкой полуулыбкой на губах. Она повертела края куртки в руках и с интересом уставилась на Гарри, не стесняясь его разглядывать. – И проблемный, и занудный. И зацикленный на своих проблемах. И ещё много чего, на самом деле. Но у тебя прямо на морде написано: «Я козел!» Вы с Драко стоите друг друга. Это не было сложно – слушать о Драко. Так Гарри говорил себе, сжимая и разжимая пальцы за спиной. – Прости меня. Простишь, если я пообещаю подумать над своим поведением и принесу тебе в следующий раз коробку мятных макарун? – И с помадкой? – И с помадкой. Джинни уперлась локтями в колени и кивнула. Джинни была красавицей. Гарри это вдруг понял так отчетливо, что чуть не раскрыл рот от удивления. Он всегда думал о ней, как о надежной подруге, о боевой товарке. Но никогда, как о женщине, которая переживала, возможно, не самые лучшие времена, и все равно оставалась яркой, динамичной, крепкой и красивой в своем коконе из силы и волевого духа. – Всё стало так сложно. Не могу на тебя обижаться, – Джинни подняла камушек с земли и бросила его вдаль, никуда особо не целясь. – И спускать тебе всё с рук не хочу. Но и обижаться тоже. – Это потому что я красавчик? – И при том достаточно наглый. Нет, правда, Гарри, мне кажется, ты перехватил от Драко всё самое худшее. Вы говорите, как один самовлюбленный человек. И что ты там натворил? Гарри облизнул губы. Он… Позволил волнующемуся комку жгучим образом провалиться куда-то в живот, чтобы плавно угаснуть. Он не должен был загружать Джинни, она была права. Слишком много от него проблем и неурядиц. Слишком много его, Гарри, и этих долбаных проблем. – Ничего непоправимого, я надеюсь. Не бери в голову, я был расстроен и взвинчен, но теперь всё в порядке. Лучше ты скажи, что у вас случилось с Луной? До этого самого дня Гарри и помыслить не мог, что у Джинни с Луной могли быть какие-то проблемы. Вместе они выглядели, как самая счастливая женатая пара, которую он только мог себе представить. Они были достаточно безумны друг для друга, обоюдно и бесповоротно влюблены, обладали схожей добротой к миру и, в общем, дополняли друг друга, как бисквит и крем, как огурец и помидор, как одеяло и подушка. Гарри буквально не мог вообразить, кто ещё мог бы завладеть их вниманием, если бы они не сблизились однажды? Джинни поморщилась, но постаралась придать голосу тихой мягкости. Гарри знал, что она делала так, когда хотела успокоить саму себя, чтобы не выйти за рамки разумного. – Мы поругались. Точнее, поругалась я, а она просто взяла, собрала Элвиса, отвезла его к моим родителям и уехала жаловаться Рону и Гермионе. Осталась у них на ночь, ещё бы! И знаешь, как обычно, с таким пофигистичным видом, будто ее жена не… Будто я не значу ничего. Ты ведь знаешь, какая она. Деловая! Деловая совунья, вот, кто. Наденет свои джинсы и эти ужасные кожаные сапоги, закинет сумку на плечо, а лицо – оно вообще не её как будто становится. Не… Знаешь, не мечтательное, тихое. А сучье! И не нужна я ей в такие моменты, и вообще не нужна, – вздохнув, Джинни прикрыла глаза. – Почему так? Гарри осторожно перекатил слова на языке, выпуская их в воздух с медленной деликатностью: – Ты знаешь, что это неправда. Ты значишь для неё всё. Ты и Элвис. Ты, Элвис и она, вы вместе, – Гарри обдумал эту мысль и кивнул. – Любой видит, как она тебя любит. Джинни мотнула головой, начиная вновь сердиться. – Она всё никак не простит мне этот дурацкий поцелуй с Панси Паркинсон. Припоминает, когда ей выгодно. Гарри фыркнул. Он отлично помнил ту вечеринку в честь Рождества в две тысячи втором. Много текилы, много летающих лимонов с солью, много неона. Это было так давно, так весело и так несерьезно. Они были совсем молоды, во многом разрушены, и каждый искал свои пути как мог. – Ты шутишь? Луна никогда бы не стала ревновать к таким глупостям. Луна и ревность… Что ж, если человек верил в мозгошмыгов и нарглов, он смог бы уверовать и в это. Но Гарри не был тем человеком. Он верил в силу виски, в доброту, наверное, и в то, что сон лечил любые невзгоды лучше психотерапии. – Вы все так говорите. Ты знаешь, на маньяков тоже никто не думал, что они маньяки, пока это не вскрылось, – Джинни снова нахмурилась и грубыми движениями потерла лицо. – В общем, веришь ты или нет, это неважно. Факт остается фактом: она ревнует, а теперь обижается на то, что я собираюсь вернуться к Гарпиям. Видите ли, Панси Паркинсон будет работать весь следующий сезон комментаторкой матчей. И… ну ты знаешь, – Джинни сделала неопределенный жест при помощи пальцев и языка. Гарри постарался проигнорировать те неприличные значения, которые ему были известны о подобном. – Мне кажется, вы просто немного чокнулись в этом вашем декрете. По телику говорили, что все чокаются в декрете, я бы так точно сошел с ума. Джинни засмеялась и толкнула Гарри в плечо, тут же укладываясь туда лицом. – Ты уже сумасшедший, дети тебе для этого ни к чему. Но вообще-то мне не легче от того, что мы чокнулись, Гарри. Я хочу вернуться в спорт, а старая глупая ревность не дает ей покоя. Я не могу просто сидеть дома и ухаживать за ребенком, нам нужны деньги, а мне нужны признание и карьера. И полеты, Гарри, полеты! Я так скучаю по этому чувству. Сам Гарри почти прекратил летать после случая в Выручай-комнате во время войны, но всё же он не настолько был лишен эмпатии, чтобы не разделить тоску Джинни по чему-то настолько отчаянно любимому. – Мне жаль. Но я не знаю, какой совет тебе дать. Посмотри, я буквально самая безнадежная одинокая жопа в Лондоне. Мои советы могут только навредить. Джинни засмеялась, вытягиваясь и подставляясь ветерку, как кошка. – Но ты хотя бы можешь заниматься, чем тебе нравится, без чувства вины и борьбы. – А у тебя хотя бы есть регулярный секс. – Нашел чему радоваться. А у тебя хотя бы есть время праздно дрочить и ничего не делать. Или делать какие-то малости и дрочить во время дел. – О Мерлин… Ты гадкая. Теперь я понимаю, почему мы развелись. – Спасибо тебе за это, кстати. – Да иди ты!

***

Вернулся домой Гарри, несмотря на этот странный разговор, в приподнятом настроении. Он накачался травяным чаем, помог устранить погром, который развела Джинни в приступе истерики, и уверовал в судьбу, карму, счастье и прочие вещи, в которых люди искали наслаждение. Просто потому что дружба радостно и щедро делилась этими дарами, даже если она была причудливой и непростой. Особенно, если она была причудливой и непростой. Ценность всего возрастала в разы. После нескольких литров чая и нескольких же сигарет Гарри приложил все возможные усилия, чтобы дать Джинни окончательно успокоиться. Они обсудили, насколько может помочь романтичный ужин при свечах и умасливание Луны новыми сережками в виде лампочек. И даже несмотря на удручающие истины, которые ему открыла Джинни среди колокольчиков и ночи, он подумал, что раз у таких прекрасных и идеальных Джинни и Луны есть проблемы, значит, это свойственно всем. И значит, у него есть шанс заслужить прощение Драко и вернуть хотя бы то шаткое приятельство, которое у них успело зародиться.

***

Драко опрокинул в себя рюмку красного чая и по-волчьи улыбнулся, глядя Гермионе прямо в глаза. – О… Драко, позволь напомнить, что это не чайный шот! Это чай на турецкий манер. Чайная церемония, если хочешь. – Да знаю я, знаю. Просто хотел получить немного наслаждения от твоего обалдевшего лица. Гермиона сердито фыркнула и поклялась себе невзначай уколоть Драко вилкой при первой же возможности. – Так и что дальше? Коттедж «Оттери-Хиллс», небольшой светлый домик в пригороде Лондона, нечасто принимал гостей. Обычно все они разрозненно собирались то в «Пчёльне», то в «Норе», то на «Гриммо». Но в этом даже был свой шарм – набеги друзей имели ключевое значение! Луна сидела на стуле, поджав стройные ноги в колготках. Она очень редко выходила из себя, и это был как раз такой случай. Отбросив волны светлых волос от лица и хмуро покрутив кусочек чесночного хлеба с зеленым маслом, который Рон испек буквально пару часов назад, Луна тихо произнесла: – Она сказала, что хочет вернуться к Гарпиям. В ближайшее время. Рон кивнул, снимая с плиты кастрюлю с томатным супом, от которого исходил такой манящий аромат, что можно было бы забыть обо всех бедах при желании. Густой, наваристый и сладкий-сладкий, как сама шкурка помидора, согретая солнцем. – Это справедливо, уже время подходит. Там её никто не будет ждать вечно, ты же знаешь. Желающих придурков – толпа. Если она хочет продолжать карьеру, сейчас самое время, – Рон облизнул поварешку и улыбнулся себе под нос, радуясь, что Гермиона не заметила этого движения. Она, как типичная Гермиона, не сильно одобряла подобные вещи. Луна поджала губы и посмотрела в свою тарелку, где горошинки лежали на манер кругов. И когда Драко успел добраться до её еды? Он все раскладывал кругами и ровными линиями. Пытался навести порядок не только в голове, но и вокруг. – Я против. Вздохнув, Луна отпила из бокала с соком и повторила больше самой себе: – Всегда была против. Гермиона задумчиво покосилась на Рона, тщательно игнорируя непристойности, которые он вытворял с поварешкой. – Но что за причина? Луна замолчала, обдумывая мысль, а после выдала, словно эти слова разрывали ее рот каждую секунду с тех пор, как она пришла: – В Панси Паркинсон, конечно. Я помню, как они целовались на рождественском ужине. Рон цыкнул. – Гнома тебе на язык, это было так давно, вы ведь еще даже не встречались. Луна упрямо повторила: – Я просто боюсь потерять ее. Панси вскружит ей голову, а я останусь одна с Элвисом. Мы останемся одни. – Джинни никогда так не поступит. Они вступили в перепалку, где Гермиона разрывалась, пытаясь найти аргументы для обеих сторон, где Рон расстроенно вздыхал, а Луна всё больше раздражалась. Драко тихо выскользнул из-за стола, отходя на задний двор, сверкающий фигурными кустами и дорожками из яркого щебеня. Люди думали, что в мире существовали такие идеальные персоны, как Луна Лавгуд. Безмятежные, флегматичные чудеса, никогда ни о чем переживающие. Не берущие в голову! Но вот она, умная чудесная Луна, сидела в помятом домашнем платье и жаловалась на свою не самую обоснованную ревность. Боялась остаться одна. Фыркала и препиралась, спорила. И что Драко тогда мог вообще желать от такого человека, как Гарри Поттер? Если даже лучшие из них совершали промахи.

***

Гарри промаялся с альбомом ещё несколько долгих мучительных дней, но теперь всё подошло к концу, и он был полон надежд, что трудился не зря. Он надел свою лучшую тёмную водолазку с розовой окантовкой у V-образного выреза и принялся волнительно околачиваться у дома Драко, нарезая круги туда-сюда. Гарри не знал, не знал, не знал, что стоило сказать, что стоило сделать, мог ли он вообще претендовать на что-либо. Но сердце билось в груди как сошедший с ума маятник, и Гарри не оставалось ничего, кроме как плюнуть на всё и начать подниматься по лестнице, так, как это много раз делал сам Драко – с регулярными остановками в пролетах и вздохами. Это не было попыткой сыграть в насмешку, это был путь, который Гарри должен был прочувствовать. Чтобы окончательно понять. Он остановился на третьем этаже и решил, что переживать маленькую безумную истерику будет всяко безопаснее подальше от Драко. Сигаретная вонь, застывшие слюни на полу и немного песка. Подоконник подъезда тоже был заляпан всякими гадостями – белые разводы, пепел и море крошек. Гарри постарался, как мог, очистить пространство и положил на него альбом, подставляя страницы вечернему свету, который мрачными отбликами скользил через мутное стекло окна. На обложке, оформленной серой краской в лучших мечтаниях отпетых интровертов, темнели печатные буквы: «Мрачные сердца (в ожидании грозы)». Гарри не был уверен, но очень надеялся, что Драко поймет. Посмотрит, увидит, почувствует. И поймёт. Никто не был виноват. Это мрачные сердца внутри тяжело бились в ожидании дождя, грозы и горестей. Это они заставляли принимать их неправильные решения и идти неправильным путями. За эти дни Гарри очень хорошо постиг концепцию отделения собственного «я» от своего травмированного сердца. Вздыхая, он перевернул лист. Первая страница была простой и представляла собой умиротворяющую картинку, где все котята (и ещё живой Фрай) сидели вместе, уставившись глазками-стразиками вперед. Сзади Гарри изобразил полупрозрачный розоватый фон, и также кусочки рыбы и горошка, который котята ловко выкрадывали из его кухни. Картинка была по большей мере статичной, но слегка дышала за счет деликатных всполохов магии. На второй странице Гарри нарисовал голову Драко: лицо пряталось за границами листа, и лишь маленькая часть скулы проявлялась, когда Драко за кадром улыбался. В его волосах блестели азиатские палочки для еды, и он просто тряс головой туда-сюда, пуская пряди в состояние легкого подрагивания. На следующем листе были нарисованы пуговицы с комбинезона Джинни и узловатые сухие пальцы, крутящие эти пуговицы туда-сюда. А ещё Драко, сидящий на коленях среди игрушек и нотных грамот. Заколки из камней на весь лист, сверкающие и манящие. Шут с открытым в зевке ртом и Драко, держащий его на вытянутых руках, словно какую-то подушку. Драко в проходах дверей с пакетами, полными еды. Мрачное небо и капли дождя и града на земле, и темные ботинки. Креманка с ванильным подтаявшим мороженым. Полуразмытый силуэт Драко в темном коридоре Джинни и Луны, спешащий скрыться за границей листа, оформленной кровавыми каплями. Лист с его руками, бродящими по клавишам фортепиано. Лист с его глазом, прищуренном в неодобрении. Лист, где во взрыве цветов была изображена косая ухмылка на один бок и краснота подбородка после поцелуев. – Любуешься видами? Гарри вздрогнул и обернулся. Малфой стоял прямо за ним – на расстоянии какого-то жалкого метра. Облаченный в белую полураспахнутую рубаху, мягкие темные домашние брюки и с кривоватой самокруткой среди всё тех же обветренных губ – с ее кончика свисали волнистые кусочки табака. Вокруг было грязно и омрачающе тихо, но Гарри всё равно сделал пару быстрых морганий глазами – хотелось запомнить этот момент. Может быть, он попробует нарисовать Драко ещё раз. – Я не сталкерю тебя, если ты об этом. Малфой усмехнулся и зажег самокрутку палочкой. – Естественно. Просто тусуешься в моем доме. Всего на этаж ниже моей квартиры. Гуляешь? Он выпустил колечко дыма в потолок и покачал головой. – Я не дурак, Поттер, что бы ты там ни напридумывал в своей красивой голове. Слишком много всего, ты знаешь. – А ты сам почему пришел сюда? Мог бы курить на своём пролете. Гарри знал, что не должен был вестись на это. Не должен был вступать в споры. Он ведь пришел мириться, пришел попросить прощения, не словами, но через свое сердце, вылитое красками и магией на бумаге. И всё же это было выше его сил – сдерживаться, когда Малфой стоял здесь вразвалочку, и его лицо не выражало ничего, кроме скуки и легкого флера претензии. Гарри не желал ему страданий, не теперь, и всё же было до жгучего неприятно, что Малфой не выглядел даже на каплю опечаленным, в то время как Гарри за эти недели буквально слетел с катушек. – Ещё бы я стал объясняться в собственном доме. Гарри сжал зубы и проглотил колючее: «Это не твой дом, и ты полный мудак». Вместо этого он закрыл альбом и протянул его Малфою, силясь удерживать руки в надежном положении, лишенном дрожи. – Я пришел не за этим, я не хочу с тобой ругаться. Я принес это. Тебе. Он протянул альбом вперед. Сердце тут же услужливо сделало пару кувырков в груди за те пять секунд, что Малфой оценивающе смотрел на протянутую руку. В конце концов он кивнул и выбросил окурок в окно, принимая альбом. – Если ты пришел за добавкой, знай, что ничего не будет. Даже не смотря на Гарри, он открыл альбом и принялся его листать, медленно всматриваясь в страницы и щурясь, как от боли. Его светлая кожа походила на обожженную глазурь. Выпирающие остротой ключицы и странная длинная цепочка на шее, уходящая по груди вниз, к животу. В волосах затерялись крошечные заколки в виде бабочек. Сердце Гарри каждую секунду продолжало исполнять болезненные сжатия, которые сладкой истомой разливались во всех конечностях. Драко Малфой был идеален в неидеальности, красив в неприятности и желанен в отторжении. Это не могло быть влюбленностью. Гарри знал, что он не влюблен! Ведь легкое головокружительное очарование не считается. Не могло считаться. Но почему тогда он чувствовал себя так, словно его прострелили сотней заклинаний и пуль? Почему ему хотелось взять руку напротив и поднести к губам? Почему? Драко перелистнул последнюю страницу и прижал альбом к груди, защищаясь им, как щитом. Он выглядел таким уязвимым, словно разом лишился всего оружия, жевал нижнюю губу и смотрел перед собой слишком сосредоточенно. – Это… Недурно. Ты говорил, что не умеешь рисовать. – Ну, я и не умею. – Что ж, тогда считай это за комплимент. Должен ли я тебя поблагодарить? – пальцы Драко потарабанили по обложке. На его лицо вернулась та легкая дымка неуверенной растерянности, которая так нравилась Гарри. Легкая, воздушная и лишенная всякой боли! Красивая, красивая, красивая! От её существования морщинки в уголках рта проявлялись глубже, но и это было по-своему очаровывающе. Гарри медленно выдохнул через нос и подумал, что наделал уже столько полной херни, что ещё некоторая не сможет помешать. – Как насчет благодарственного поцелуя в щеку? Малфой отмахнулся, шлепая его альбомом по рукам. – Мечтай, придурок. – Может быть, тогда пригласишь меня на чай? Посмотрю на Шута. – Поттер, нет. – Как насчет ужина или пары бокалов в каком-нибудь ненавязчивом месте? Малфой облизнул губы и покачался на месте. – Возможно, это может сработать. Он зажал альбом подмышкой и позволил своей острой улыбке проявиться на лице, становясь с её участием самим собой. – Я не прощаю тебя, слышишь? И не собираюсь ничего забывать. Но рисунки котят и моих частей тела – это достаточно хитрый ход. Возможно, даже немного умный. Мне нужно подумать обо всем. – Я и не надеялся на прощение. – Вот и хорошо. Они посмотрели друг на друга, находясь в понимании, что говорить больше нечего. Что ж, следовало уходить – Гарри получил даже больше, чем смел ожидать. Он как раз собирался попрощаться, когда увидел боковым зрением легкое колыхание. Малфой сделал небольшое движение вперед и прикоснулся губами к щеке Гарри. Его губы, сухие и мягкие, едва задели теплую кожу, но Гарри определил этот поцелуй в категорию самых лучших в своей жизни. Секунда, не больше! Легкое столкновение и мурашки на шее, миллиметровое соприкосновение одеждами и мизинец Драко, задевший его большой палец. Всего лишь секунда! Но это было похоже на эйфорию, на Феликс Фелицис в чистом виде, на забвение и счастье, на то, что люди называли душевным оргазмом, возрождением и гонкой за мечтой. Это было похоже на крылья, которые словно появились на лопатках. От Драко пахло чистотой, табаком и немного апельсиновым соком. Капельку хлопком и, возможно, немного кровью. Но это не было важным, и ничто не было, кроме того факта, что его губы оставили мягкий сладостный отпечаток на щеке, который горел, как маленький огонек. Гарри сделал автоматический шаг вперед, с прикрытыми глазами поддаваясь этому чувству, сдаваясь ему всем телом, но Драко уже отклонился и стал подниматься наверх, бережно поглаживая корешок альбома своими странными руками.