Мрачные сердца (в ожидании грозы)

Так рви, рви, сердца не жалей, руби Пусть рекой прольётся хаан моей любви Так рви, рви, только дай коснуться губ, и Без сомнения слова свои и чувства отзови Green Apelsin – Северный ветер

Два часа ночи – отличное время, чтобы позволить себе поддаться небольшой порции самобичевания. Это то самое время, когда мрак ночи плавно перетекает в сторону первых тёплых всполохов утра, и всё кажется чрезмерно драматичным, воодушевляющим, болезненным, внушительным и полным обостренных чувств. Всё становится каким-то с припиской «слишком» – без возможности полумер, без даже лёгкого намека на серое. Мир делится ровно на чёрное и белое, на твёрдое и мягкое, на любовь и ненависть, на боль и нежность. На то, что можно любить, и на то, что любить нельзя ни при каких условиях. Гарри посмотрел на свое отражение абсолютно ясными, полными трезвости глазами и вздохнул, опускаясь на мокрый бортик ванны. Его жизнь превратилась в полный пиздец, а он даже не успел заметить, как это произошло, а главное – в какой момент. Пиздец всегда наступал большими шагами, и он всегда был стихийным и не поддающимся механизмам отслеживания. Возможно, Джинни была права. Он чертовски плохо контролировал свою жизнь, и вот какой результат он получил в итоге. Гарри покачался на месте туда-сюда, чуть не свалился в остывшую ванну, поморщился от того, как влажная ткань прилипла к коже в районе бедер, и, наконец, хмыкнул, позволяя обреченному чувству вырваться из него в этом вздыхающем звуке. Он даже не подозревал, что может издавать такие флегматично-меланхоличные звуки, если честно. Какое слово можно было бы подобрать, чтобы описать его состояние? Хандрил ли он? Определенно, больше чем обычно. Был ли он зол? Что ж, этого ему было не занимать. Был ли он болен? Разбит на части? Ну, нет. Небольшое пугающее невзаимное чувство не было самым кошмарным, что происходило в его жизни, хотя, определенно, оно было достаточно весомым, чтобы позволить Гарри вздыхать больше положенного и нервно дергаться от переизбытка разрозненных мыслей. Гарри был опечален, но с печалью можно справиться – он точно знал, что умел с ней справляться. Хорошо в этом помогали такие вещи, как пенное какао, ужины под викторины по телевизору, виски, глупые драматичные детективы и долгие посиделки с Дебби на пластиковых стульях, когда они могли просто молчать, курить и играть в игру «покажи самое дурацкое заклинание, которому тебя научили на первом/втором курсе». Оказалось, что их учебная программа во времена Хогвартса включала в себя много нелепой чепухи. Кому из них, спрашивается, пригодилось в жизни заклинание «Таранталлегра»? Кто был настолько безумен, чтобы заставлять танцевать окружающих людей против воли? Гарри вздохнул, отмахиваясь. Он испытывал много всякого, но все эти чувства – хандра, злость, печаль, – они были не тем. Они ничего не описывали. И в сухом остатке ничего не значили. Любовь нельзя было описать словами: красный, нежно, жарко, тесно, страшно, грустно, сложно, шатко. Любовь можно было описать словами: пиздец, пиздец, пиздец, пиздец, пиздец, сладостный мучительный пиздец и… Блядь? Гарри был разрушен. Разрушен в каком-то удивительно-новом смысле: он мог функционировать и жить, просто руки словно приделали не к плечам, а мозг отчего-то теперь находился посреди тела, и сердце билось не в груди, а отдавало толчками в спине. И жить было можно, даже таким разрушенным и собранным кривым образом. Конечно можно. Но как? У боли много названий, много форм и ещё больше последствий, к которым, разумеется, нельзя быть готовым. Гарри бессмысленно покачался на месте, снова чуть не падая в воду. Было ли всё это происходящее настоящим? Может, он вообще себе всё придумал, и не существовало ни чувств, ни намеков, ни, соответственно, актов разрушения. Может, он просто уснул, работая в своей мастерской над особенно сложным заказом, и совсем скоро придет Дебби, чтобы разбудить его грозным толчком в лопатку? Всё это становилось слишком мрачным и запутанным, но Гарри всё равно позволил себе с достаточной долей впечатляющего упорства плавать в отвратительном коктейле из боли и какого-то извращенного удовлетворения. Возможно, он даже позволил себе укутаться в флёр оглушительной удушающей тоски, чтобы увязнуть в нём, как в облегающем костюме, который невыгодно подчеркивает все складки, изгибы и текстуру, как его ни надень. Гарри имел все права на эти удушающие чувства, и, если кто-то был не согласен, этот «кто-то» мог бы пойти на хер. У него больше не было ярости. Не было отвращения. Не было липкого жгучего желания вдолбить бледную рожу в ближайшую стену. Не было ревности, которая крутила внутренности, как юла, и не было волнения, от которого сердце радостно подпрыгивало в груди, испуганно и трепетно шепча: «Влюбился! Влюбился! Влюбился! Ты влюбился!» Не было желания объясняться, хватать, драться, добиваться, бороться, бежать, прыгать, доказывать. Нет. Нет. Это было не тем. Всё было не тем. Не тем, что Гарри желал, хоть он и должен был хотеть чего-то подобного, потому что это было бы нормальной реакцией на произошедшее. Было нормальным хотеть вмазать Малфою кулаком, чтобы эта боль стала взаимной. Было нормальным хотеть объясниться. Было нормальным закрыться на все замки и больше никогда не вступать ни в какие виды коммуникации. Но Гарри желал других вещей – менее очевидных для нормальных людей, и всё же весьма очевидных для него. Он желал прикоснуться своими губами к влажным губам Малфоя. Хотел раскрыть их языком и прижаться поплотнее, вдавливая худую острую грудь в себя. Жаждал, чтобы жёсткие пальцы с неровными ногтями опустились ему на загривок и куда-то ниже. Желал близости, теплоты кожи, запаха хлопка и крови, который заполнил бы всё пространство вокруг. Желал, в конце концов, мрачного сердца напротив, которое застыло бы в ожидании грозы. Желал секса – грязного, жесткого и мучительного для души, но настоящего, полного эмоций и отдачи. Никто не был виноват, что в этих губах, руках и кривых болезненных движениях Малфоя вдруг сосредоточился весь смысл мира, весь смысл жизни и всего, что Гарри делал. Весь мир пошатнулся, развалился и собрался обратно, превращаясь во что-то одержимое, сосредоточенное на Драко Малфое. И это было чем-то новым и правильным, органично вписавшимся в странноватый уклад жизни. Словно эта часть всегда присутствовала и влияла на поступки, даже если Гарри этого не осознавал. Поморгав, Гарри с удивлением посмотрел на свою мятую одежду, ощупывая её нелепыми прикосновениями, – что с ним случилось? Он словно возился под одеялом добрый час – влажный, потный и взмыленный. Но, к счастью, это не было следствием страстного секса. Иногда мятая одежда говорила не о страсти, а о том, что человек являлся безалаберным неряхой, вот и всё. Гарри безуспешно попробовал распрямить пару складок на поло и тут же махнул на это рукой. Это были складки от долгого бестолкового нахождения в позе эмбриона, в которую он свернулся, когда вернулся домой один. Складки одиночества. Не складки, которые появляются, когда кто-то напротив удерживает тебя с крепкой силой, полной желания. Это не было проблемой. Не было смысла довольствоваться копиями, когда совсем рядом находился оригинал. Даже если этот оригинал был недоступен, захлопнут и на нем висела вывеска: «Не трогать. Только смотреть». Удивительное дело, что именно Малфой кичился своими происхождением и великолепным вкусом, но, когда всё дошло до дела, он выбрал испить растворимого кофе вместо качественно перемолотых зерен. Гарри позволил глупому разочарованию ещё пару раз кольнуть его во все ключевые органы, а после сбросил эту дурацкую тоску, как ненужный предмет гардероба, и поднялся. Он умылся, натирая щеки до лихорадочного румянца. Почистил зубы. Потеребил щетину, но не стал её трогать. Помыл очки. Закончив, Гарри уверенными шагами двинулся в спальню. Нужно было что-то делать, даже если любые его замыслы являли из себя полную, тотальную херню. Пару секунд Гарри копался на дне тумбочки, резкими движениями отбрасывая всякий хлам, чтобы в конце концов вытянуть на свет небольшую фотокарточку – это был довольно старый снимок, сделанный пару лет назад. На нем он был один. Голубое летнее небо без облачков, рассеянная улыбка и широко открытый рот в форме буквы «О» – это Рон за кадром пытался попасть в него конфетами, а Гермиона фыркала и шумно хохотала, заявляя, что они два безнадежных придурка. Да, Гарри был придурком. Ещё каким. Поэтому он сжал фото покрепче и аппарировал. И в тот момент у него не было даже намека на мысль, что нужно посоветоваться с кем-нибудь, как он делал всегда. С кем-нибудь, кто сказал бы что-то дельное и правильное. С кем-нибудь, кто мог бы остановить его. Но Джинни была права как минимум в одном – он должен был научиться находить пути сам, даже если, в конце концов, они заведут его в кошмарный тупик, из которого не будет выхода.

***

Душный облупленный подъезд встретил его так же, как и в первый раз. С потолка капала какая-то гадость – и, если бы Гарри не имел базовых представлений в области физики, он подумал бы, что это сигаретный осадок собрался в облако и теперь проливался своими вонючими слезами назло ему. Всё было такое же унылое, серое, обшарпанное, как и в прошлый раз. Гарри быстро поднимался вперед, не позволяя себе останавливаться, чтобы повздыхать на тёмных пролетах: вздыхать было поздно. Когда перед ним возникла непримечательная дверь, выполненная из дерева и металла, он не колебался. Скромные колебания и сомнения не дали ему ничего хорошего, а только насыпали в глаза песка и оставили его сердце болтаться в груди на последней тонкой веревочке, которая была готова порваться в любой момент. Сомнения и колебания, скромность и неуверенность никогда не приводили ни к чему хорошему. Они постоянно что-то отнимали, словно вырывали прямо из рук. И в итоге оставалось только смотреть, как кто-то более уверенный получал то, что хотел именно ты. Гарри с силой нажал на звонок в виде маленького птичьего глаза и уставился прямо перед собой. Он больше не собирался сомневаться. Хотя бы не в отношении Драко. – А ты полон энтузиазма, Поттер, – Малфой открыл дверь одной рукой, в другой удерживая раскрытую газету. Если бы Гарри был напряжен хотя бы немного меньше, он бы непременно закатил глаза. Какие дураки читали газеты в этом веке? – Или это следует называть самонадеянным безрассудством, как думаешь? Хотя в твоем случае разница до смешного мала. Гарри молча вошел и огляделся. Он никогда не был здесь по-настоящему, но уже немного знал об устройстве этой маленькой квартиры. Урывками и тайно. Кое-как, и всё же. Из мрачного непримечательного обреталища дом Малфоя преобразовался во что-то до изумления великолепное. Такое, что хотелось потрогать, к чему хотелось прижаться. Всё здесь было сделано со вкусом. Продуманные объемные узоры из светлого дерева на дверях, каменные элементы в нижней кладке, точечное освещение – маленькие тёплые люмосы парили за цветным стеклом в лампах, а узоры на обоях переливались и двигались. Тёмный паркет был вымазан лаком, и Гарри настигло страстное желание его облизать, до того манко он сиял даже при скудном ночном освещении. Они прошли в маленькую гостиную, сглаженную по углам какими-то чарами, которым Гарри не знал название. Здесь располагался в меру уютный, но по большему счету достаточно вычурный диван из черной замши, камин тлел остатками углей, у окна стояло компактное фортепиано, обрамленное серебряными линиями, а в углу на маленьком круглом табурете, обитым бархатом в английскую клетку, спал Шут. – О, и ты тут, – выдохнул Гарри. Шут сонно качнул головой и укрыл глаза кончиком хвоста, продолжая лениво дремать. Ещё одна невечная любовь в копилку Гарри. Он продолжал озираться, окончательно наплевав на все правила приличия, но все эти выглаженная красота и гармоничность не давали поводов для полета фантазии в каком-то компрометирующем смысле. Малфой был в порядке. Его дом, его убранство, то, с какой легкой изящностью он преобразовал свое жилище, говорили об этом ментальном порядке лучше всяких слов. Гарри захотелось пройтись по всему дому медленно, не торопясь. Рассмотреть каждый элемент. Подержать в руках то, что можно было взять. Подумать, что Драко имел в виду, когда выбирал вот этот оттенок бежевого, и какие эмоции испытывал, когда смотрел на результаты своей работы. Хранил ли он какие-то вещи из своей юности? Было ли у него какое-то особенное место, где он любил предаваться флегматичным мечтаниям? В каком кресле он сидел, когда на него нападало вдохновение? Гарри хотелось познакомиться с ним заново. Вот так. Без слов смотреть и трогать. Узнать и понять. Чтобы в конце принять его полностью, пуская его костлявое тело внутрь своей души. Однако такая роскошь была недоступным подарком судьбы. Малфой, наконец, прекратил изображать каменное изваяние и абсолютно не грациозно упал в кресло, поправляя джинсы, съехавшие вниз и держащиеся на одних только тазовых косточках. Он откинул газету на кофейный столик, где стояли немытые чашки и маленькая бутылка розового джина, скорее для создания богемной обстановки, чем для распития. – Насмотрелся? Гарри опустился в кресло напротив и закинул ногу на ногу, стараясь отзеркалить позу. Какие-то британские ученые говорили, что это помогает наладить коннект с собеседником. – Всегда приятно увидеть, как живёт твой приятель. Так ведь мы это называем с тобой, да? Драко ухмыльнулся и покачал ногой, обнажая щиколотку при движении. Гарри приказал себе не смотреть туда – не обращать внимания на бледную кожу, в которую хотелось впиться зубами. Вообще не замечать её. Ослепнуть. – Как потрахался, Поттер? – А ты? – Славно. Я бы даже сказал бурно, если ты понимаешь, о чем я. У меня был хороший референс в голове, – Малфой облизнул свои вечно сухие, все в трещинках губы, бросая на Гарри абсолютно не двусмысленный взгляд. – Красивый, знаешь. Это всегда был Малфой. Тот, кто выводил Гарри из себя одним взмахом своих ресниц. – Чудно. До этого ты говорил, что я ужасно выгляжу. – Времена меняются, как и мнения. Не вижу в этом ничего предосудительного, – Малфой смахнул пряди с лица, продолжая мягко покачиваться на месте. Его плечи слегка ходили туда-сюда, и Гарри мог поклясться, что не было в мире ничего красивее, чем эти острые неровные плечи. – Не сочти меня грубым, хотя мне в общем-то плевать, но за каким хером ты приперся в мой дом в два часа ночи? Не помню, чтобы я тебя приглашал. Гарри покусал губу и достал фотографию из кармана, тут же, не давая себе передумать, протягивая её Малфою. Если он ошибся… Если он всё не понял… Что ж. Лучше не думать, чем это может закончиться для них обоих сегодня. – Я принес кое-что. Вдруг фантазия тебя подведет? Малфой несколько секунд смотрел на фото, слегка прищурившись, пока на его лице не отобразилось понимание, скользящее румянцем от щек к шее. Он отлевитировал снимок на каминную полку и сухо произнес: – Мило, что ты так беспокоишься обо мне. – Скажешь что-то ещё? – Нечего говорить. Думаю, мне пора спать. Завтра рано вставать, сам понимаешь, дела, дела, – Драко смахнул невидимую пылинку с одежды, даже не смотря в его сторону. Теперь не смотря в его сторону. Это было невыносимо. Было невыносимо видеть, как он сидел тут, прямо напротив, на расстоянии пары жалких метров. Сидел с застегнутым сердцем, с запертой душой, делающий вид, что ничего не происходило между ними, что ничего не было и ничего не имело значения. Сердце Гарри сжималось в болезненных приступах тахикардии. Было глупо думать, что он придет сюда и сможет остаться спокойным. Это не работало, просто, блядь, не работало, когда он оказывался рядом с Малфоем. Он не мог себя держать в руках, и ему было плевать, что кто-то назвал бы такое поведение «закатыванием сцены». – Ты устроил ёбаное представление, а теперь тебе нечего говорить? Хорошенькое дело. Малфой мотнул головой и поморщился: – А ты хотел, чтобы мы выпили. Мы выпили, нет? Ты получил от меня всё, что хотел, всё, что я мог тебе дать. И теперь тебе пора проваливать. Даже тебе стоит помнить о своём месте. Гарри рыкнул и резко поднялся, чуть не опрокидывая кресло. Он очень хорошо помнил о своем месте, так хорошо, что его почти тошнило! И он не собирался оставаться на нем – ни в каком случае. Гарри слишком резво поправил сползающие очки и остановился прямо напротив Малфоя, смотря на него сверху вниз. – Не всё. Не всё я получил. Малфой закусил губу и потеребил её зубами до красноты, упорно не давая их взглядам столкнуться. Он смотрел куда-то в сторону – куда угодно, но не на Гарри. На ковер, на подлокотник, на слабый дымок, что исходил от камина. Это было почти ощутимо больно – что он выбирал самую нелепую малость, но не Гарри. – Поттер, ты идиот… Отойди. Но Гарри не собирался отходить. Не сейчас, когда, наконец, Малфой был так рядом, и его зрачки, расширенные и темные, взволнованные, говорили с ним лучше всяких слов. – Я знаю, что тебе это нужно так же, как и мне, Малфой. Скажешь, нет? Гарри грубо вдавил Малфоя в кресло, опускаясь на его сведенные колени, и припал губами к бледному выпирающему из-за волос уху. Пусть Малфой его заколдует или убьет – плевать на это. Пусть сбросит с себя и сломает нос ещё раз – это не сделает хуже. Ничто не будет хуже, если Гарри получит хотя бы одну маленькую возможность. Ощущать его крепкое тело под собой. Чувствовать, как дыхание закручивается в вихре и утыкается в кожу. Осознавать, что стук сердца так близко, что его можно накрыть рукой. – Я думал о тебе. Всё время, блядь, думал. Думал, как я хочу сжать твои руки до боли, прижимая тебя к стене. Как хочу поцеловать твой дурацкий рот, ведь я уже целовал его. Как я буду целовать твою шею. Как ты будешь просить меня. Слышишь? Просить! Потому что тебе тоже нужно это, я знаю. Гарри принялся осыпать шею Драко хаотичными поцелуями, то спускаясь к ключицам, то снова возвращаясь к линии челюсти. Ему было нужно это. Весь он. В любом виде, обличии, состоянии. Малфой тяжело задышал, непроизвольно вскидывая бедра вверх и утыкаясь в ягодицы Гарри своим неожиданным стояком. Он откинул голову назад, ещё больше оголяя шею, и посмотрел Гарри прямо в глаза. Зрачок затопил серость, делая глаза Малфоя практически черными от вожделения, которое никак не вязалось со словами. – Поттер, не надо… Гарри только сильнее навалился на него и начать ерзать, удерживая Драко на месте за руки по бокам. Он высунул кончик языка и стал обводить им ключицы и кадык, почти все время кусаясь и делая кожу до неприличия красной и влажной. Что-то мрачное шевелилось в сердце, хрипло шепча: «Сделай его своим, сделай это сейчас, сделай!» – Я думал, думал, всё время думал. Думал, как ты можешь быть таким? Ты ворвался в мою жизнь, и ты наделал полный пиздец. Я не знаю, что мне теперь делать с ней, но виноват в этом ты один, – руки Гарри задрали футболку Малфоя, со слепой жадностью ощупывая кожу и до боли сжимая ребра. – И я теперь полностью помешался. На тебе. Понимаешь ты это или нет, чертов ублюдок? Он снова коснулся губ Драко, напористо целуя и не давая тому перехватить инициативу. Они только раскрывались в ответ, влажные и мягкие, и Гарри всё глубже падал в этого удивительного человека, который был ему абсолютно ни к чему, но стал против воли единственным, что было нужно по-настоящему. Существовала ли жизнь после смерти? Гарри был готов проверить это. – Гарри, Гарри, – глухой стон вырвался из Драко, прошибая каждую клетку тела раскатистой хрипотой. – Пожалуйста. Гарри оторвался от его рта и посмотрел помутневшим взглядом на лицо Малфоя. Он хотел его в самом безумном смысле – хотел взять, отдаться и просто поглотить до опустошения. – Пожалуйста что? Малфой. Высокий. Нескладный. Надменный. Тихий. Самоуверенный. Хрупкий. Грубый. Просящий. – Сделай что-нибудь. Гарри злобно дернулся на члене Малфоя, обтянутом тканью джинс. Он уже давно был зол, так зол, что перестал различать это состояние. Он положил руку на шею Малфоя и сжал, позволяя пальцам окутать все границы, запомнить все выступы. – Я делаю. Что-нибудь. Малфой освободил руку, зажатую между телами, и с неожиданной силой сжал подбородок Гарри, заставляя его смотреть прямо в глаза. Мрачная серость и суровая зелень. Бледный жемчуг и золото персика. Платина и оникс. – Прошу тебя. Ты знаешь, о чем я. Гарри знал. Конечно, он знал. Как-то так получалось, что он всегда знал, что было в голове у Малфоя. Даже если он отказывался это признавать. Гарри кивнул, поднялся и отошел на один шаг, теперь рассматривая Драко по-настоящему. Задранная футболка, обнажающая впалый живот с редкими волосками, разъехавшиеся в разные стороны колени, волосы, уложенные на один бок. Покрасневший от укусов подбородок и губы, сияющие от влаги. Гарри не думал долго. Он не думал вообще. Он как будто знал, когда шел сюда, чем всё закончится. Как будто не было ни единого шанса, чтобы это закончилось по-другому. Он опустился на колени. Драко выпрямился в кресле, жадно, собственнически смотря на него сверху вниз. – Гарри. – Раздвинь ноги. – Гарри. – Делай, что я говорю. Драко, поколебавшись, развел ноги в сторону и откинулся на спинку кресла. Когда где-то что-то ломается, рушится, взрывами разлетается на куски, где-то что-то должно собраться воедино. Должно что-то родиться, соединиться, стать единым целым. Гарри расстегнул ширинку Малфоя и одним движением вынул стоящий горячий член, который уже сочился от смазки и выглядел так, словно напрашивался на один огромный отсос. – Гарри. – Ты можешь помолчать? Драко закрыл рот. Гарри посмотрел на его член. Он так хотел этого, так долго хотел когда-то, что теперь у него просто сорвало крышу. Он прижался к теплой коже щекой и открыл рот, жадно втягивая головку и облизывая её по всей окружности. Он принялся сосать, не давая ни себе, ни Драко времени, чтобы привыкнуть к ощущениям. Он не собирался играться, хотя и любил это в другое время, не собирался дразнить – у Гарри была одна простая цель: заставить Малфоя кончить, дергаясь в экстазе и выкрикивая его имя. – Говоришь, дрочишь на мои фотографии? – Гарри сжал мошонку, плавно перекатывая яйца в руках. Он хотел разрушить тело Драко так, как тот разрушил его сердце одним своим существованием. Малфой огладил его челюсть и развел ноги ещё шире. Явление порока. Сам дьявол захотел бы отсосать ему на коленях, если бы только дьяволу это было интересно. – Не лучше ли тебе заниматься делом? Мой член буквально у тебя во рту. – А я не заметил. Драко сжал его волосы на затылке и грубо толкнулся вперед, удерживая руками лицо Гарри на месте и не давая ему отстраниться. – Поттер. – Малфой. Пару секунд Малфой смотрел на него, прижимая свой член к губам, словно не мог насытиться этой картиной, словно он хотел запечатать её в памяти. А после принялся трахать его грубыми толчками, издавая эти удивительные глубокие стоны. Он весь раскраснелся, но Гарри не мог его толком разглядеть. Это было слишком больно, потому что Драко держал его за волосы, раз за разом насаживая лицо Гарри на свой член. Он не давал ему оторваться, методично, уверенно вгоняя свой член на всю длину, пачкая губы Гарри смазкой и слюной, и всё время стонал что-то неразборчивое. – Блядь, да, господи… Возьми его глубже. Гарри покорно раскрыл рот и насадился до конца, свободной рукой сжимая мошонку и касаясь согнутой костяшкой подрагивающего и сжимающегося ануса. Он и сам был в шаге от того, чтобы кончить в трусы, как какой-то школьник. Всё это – дом Драко, его влажные крепкие пальцы, удерживающие волосы, его темные глаза, то, как он отзывчиво стонал от каждого движения Гарри, были чем-то, уводящим за грань. Он был на его полу, он был у его ног, он сосал его член, и он чувствовал, как душа Драко стремительно тянется к его, не в силах сопротивляться. Когда член во рту запульсировал, Гарри отстранился на несколько сантиметров и направил его на себя, чуть смыкая губы. – Кончай. И Драко, выгнувшись и зарычав, кончил на губы Гарри, размазывая сперму по лицу пальцами, поглаживая его кожу и продолжая устало перебирать спутанные темные волосы. Гарри кончил тоже.

***

– Ты же понимаешь, что это ничего не значит? – Малфой затянулся поглубже, высовываясь в окно. Гарри ненавидел это. Всё это ненавидел. Все эти моменты. Все эти мысли. Драко тоже ненавидел. Немного. Разве всё не было так просто? Если вы пляшете вокруг друг друга месяцами, а потом трахаетесь, как в последний раз, разве это ничего не значит? – Десять минут назад ты был посговорчивее. Драко ухмыльнулся, сплевывая кусочки табака, прилипшие к языку. – Это потому что мой член был у тебя во рту, и ты не мог со мной спорить. Гарри непроизвольно облизнул губы. – Я серьезно. – Я тоже, Поттер. Это всё ничего не значит. – И как мы это назовем? – Сексуальное напряжение, достигшее своего пика? Малфой прочертил пальцем пару дорожек на холодном месте. – Ты можешь убеждать себя в этом, но также ты знаешь, что это неправда. Всё это – оно больше, – Гарри потер лицо руками, чувствуя, как усталость этого бесконечного дня наваливается на него с бешеной мощью. – Некоторые вещи неизменны, как бы твое львиное сердце ни хотело верить в обратное. Нам нечего друг другу предложить, и я не собираюсь делать всё слишком сложным. – Всё уже и так пиздец как сложно. – Так не будем же делать хуже, ладно? – Малфой закрыл окно и посмотрел на Гарри с абсолютным опустошением на лице. Он словно стал старше на десяток лет, и это его вовсе не красило. – Гарри, я серьезно. Иди домой, отдохни. И не ищи меня, когда тебя достанет зуд в яйцах. Малфой бросил быстрый взгляд на часы и, прежде чем аппарировать, шепнул: – Ты знаешь, где выход, дорогой.