Песня Селинаса

      Ирдал не врал. Когда рыцарь полез в ту же лужу, какая приветствовала их в начале спуска в подземелье, стрелок уже проворно вышагивал по дороге меж домами, стремительно удаляясь от коридоров, наверняка ему порядком надоевших, и высвистывая летящую на него кометой Раю. Ястреб обхватила предплечье Ирдала лапами, похожими на лапы одичавшего дива, и ущипнула пару завивающихся волосков над висками стрелка.       Доска объявлений, у которой Талесин условился встретиться, чтобы забрать маску, одиноко стояла на огромной площади перед храмом Странника и гигантским, всё ещё растущим ясенем. Убывающая луна едва ли доставала до экватора ночного неба. На возвышающуюся перед пустотой застеленных лепестками и листьями плит доску она бросала лучи, застилавшие длинной тенью добрую четверть площади.       Ирдал аккуратно прислонился спиной к раме, сложив руки на груди и устремив взгляд далеко вперёд. Экслибран, чтобы скоротать время, остановился перед затемнённой стороной доски, стараясь рассмотреть привычные ему плакаты, обрывки бумаг, иссечённые и заляпанные разноцветными чернилами таблички и пергаменты.       С удивлением он обнаружил, что их не было.       Пройдя мимо проследившего за ним Ирдала и зайдя к доске с освещённой стороны, он их тоже не обнаружил. Даже плакатов о Тиране. Ни гербов Загрей-ша-Йонэ, ни сложных узоров по кромке, ни привычной надписи «Тут была Финист», какую очень часто рыцарь видел на прочих брусьях, каменных глыбах, целых деревьях с заселявшими их ветви птицами и поджидавших в их корнях не-одичавшими-дивами, служившими такими же досками объявлений, что и та, на которую он смотрел. Рыцарь заметно расстроился, осознав, что ему не почитать ни последних новостей, интерес к которым у него значительно вырос только после отъезда из Дринеи, ни узнать, где и кому могла бы понадобиться его помощь.       Стрелок возникшей ситуации, кажется, обрадовался больше Экслибрана. В этот раз ему не придётся выслушивать сотню вариаций их дальнейшего пути.       Они просидели какое-то время молча, пока Ирдал стоял и думал о своём, а рыцарь сидел рядом и отбивал ногою нетерпеливую дробь. Без дела, сложа руки, ему пребывать в таком спокойствии, зная, что должно произойти нечто важное, было сложно. Поэтому его не успокаивала ни умиротворяющая тишина, ни красота столицы королевства, полностью укрытая ночью и благословленная полным отсутствием огней в окнах.       Талесин так и не появился, и первым надоело ждать Ирдалу.       – Будет он, по-твоему, шастать в такой час?       – Хотелось бы, чтобы шастал, – отозвался подпёрший щёки рыцарь.       Стрелок огляделся больше ради друга, чем ради того, чтобы разглядеть альбиноса, чьё появление в такие сумерки было бы так же заметно, как въезд Экслибрана в особо населённый и особо верящий в рыцарство городок.       Ирдал протянул рыцарю руку:       – Как начнёт светать, так сразу придём.       Было видно, что Экслибран принял это предложение неохотно. Будь он один здесь, он бы прождал до утра прямо на нагретом им этом же самом месте. Но сейчас он был с Ирдалом, а рыцарю больше всего не хотелось, чтобы тот со своей заживающей только-только раной ночевал рядом с ним. Ему и его спине будет слишком неудобно.       Он принял руку стрелка.              В таверне постояльцы успели разойдись за то время, что рыцарь со стрелком спускались в подземелье. Хозяин методично вытирал столы, собрав с них скатерти-гобелены и сложив на барную стойку, чтобы потом их хорошенько сбить на улице. Завидев Ирдала и Экслибрана, он, казалось, нахмурился и хотел было задать им какой-то вопрос. Наверное одни из тех, которые звучат как «Почему вы так поздно пришли?» или «Зачем вы вообще пришли? После одиннадцати двери закрываются, кто не успел, тот спит не на кровати, а на сеновале». Но он только похмурился, отвёл взгляд в сторону, словно забывшись, и успокоился.       Он в охапку брал первую стопку гобеленов как раз тогда, когда друзья поднялись на второй этаж. Экслибран успел заметить, как хозяин выходит через заднюю дверь во двор, где спали лошади.       На двери их комнаты не было иных знаков, кроме как узоров, которые повторялись из раза в раз по всем стенам таверны. И таблички с цифрой два на ручке.       – Кажется, это наша, – глубокомысленно заметил Экслибран, бегло осмотрев другие двери. Рядом с их комнатой висела на круглой ручке точно такая же табличка, но с цифрой один, и подобная ей на противоположной стороне в конце коридора. На остальных ничего не было. Скорее всего, на проверку, остальные двери бы оказались закрыты вовсе, а с их ручек можно было бы собрать пыль комками.       Ирдал выглянул из-за угла.       – Тут есть ванная. И рукомойник. Я…       – Я иду первым, – прервал друга рыцарь и умильно улыбнулся. Стрелок сжал губы и напустил на себя недовольную мину.       И всё же спустя пару минут Экслибран уже стоял перед раковиной и чистым, не запаренным жаром зеркалом. Он не закрыл дверь на замок. Всё равно он зашёл ненадолго.       Рыцарь осторожно расстегнул наплечники и стянул тунику за пояс. Пригляделся к запрятанным в перчатки рукам, повертев их перед собой, словно рассматривая драгоценные кольца на пальцах, и уставился на своё отражение. Он за один только этот день сотню раз видел себя со всякого ракурса, какое только мог придумать и воплотить в поверхности рек и в тех крошечных для него зеркалах из подземелья.       Мерно вдохнув и выдохнув, Экслибран, продолжая смотреть в своё отражение, аккуратно снял фероньерку.       Венок тяжело лёг в ладонь, как если бы рыцарская рука не совсем привыкла к его весу. Снимал он его очень редко. За эти два месяца, можно сказать, почти никогда. Поначалу радость от того, что заветный главный рыцарский атрибут, отличающий ученика от мастера в самом начале грандиозного пути, его опьяняла настолько, что при первой возможности вымыть волосы он отказывался снимать фероньерку вовсе. Но чем больше проходило времени, тем охотнее он её снимал в таких не частых случаях. И то только тогда, когда никто не видел.       Он успел позабыть о том, как выглядит без неё. Без золота венка он выглядел как-то… Слишком просто.       Поморщив нос, Экслибран оглядел себя без фероньерки, пытаясь увидеть в себе то всё рыцарское и геройское, что только могло в нём быть. Как только его угораздило не уродиться голубоглазым блондином с голосом на октаву ниже и музыкальней?       Рыцарь провёл пальцем по щеке, словно пытался стереть не думающие все эти годы уходить веснушки. Он, если бы хотел, мог бы услышать, как с него снисходительно посмеялся, вальяжно развалившись на пышном белом облаке, Машрико далеко-далеко отсюда: от его даров нельзя просто так отказаться. Даже тогда, когда о них не просили. В особенности тогда, когда о них не просили.       Раньше рыцарь, бывший оруженосцем, собирал длинные волосы в хвост, чтобы они не мешали при письме и не тревожили учителей на занятиях. И носил он не сияющие доспехи и тунику, а жилетку с рубашкой и плотные, заправленные в обувь штаны.        Экслибран опустил взор на сверкающую фроньерку. На ней не было ни царапины, что особенно его воодушевляло. На фероньерках никогда не остаётся царапин. Все они переходят рыцарям, чтобы всякому было видно: именно эти люди сделают всё для защиты каждого.       Не опуская венка, рыцарь отцепил от пояса маску.       На ней была вытесана всё та же самая сова. Её выражение не поменялось, только глаза закрылись, опустив тяжёлые веки и образовав на выкрашенном дереве два полумесяца с острыми стрелками по уголкам. Таким позавидовать могли бы сами фрейлины из его родного замка: настолько стрелки были ровными.       Другая сторона маски была гладкой. На ней не было даже прорезей глазниц. Но и подкладки, привычной для масок, не было вовсе тоже.       Тело одичавшего дива всё ещё лежит в подземелье. Дивы не относятся к порождениям Бездны. Пустота их не забирает.       Рыцарь вернул находку на пояс.       В последний раз оглядев себя в зеркале, Экслибран придал собственному лицу самое умиротворённое выражение и, пригладив волосы, водворил фероньерку на её законное место.       На голову будущего лучшего из рыцарей.              Экслибран отворил дверь в комнату. Его тут же встретил чудесный вид: две отдельные кровати, стоящие каждая под увешанными сухими цветами и разрисованными убегающими вдаль лавандовыми полями стенами. Чего ни говори, но даже славные рыцари скучают по мягким постелям. Хотя, спроси кто у Экслибрана прямо сейчас, что он предпочёл бы: твёрдую промёрзлую землю с бесплатным душем из росы поутру или уютную кровать с подушкой, тёплым одеялом и закрывающейся на защёлку дверью, он бы уверенно ответил, что по душе ему больше бьющий в лицо ветер и долгая дорога.       Он бы, если бы у него действительно в эту секунду что-то такое спросили, слегка слукавил. Ради разнообразия и на постели поспать можно. Без удовольствия, ясное дело, ja-ja.       На одной из простецких тумбочек, состоящих из маленького ящичка и просторной ячейки под столешницей, лежали лук и колчан, полуприкрытые небрежно брошенным на них пальто. У другой, стоящей в глубине комнаты, была приставлена глефа, которую Экслибран оставил Ирдалу перед походом в ванную.       Стрелка в комнате не было. Только открытое окно, из которого задувал ночной ветер и драматично трепал неплотные бледно-фиолетовые занавески.       – Ирдал? – негромко позвал рыцарь. Он не мог быть уверен, что, если расслабится и покличет друга своим обычным голосом, он не разбудит немногих постояльцев таверны.       Экслибран прикрыл за собой дверь и прошёл на середину комнаты.       Вид окна падал на соседние крыши, уходящие вдаль поля и неожиданно отчётливо видные треугольники леса на горизонте. Их нельзя было различить, не присмотревшись хорошенько.       Между трубой дома напротив и до лиричности прекрасным небом поднималась бледная струйка дыма.       Впервые за долгое время рыцарь фыркнул. Теперь ясно, где Ирдал.       Как можно тише Экслибран пролез в окно и ступил на наклон крыши. Нога чуть скользнула на гладкой черепице, подошва сапога издала протяжный писк, заставивший рыцаря поджать губы.       Ирдал к нему не обернулся. Даже не наклонил голову. Только отнял от лица трубку и выдохнул кольцо дыма.       – Обычно ты дольше сидишь в ванной.       – Ja, есть такое. – Рыцарь, спустя мгновения, в которые он цеплялся за подоконник, смог-таки выпрямиться, уверенно стоя теперь на крыше. Он ещё помнил, как неудачно спрыгнул с носа лекоруста на кровлю высокого дома. Ему не хотелось и в Загрей-ша-Йонэ висеть на краю и сучить ногами. – Но сегодня у меня нет настрöения.       Экслибран подошёл. Стрелок стряхнул пепел прямо перед собой, и тот маленькими катышками слетел с края черепиц.       – Понимаю. – он усмехнулся. – Я тоже порядком устал.       Ирдал поднял голову.       – Ты наступил мне на хвост.       – О, – произнёс рыцарь, делая шаг назад. Распростёртый на черепице, прямо под лунными лучами так же вальяжно, как если бы он лежал под солнечными, змеёй извивался тонкий хвост с растрёпанной от резкой боли кисточкой на конце. Хвост, который Экслибран непроизвольно сравнивал с хвостами тушканчиков, если бы они вместо пустошей пересекали прыжками леса и вечнозелёные поля, Ирдал рукой придвинул ближе к себе. – Прöсти. Ты не часто его выпускаешь.       – Действительно, – лукаво проговорил Ирдал и насмешливо сверкнул глазами. – Наверное, у меня сегодня такое настроение.       Рыцарь опустился, свесив ноги, рядом со стрелком, снова закурившим. Над ними высоко и безмолвно пролетела Рая. Она даже отбросила невероятных размеров тень прямо на крышу таверны, да так, что показалось, что рядом с ними пробежал неуловимый призрак.       Оба молчали.       Пока Ирдал не выпустил ещё одну струйку дыма и не сказал:       – Говори. Я же вижу, что ты хочешь.       Экслибран повернулся к стрелку.       – Что прöизошло с «одной затяжкой в месяц»?       – Даже не знаю. – Ирдал растопырил пальцы, проведя ими по воздуху. – Чудо!       – Ирдал.       – Да ладно тебе. Я всего лишь пристрастный к табаку несчастный маленький человек. У меня должны быть минусы, чтобы оправдать имеющиеся в достатке плюсы.       Рыцарь вскинул брови, и от одного вида его выражения лица стрелок развеселился.       – Ещё раз ладно. – Он затянулся. – Мне стало немного тяжелее жить без своего маленького хобби. Так сойдёт?       – Нет, – медленно проговорил рыцарь.       Ирдал пожал плечами:       – Какая жалость. Ты хочешь попробовать?       – Нет.       – Какая жалость, – хмыкнул стрелок, – что мне больше достанется.       По виду трубки Экслибран сразу определил, что эта трубка не Ирдала. Тот вечно находил способы и идеи того, как разбить или искалечить свою, а потому попеременно одалживал… Как его отец её называл? Люльку?       Не раз и не два рыцарь, приходя проведать или оторвать от повседневных забот друга, находил того стоящим под козырьком сарая вместе с отцом, где они менялись трубкой последнего. Именно её сейчас в руках держал Ирдал.       Рыцарь не мог догадаться и даже предположить, действительно ли отец стрелка добровольно или даже принудительно отдал её сыну, но знал наверняка: обратно он её уже не получит ни в каком виде.       Ирдал свесил ногу с крыши, и кончик его хвоста упал следом. Вообще у отца Ирдала тоже есть хвост. И у матери. И у братьев и сестёр. У всех прочих родственников. Если бы только рыцарь не был так близко знаком со всех их семейством, они бы и дальше при нём делали вид, что такой особенности, какая в роду всех примов чужаками воспринимается как мифологическое чудо света, невиданное никем, а потому не существующее, у них не имеется. Экслибран бы при другом развитии событий об этом спокойно мог не знать, как бы часто не встречался и не виделся с Грейсервалами.       Стрелок так расслаблялся только в крайних случаях.       Сегодня, в самом деле, у всех особенное настроение.       И у рыцаря на языке вертелся один из таких вопросов, какие трудно задать по абсолютно непонятной причине. Но не задать невозможно: атмосфера обязывает сказать нечто, из-за чего потом можно жалеть хоть годами только потому, что вопрос действительно прозвучал.       – Ирдал? – всё же рискнул Экслибран, едва не морщась от того, что он хотел сказать.       – М?       – Тогда, в лесу… – Рыцарь искренне и тревожно пытался подобрать нужные слова. Осознав это, на него поглядел Ирдал, слегка стучавший прикусом по зубам в ожидании. – Когда мы говорили о Коуле и я об этом в итоге забыл и всё прöчее. – Стрелок закивал, словно соглашаясь с брошенным на него выразительным взглядом. – Что я тогда говорил?       Ирдал прижал к груди колено и обхватил его рукой. Такая поза обычно у него означала, что разговор будет долгим и серьёзным.       – А что ты помнишь?       Экслибран крепко задумался.       – Мы тогда смотрели на карту, – эта часть обоих заставила скривиться, как от той же боли, какую испытал стрелок, когда рыцарь наступил ему на хвост, – и рäссуждали о том, что Коул был в Мари`кьяри. И что его давно не было слышно.       – Люди имеют привычку пропадать, когда далеко уходят, – заметил Ирдал. – Или когда они слишком заняты.       Рыцарь встрепенулся:       – Так ты думаешь, что с ним всё в порядке?       Ирдал красноречиво покосился на вмиг покрасневшего Экслибрана и улыбнулся.       – Я уверен, что с таким человеком, как Коул, произошло ровным счётом ничего. Он такой же балагур, как и ты, Экслибран. Или, если быть точнее, ты такой же балагур, как и он. И то тебе до него, как, – стрелок махнул рукой в небо, – луны. Воистину: великий человек этот Коул. Суметь так вовремя собрать монатки и пропасть с карт именно тогда, когда его хотели нарекать в рыцари. Для этого нужен талант.       – Или ужасная неудача, – вставил рыцарь.       – Это как посмотреть. Произошедшее я интерпретирую как прекрасное стечение обстоятельств. У Коула не было ни шанса стать таким рыцарем, каким ты являешься уже сейчас.       Экслибран покачал головой, сознавая, что со стороны выглядит, наверное, как ребёнок, которому запретили валяться в луже под ливнем с грозой. Но он не мог противиться тому, что настойчиво нашёптывало ему скорее сердце, чем разум. Рыцаря и его попытки пораскинуть мозгами вообще часто заглушала именно эта часть тела.       – Если бы у Коула была возможность, он бы уже был самым великим из рыцарей, – возразил наконец Экслибран, пока Ирдал из-под полуприкрытых век наблюдал за ним и закуривал трубку. – У него было абсолютно всё для этого. Отвага, сила, доблесть, великодушие и честь. Он всевозможные добрöдетели собрäл бы как боевые шрäмы, если бы только захотел. Он был лучшим буквально во всём. Ирдал, он умеет срäжаться ятаганом! Ни у кого не было такого оружия, как у него, и ни у кого никогда не будет такого умения, как у Коула. Он был бы блестящим рыцарем.       Ирдал выпустил дым в сторону.       – Ты прав, – внезапно сказал он. – Он бы собрал все ваши добродетели. И самым первым из них было бы благоразумие. Благоразумие человека, который знает, когда стоит закончить то, что не стоит даже начинать.       – Первой его добрöдетелью была бы независимость, – возразил Экслибран, убирая упавшие на лицо пряди, рукой проводя по волосам. – Он не зависел от чужого мнения ни до, ни после, если бы это «после» существовало. Даже если бы его принял хоть Вечный, хоть Древний.       Стрелок с секунду молча смотрел на рыцаря, а потом отозвался на его слова до того внезапным смехом, что Экслибран вцепился в край крыши, чтобы не свалиться.       – Независимость? Экслибран, Коул не был независим очень многие и многие годы. И он, скорее всего, не независим до сих пор.       – О чём ты?       – Экслибран, Коул потерял любую независимость в тот самый день, когда решил назвать тебя своим братом. – Ирдал перехватил взгляд рыцаря. – Когда все за ним этот факт повторили, ему некуда больше было деваться. Он стал тебе братом, хотя и был старше на добрый десяток, и походили вы друг на друга только общими вспышками маниакального фанатизма. И был отличным братом настолько, насколько Коул мог себе позволить это.       Экслибран задумался. Ирдал вздохнул, и на этот раз не выпустил ни колечка дыма.       – Кто знает? – продолжал он уже спокойнее и медленней. – Может, если бы он вернулся в Дринею, он бы, ко всему прочему, навлёк кучу проблемы на тебя.       Стрелок замолчал. Рыцарю слышно было то, как он опять постучал по зубам прикусом трубки. Она уже порядком потускнела, и всё, что в ней было, больше не дымило.       – Я не знаю, почему Коул уехал. И тем более не знаю, почему он не появился спустя столько лет. Но я знаю… – Когда Экслибран вновь посмотрел на Ирдала, тот, чуть запрокинув голову, следил за ленивым полётом Раи. В лунном свете родовые отметки стрелка особенно чётко выделялись на его лице. По краям рисунков тёмный ликий чуть отсвечивал серебряным. – … Что, окажись я на его месте, я бы ни за что не вернулся. Если бы это значило навлечь опасность на тех, кого я называю братьями и сёстрами, я бы не вернулся, даже если бы мой дом стал последней гаванью, где я смогу спастись от любой несусветной опасности.       Ирдал чиркнул спичкой по подошве ботинка и поднёс огонёк, прикрывая его ладонью, к трубке. Затянувшись, он покачал рукой, сбивая огонь.       – Вот о чём мы говорили тогда в лесу, – закончил он.       Первое, что пришло на ум Экслибрана, было «Неудивительно, что я это забыл. Это настолько пессимистично, что я с удовольствием стёр бы себе память об этом заново». Ясное дело, что он, превозмогая себя, промолчал, и мысли свои не выдал. Тем более, что он не был уверен, что произнесёт слово «пессимистично» правильно.       Ему претила одна только мысль о том, что он может быть одной из тех преград, что мешают Коулу хотя бы заглянуть в Дринею. И тем ужаснее эта мысль была оттого, что у того в Объединении остались родные мать и отец, которых навестить следовало бы.       Рыцарь не думал о том, что ради их блага Коул также может обходить Дринею десятой дорогой. Теперь он думал только о том, что он долгое время был помехой. Но теперь-то он сам уехал непонятно куда искать славы, верно?       Ирдал положил руку ему на плечо.       – Я не привык к тому, что ты так долго молчишь. Скажи что-нибудь. А то мне скучно.       Стрелок улыбался, и от этого Экслибрану стало легче.       – Ты прäвда думаешь, что я хорöший рыцарь? – со всей присущей ему наивностью спросил Экслибран.       Ирдал вмиг посерьёзнел, и тогда рыцарь посмотрел на него ещё жалобней, чем до этого. Но это были больше щенячьи выразительные глазки, чем по-настоящему блестящий от сомнений и противоречий взор.       Стрелок вздохнул, и Экслибран выпрямился, готовясь слушать.       – Я правда думаю, что ты… Неплохой рыцарь. – Ирдал хихикнул, глядя на насупившегося друга. – А что? Ты хоть знаешь, кого изображает маска у тебя на поясе, гений?       – Конечно знаю! – Возмутился Экслибран, показывая теперь обеими руками на находку. – Это сова.       Ирдал рассмеялся ещё громче.       – Это маска чёрной сипухи. Неудивительно, что ты не знаешь. Ты, наверное, ещё и не понял, что наш сатир-шматир – это чернобурая лисица, а не волк какой-то или что ты там себе мог навыдумывать. – Стрелок отмахнулся. – Налицо недостаток бгхазовых знаний.       Рыцарь слегка нахмурился. Он так и не понял, почему. Наверное из-за того, что действительно принял фрейра поначалу за волка:       – Я так в жизни не говорил.       – Говорил-говорил. В подземелье говорил.       – Так ты прäвда думаешь, что я «неплохой рыцарь»? – не унимался теперь Экслибран. – И что я смогу стать больше, чем хорöшим?       Ирдал что-то совсем тихо себе пробормотал под нос на этот вопрос рыцаря, что заставило того наклониться к другу ближе. Стрелок, недолго думая, легонько пихнул Экслибрана в нос гладкой чашкой трубки, и рыцарь, к удовольствию Ирдала, не удержавшись, чихнул.       – Экслибран, тебе стоит понимать, что я искренне недолюбливаю всю вашу организацию, – напомнил стрелок. – Она претит всем моим пониманиям мира, его устоев и так далее и тому подобное.       – Я заметил, – произнёс рыцарь, и Ирдал закатил на это глаза.       Внезапно стрелок повернулся к нему всем телом и переложил трубку в другую руку, в то время как освободившейся опёрся о черепицу. Хвост лежал за его спиной, чуть свисая с крыши, и совсем не двигался. Даже кончиком не шевелил. Ирдал никогда не принадлежал к числу тех, чьё настроение можно так легко считать даже по столь очевидной примете, как движение хвоста.       – Правда состоит в том, что я понятия не имею, будешь ли ты плохим, отвратительным или хорошим рыцарем, – сказал Ирдал, и жестом остановил от любых потоков слов Экслибрана. – Я не представляю, что ты будешь делать завтра, послезавтра и через неделю. У тебя совсем нет ни плана, ни идеи. Ты двигаешься по течению таким образом, каким движутся все рыцари. Фатальным. Начиная с того дня, как на тебя водрузили этот кусок цветного металла, ты больше близок к мёртвым, чем к живым.       Стрелок выдохнул.       – Мне плевать абсолютно на всё, что подразумевает твоё рыцарство. С высокой колокольни я плевал на всех Вечных и Древних, которых ты в глаза не видел, и которых ищешь так, будто они решат все твои проблемы. И уж тем более мне всё равно на то, каким рыцарем ты станешь и останешься ли ты им быть вообще.       Плечи Экслибрана поникли.       – Но ведь я рыцарь, – беззащитно произнёс он. – Я им был с самого начала.       – С самого начала, до того, как ты стал прикрываться своим длиннющим титулом, ты был Экслибраном, – резко отрезал Ирдал. И, зажмурившись, добавил уже мягче: – Я знал тебя, как Экслибрана. И я продолжаю видеть тебя, как Экслибрана. Никаких рыцарей.       Экслибран посмотрел вниз, на залитые беспечным туманом улицы. На тень Раи. Мельком взглянул на ещё не светлеющий горизонт, далёкий, как само Объединение с Цитаделью.       – Ты разöчаруешься во мне, когда я стану… Полноценным рыцарем?       Его взволновало то, что Ирдалу пришлось задуматься над этим вопросом. Он будто проследил за траекторией взглядов рыцаря, остановившись только на луне.       – Рыцарство не имеет значения. Во всяком случае для меня. Я в него не верю, – сказал стрелок. – Все бессмертные, какие только есть в Гавани, не стоят того, чтобы их искать. Они стары, как мир. Они сами мало соображают. Я более чем уверен, что половина их, если не вся братия, безумны до того состояния, когда они начинают повторять одно и то же и одну и ту же историю пересказывать по сто раз в день.       Ирдал посмотрел на Экслибрана.       – Я не разочаруюсь в тебе, если бы станешь рыцарем. Будь хоть ты монстром, жрецом, порождением Бездны, перебежчиком и предателем всего мира. Единственное… – Стрелок слабо улыбнулся. – Лишь бы ты всегда оставался Экслибраном.       Рыцарь улыбнулся другу в ответ.       – Я не поменяюсь, – пообещал Экслибран, и Ирдал фыркнул.       – Люди, ко всему прочему, имеют привычку меняться.       – У меня нет такой привычки. У меня из привычек только мытьё рук перед едой, тренирöвки по утрäм и тщательное рäсчёсывание волос.       Когда стрелок начал тихонько трястись от разрывающего его изнутри смеха, Экслибран стал настаивать на своём ещё упорнее:       – Я говорю прäвду! Как минимум по пятьдесят рäз на каждый локон. Больше привычек у меня нет.       – О, Экслибран. – Ирдал потёр глаза, ухмыляясь. – Ты не представляешь, сколько твоё Объединение потеряло, сделав тебя Странствующим рыцарем.       – Видишь, ты и сам это понимаешь! – воскликнул рыцарь, и добавил хитрым тоном, у него, как обычно, выделяющимся на фоне всех прочих тонов, потому что он никогда не был стрелком, умеющим заставить поверить в небылицы, и никогда не был даже вполовину таким же ушлым, как… – Это лишний рäз показывает, что ко мне ты всё-таки испытываешь что-то вроде глубокой симпатии.       Ирдал сделал вид, что поперхнулся дымом, дьявольски закашлявшись и напугав этим до отошедшей краски от лица Экслибрана. Ударив пару раз себя кулаком в грудь, стрелок глубоко вдохнул и выдохнул целое марево дыма в лицо не менее сильно закашлявшегося рыцаря.       – Не говори глупостей, – сложив руки на груди, пока Экслибран боролся за свою жизнь и за право дышать чистым воздухом, сказал Ирдал. – Я испытываю к тебе только презрение.       Стрелок неспешно поднялся на ноги, даже не помогая себе руками, как делал это вчера. С хвостом, выглядывающим из-под длинных полов рубахи, он двигался намного свободнее и легче. Ирдал потушил трубку.       Экслибран как раз закончил покашливать и разгонять перед собой вонючий дым, когда стрелок взъерошил ему волосы на макушке и поднялся вверх по крыше.       – Я в ванную. На замок не закрывайся.       – Это было всего лишь раз! – возразил рыцарь вслед стрелку.       Он услышал, как на краю слуха стрелок ответил «Где раз, там и два» и со скрипом прикрыл за собою дверь.       Экслибран поправил фероньерку, которую слегка задел Ирдал, и положил руки на колени. И счастливо покачал ногами, глядя в ночь.       Всем происходившим он был доволен. У них есть кровати, на которых можно спокойно поспать. Стоять в дозоре даже не надо. Они нашли маску, и уже через пару часов, за которые рыцарь планировал как можно лучше выспаться, он вернёт её Талесину и тот вознаградит его самой лучшей наградой: сказанным на всеобщем «спасибо» или даже дринейским «danke», что будет ещё приятнее. Экслибран в ответ потыкает ножкой в плитку, пошуршит листочками да лепесточками, согласно покивает и до следующего королевства будет ехать довольным, как стая пажей, увидевшая гарцующего на лошади паладина.       Будут ещё ехать неспеша, чтобы спина у Ирдала зажила как надо, и раньше, чем они въедут в новый город. За это время, может, Экслибран даже сумеет выдумать план, по которому сможет выйти на Коула. Если всё может быть так, как говорил стрелок, то и писем от него не могло остаться в пределах Дринеи. Может, даже дальше: их могли перехватить. Но ведь это Коул! Он наверняка оставлял записки, зная, что Экслибран-то однажды выйдет из Объединения блестящим рыцарем. Хоть на тех же досках объявлений, которые в каждом городе, уже посещённом Экслибраном, были исследованы вдоль и поперёк.       Рыцарь улыбался ещё до того, как Рая спустилась к крыше. Она, цепляясь за козырёк над окном, заглянула внутрь комнаты, покрутила клювом и одним глазом уставилась на Экслибрана. Спустя секунду она подлетела к нему, цокая когтями по черепице и задевая ими же полы его туники.       Экслибран подставил ей руку, и ястреб, недовольно на него посматривая, потому что помнила, как сильно на него обижена, коротко укусила его за палец.       Рыцарь поправил перчатку и бесстрашно погладил Раю по холке. Она вжала голову в перья и пух, заурчав поначалу, а потом притворилась, что ей неприятны его глупые нежности, но отойти или увернуться не спешила. Прикрыв глаза, она клацнула клювом.       – Что, мы снова дружим? – спросил у неё тихо Экслибран, пальцем водя теперь по её шее.       Рая исподлобья на него посмотрела.       – Понял, – поспешно отступил рыцарь. – Молчу.       В доказательство того, что ястреб всё ещё не до конца простила провинившегося, хоть сто раз славного рыцаря, она схватила его за выступающий шов перчатки и потянула на себя.       Экслибран не стал ей препятствовать. Он спокойно поглядывал на птицу, пока та, уже начиная крутить клювом и не делать вид, а пытаться стащить рыцарскую перчатку, стала пятиться. Рая раскрыла крылья и пригнула шею, это делая, а когда перчатка полностью сползла с руки Экслибрана, ястреб радостно вскочила на месте, как воробей, и неумело кинула рыцарю перчатку обратно, будто бросая вызов.       Чуть потопав и постучав когтями, Рая протяжно каркнула.       – А теперь мы помирились? – похлопал глазами Экслибран.       Рая на это подбежала, ткнулась лбом о его руку и поклевала маску на поясе.       Ещё одно чудесное стечение обстоятельств. Рыцарь, озарённый снизошедшей к нему птичьей благодатью ровно так же, как и лунным светом, почесал перья ястреба на её спине, пока она рванными маневрами подлетала и отбегала от маски.       Ленту, обмотанную вокруг его ладони, он заметил только тогда, когда Рая заинтересовалась одним её торчащим концом.       Рыцарь поднял руку к белому свету, не совсем понимая, каким образом на ней оказалась незнакомая ему лента. Ярко-жёлтая, с вышитыми на ней плотными и неуклюжими стежками фресками. Похожи на мотивы из храма Машрико.       Посерьёзневший Экслибран быстро стянул перчатку с другой руки, и обнаружил не ней не только алую ленту кёнигин, но и точно такую же, как и прошлую, только бледно-фиолетовую полоску ткани на ладони. На ней были прострочены игольчатые тернии.       Смотря на ленты, рыцарь переводил взгляд с одной ладони на другую, будто в них сокрыт ответ, ему недоступный для осознания умом. Только взором. Но подсказки в лентах не было, а тревожное чувство, заставлявшее Экслибрана всякий раз своего возникновения чувствовать себя до того тошно и ужасно, что он в такие моменты и дни скорее бежал читать или фехтовать, лишь бы только отвлечься, накатывало на него поднимающимися волнами.       Рая насторожилась и оглядела крыши домов вокруг них. Она снова распахнула до этого крепко прижатые к телу крылья, расправляя перья и, казалось, прикрывая ими колени рыцаря настолько, насколько позволяла их длина.       Под лучами вышедшей из-за одинокого светло-серого облака луны ленты заискрились, заставив пульс Экслибрана подпрыгнуть почти до небес. От них в этом ночном свете остались только едва уловимые очертания, показавшие то, как на ладонях у него от ещё вчерашних ран остались только бледные рубцы.       За всем ликованием и триумфальным выдуманным шествием он совсем позабыл о монстре, нависающим над ними так же, как когда-то украденные им же воспоминания.       Одичавший див не мог быть таким существом.       Их провели, и он дал этому случиться.       Дверь в комнате распахнулась, громко ударившись о стену. Экслибран обернулся как раз тогда, когда в окне появился шумно прошагавший по комнате Ирдал. Он был без рубашки и без шейного платка. Шрамы от старого укуса на его плече отчётливо выделялись на ликие отметок.       В руке он сжимал разорванные бинты. И, хотя этого не сразу понял рыцарь, он узнал в их оставшемся целым узле искусно завязанный бант.       Стрелок зло ударил по подоконнику:       – Где она?!       Экслибран собрал все свои силы, что в нём в этом моменте ещё оставались (на худой конец он по ошметкам собрал такую ничтожную вещь, как мужество), и произнёс:       – Я даже не помню, кто она.       Рая неотрывно смотрела на нависающую над окном кровлю. И закричала.