Не поделим

      — Что? — Лиза сонно потёрла глаза, отзываясь на мамин голос, когда та позвала её с кухни. Обычно в такие моменты та закидывала на плечо полотенце и была всецело поглощена готовкой. Однако не сегодня.       Лиза оторвала голову от подушки, замечая полноватую женщину в дверях своей комнаты, смотрящую на неё напряженно. И на кой черт им понадобилось будить её так рано? Выходные только начались, и всё, что Лиза планировала сделать сегодня, — так это хорошенько отоспаться. Но, к большому её сожалению, мама оказалась против такой идеи.       Под пристальный взгляд мамы она приняла сидячее положение, пропуская взъерошенные волосы через пальцы, и лениво выгнула одну бровь, по-прежнему взирая на неё осоловевшими глазами.       — Ну, что, ма? — уже чуть резче повторила она.       — Пойдем, поговорить надо.       Лицо её было измученным донельзя, словно та просидела несколько лет в каком-то подвале без еды, воды и возможности принять душ. Все морщины неизгладимыми полосами исчертили лоб, пухлые щеки заменились довольно впалыми, скулы заметно выделились, когда та попыталась выдавить из себя улыбку, потерпев поражение и нервно заломав пальцы рук, спрятав те в недрах фартука. А глаза… Лиза никогда не видела, чтобы эти насыщенно-карие глаза были настолько тусклыми, почти переходящими в серый. Андрющенко готова была поклясться, что ещё вчера вечером, когда отходила ко сну, мама была полна сил и энергии, а сейчас… Над ней словно постарался энергетический вампир, высосав из неё все жизненные силы. Как, казалось, и желание жить.       — О чём? — вяло уточнила она, всё ещё не до конца проснувшись и плетясь следом за мамой, шаркая ногами по выцветшему паркету.       Но ответа так и не прозвучало.       Из кухни уже пахло поджаренными яйцами, выложенными на тарелку рядом с хлебом, накануне высунутым из тостера. И Лиза втянула побольше воздуха в лёгкие, наслаждаясь этим ароматом. Её дом всегда ассоциировался у неё с уютом.       В ступоре она застыла в дверях, остановившись и для уверенности моргнув ещё пару раз, не доверяя своим глазам. А потом с радостным визгом бросилась папе на шею, повисая на нем, как обезьянка, отрывая ноги от земли, чтобы обхватить теми его талию.        Тот огладил её спину своими широкими ладонями, прежде чем аккуратно спустить на пол, заправив прядь длинных темно-каштановых волос за ухо, и сделать шаг назад, опускаясь обратно на стул. Только сейчас Лиза заметила отпечаток усталости и на его лице, наблюдая, как мучительно тот скользит глазами от одной точки комнаты к другой, иногда зависая на несколько секунд.       — Мы с папой хотели сказать тебе кое-что, — произнесла мама, заставив отца поднять глаза на короткую секунду, чтобы потом буркнуть что-то себе под нос и вновь уткнуться взглядом в столешницу.       — Поэтому он… не уехал? — работая дальнобойщиком, Лизин папа часто был в разъездах, а потому видеть его более, чем раз в пару месяцев, было для Лизы роскошью. Однако не сегодня.       — Я решил… сменить свою деятельность, чтобы чаще бывать дома, — тщательно подбирая слова, отозвался мужчина, посматривая на неё словно настороженно.       Лизе не нравились их затяжные паузы, не нравились выражения лиц. А когда мама попросила её присесть, Лиза и вовсе почувствовала, как ноги её подкосились. Царапнула по полу ножка стула. Она села.       — Я обследовалась у врачей довольно долгое время, — после долгих выдохов, теряющихся в кипении чайника, проговорила мама. — И мне сказали, что… — снова выдох. Мучительный, почти судорожный, словно её грудную клетку стискивало что-то изнутри.       Лиза не понимала, к чему они ведут.       Папа поднялся со своего места, подходя к матери и приобнимая её за плечи, оставляя терпкий поцелуй на оголенном плече. Та лишь стиснула его пальцы покрепче благодарно, зажмуривая глаза и снова выдыхая.       — Сказали, что я больше не смогу… иметь детей. В моем возрасте. Я родила тебя довольно поздно. Плюс ещё восемь лет разбежки, мы ждали… слишком долго, — и на отца глазами ищуще оборачивается, губы поджимая дрожащие, словно тот мог бы договорить за неё.       Лиза знала, что не мог. Её отец был человеком неразговорчивым. Больше всего на свете тот любил проводить время наедине с книгами или газетами, усевшись в своем кресле-качалке, как настоящий старик, ей Богу. Однако сегодня и он подал голос, пересаживаясь ближе к Лизе и смотря ей прямо в глаза.       — Лизонька, — обратился он к ней ласково. Но глаза оставались нетронутыми, в них таилась вся людская печаль, и Лиза не могла понять, куда ведет эта нить разговора.       То, что у неё не будет братика или сестренки, её не огорчило. Она никогда не желала делить родителей с кем бы то ни было. Разве что только лет в шесть, когда становилось совсем скучно, пока мама была на работе, а дом пустовал, оставляя Лизу на собственное попечение. Но сейчас-то ей было целых восемь! За два года много что изменилось в её светлой голове, ещё не затемненной тягостями жизни.       — Мам, — облизнула губы Лиза, вопрошающе поворачиваясь на женщину, замечая, как у той по щеке стекает слеза. Видимо, в отличие от Лизы, желание завести второго ребенка у той было… Губа дрогнула.       — Лизонька, — снова попытался переключить Лизино внимание на себя мужчина, слегка прокашлявшись, чтобы начать говорить, пока женщина за его спиной часто моргала и касалась своих синяков под глазами, чтобы стереть следы своей слабости. — Мы бы очень хотели, чтобы у тебя был брат или сестра. Возможно, твоя ровесница, — ещё прянее проговорил тот, слегка опуская голову, чтобы посмотреть на неё широко распахнутыми глазами.       Теперь Лиза не понимала абсолютно ничего. Её знаний биологии вполне хватало, чтобы сложить два и два, но… Ровесница?       — Ровесница? — уже вслух проговорила непонимающе она.       — Мы хотели бы попробовать взять ребенка из детдома, — ещё больше смягчил голос тот. Лизе показалось, что тот старается сделать из него мягкую перину.       Фраза показалась оглушающей.       А потом рот её забавно округлился, вытягиваясь в четкое «о», когда она наконец уловила смысл фразы.       — Типа благотворительностью хотите заняться? — скорчила гримасу она, уложив локоть на стол. Иначе бы точно свалилась со стула. Слово «благотворительность» она видела пару раз в интернете и, пусть не до конца понимала его значение, была почти уверена, что использовала его правильно.       — Лиз, — укоряюще протянула мама.       — А зачем ещё вам ребенок из детдома? — уже резче выпалила она, заставив папу выпрямить спину, чтобы летящая из её рта слюна его не коснулась.       Наблюдая, как они переглядываются, Лиза поняла всё.       И то, что решение это было уже согласованным. И то, что отступаться они не собираются. И, конечно, что её лишь решили поставить перед фактом, даже не спросив, согласна ли она, хочет ли она вообще видеть абсолютно незнакомого человека в своей семье, делить с ним быт и личное пространство, да своих родителей в конце концов! Краска залила её лицо, когда она надулась от злости, складывая руки на груди.       — А меня вы спросить не хотели? — буркнула она отчаянно. — Мое мнение здесь никого не интересует? — интонация подскочила вверх, голос заметно повысился, когда мама исказилась в лице ещё больше.       — Лизонька, — прошептала она тихо, пытаясь заглянуть ей в глаза, которые та усиленно отводила, скользя бешеным взглядом по стенам. Изучая оборванные в некоторых местах, ближе к потолку, обои, букву М, которую она вывела в углу черным маркером года в четыре, когда ещё ходила в детский садик и ей жутко нравился мальчик по имени Максим.       Присутствия этой новой особы, которую те собирались взять, Лиза в квартире не ощущала. И ощущать не хотела. Потому что это была её квартира. Квартира, в которой она жила годами, росла здесь, слушала сказки на ночь, после чего мама обязательно целовала её в лоб, накрывая одеялом и желая самых сказочных снов, какие только могут присниться ребенку. Всё в этой квартире шептало о том, что здесь росла Лиза — испачканное пастой зеркало в ванной, игрушки, валяющиеся на полу в детской, книги, расставленные как попало, которые мама непременно расставляла по порядку, когда приходила по вечерам прочитать ей сказку. Лиза любила сказки.       — Хватит меня так называть, — озлобленно выпалила она, огрызнувшись.       — Мы бы хотели, чтобы у тебя был человек, готовый подставить тебе плечо в трудную минуту. Чтобы у тебя был друг, на которого ты всегда могла положиться, — с досадой произнесла мама, словно пытаясь уговорить Лизу на тот отчаянный шаг, делать который она была не готова.       — А вы мне зачем? — возмутилась Лиза.       — Ты не всегда можешь поделиться с нами тем, чем могла бы поделиться со своей сестрой, — смягчила тон мама, видя, что Лиза в упор отказывается видеть плюсы такого решения.       — Но я рассказываю вам всё! — её оглушительный крик разлетелся по всей комнате, заставив маму на секунду прикрыть глаза, сдерживая гулко стучащее сердце, готовое вырваться из груди.       — Настанет момент, когда общение с нами станет для тебя… проблематичным, — попытался подобрать нужные слова папа.       — Вовсе нет! Вы же мои родители! — свела брови Лиза.       Может, во многом желание подарить Лизе настоящего друга обосновывалось тем, что ни в садике, ни в школе той не удавалось завести себе ни одного друга, а из школы та возвращалась всегда с синяком под глазом и неловко терла ушибленное плечо, утыкаясь лбом в юбку матери и пряча там горькие слезы. Юбка матери вообще была надежным прибежищем. Как и Лизина квартира. Лиза вообще в большинстве случаев не желала отсюда выходить, поскольку, в отличие от её квартиры, снаружи на каждом шагу её поджидали опасности. Может, именно поэтому лето после первого и после второго класса Лиза провела сидя на диване и читая папины взрослые книжки, иногда даже не понимая, что хочет донести до неё автор. Они были скучными и откровенно неинтересными, однако Лиза всегда перебарывала себя и дочитывала их до конца, то ли чтобы быть ближе к отцу, надеясь обсудить с ним прочитанное, то ли чтобы быть на голову выше остальных в школе.       В целом, именно за это Лизу и не любили сверстники. Она была слишком умна, слишком любила использовать заумные словечки и довольно часто использовала язык по назначению, пока остальные предпочитали засунуть его куда-то в жопу и решать дела кулаками. Лизе доставалось больше всех тумаков.       А потому на следующих каникулах она обещала себе попросить мать записать её в спортивную секцию, связанную с какими-нибудь боевыми искусствами, чтобы себя защитить смогла.       Но отчего-то вместо спортивной секции те неожиданно решили одарить Лизу сестрой, которую Лиза уже отчаянно не любила. Будь та хотя бы её крови, Лиза бы ещё смирилась, проживи та в её доме столько же, сколько Лиза, она бы смирилась, но вот так… Когда Лиза уже такая взрослая, когда уже так привыкла справляться со всем самостоятельно, пока родителей нет дома, когда ей уже целых восемь! Целых восемь лет! Это было выше её понимания…       — Родители не всегда будут рядом с тобой, солнышко, — покачала головой мама на выдохе, шмыгая носом тихонечко.       Сестра тоже, — хотелось выпалить Лизе.       Но она лишь втянула голову в плечи, хмуря брови ещё сильнее, и опустила подбородок на подтянутые к груди колени, насупившись.       Разговор для неё был закончен.       — Ну и как её зовут? — спросила вдруг она, пытаясь съесть ставшие вдруг абсолютно невкусными яйца.       Отчего-то ей казалось, что родители уже точно знают, о ком говорят. Уже, может, знакомы с этой самозванкой, готовой занять Лизино место в доме, потеснив в правах. А потому стала жевать ещё усерднее, когда родители вдруг переглянулись, тяжело вздыхая.       — Кристина, — на выдохе произнесла мать, выпустив Лизе пулю в лоб.       Какое ужасное имя, — подумалось Лизе.       Лиза представила себе ободранное платье, девочку со впалыми щеками на пороге, которую все непременно будут жалеть. Облизала глазами её выдуманные тёмные волосы с колтунами, мысленно выдрав каждый с её тупой, необученной ничему головы. Оглядела выгнутые назад коленки, острые, о которые можно порезаться; худые руки, почти как спички; глаза какие-нибудь серые, тусклые. И фыркнула себе под нос, запивая яичницу чаем. Тост прохрустел на зубах, и Лиза задалась вопросом, а прорезались ли у этой девочки уже коренные зубы? Лиза очень гордилась отчего-то тем, что у неё самой передние зубы и резцы уже давно сменились коренными. Так она чувствовала себя умнее. А ещё чистила их упорно каждое утро и вечер, силясь сохранить белизну. И стоматологов почти не боялась, в отличие от многих её сверстников. А боялась ли эта девочка? И была ли она вообще хоть раз у стоматолога? Зубы её казались Лизе уродливыми и страшно-желтыми.       Чай, который она снова отхлебнула, вновь показался ей невкусным. Лиза пробежалась взглядом по кружкам, пытаясь понять, из какой та собирается пить, когда переселится в их дом.       А может, думалось ей, если она поскорее заведет друзей из класса, родители не станут так её мучить?       Однако, вспоминая насмехающиеся над ней рожи, и ноги, больно прилетающие по корпусу, валяющемуся на земле, отбросила эту идею в сторону, замотав головой едва заметно, пытаясь их оттуда вытряхнуть. Папа говорил, что это очень помогало ему, когда тот пытался избавиться от ненужных мыслей. Лиза попыталась сделать то же самое. Но уже не могла думать ни о чем другом, кроме как о том, как та зайдет в Лизину комнату, оглядывая её очарованным взглядом, как Лизе придется прятать от неё свои игрушки, чтобы та не хватала их своими грязными пальцами.       Где эта девочка будет спать? — подумалось Лизе.       Неужто её родители действительно были способны подселить эту незнакомку к Лизе в комнату?       Лиза была наслышана о детдомовских детях, а потому нервно сглотнула, потому что подобная девочка могла легко приставить ей любой из кухонных ножей к горлу, пока Лиза бы спала. И она решила непременно спрятать все ножи в квартире к её приезду.       Прожевав её имя на языке, Лиза вдруг поняла, что этой выдуманной девочке из её кошмаров имя подходит как нельзя кстати.       Облизнула губы, чувствуя на языке яичный желток.       — И как скоро она к нам… переедет? — подняла вдруг глаза на уставших родителей Лиза.       И теперь вдруг поняла, откуда у тех на лицах такая усталость. Наверняка они уже видели ту девочку, наверняка та уже успела истрепать им все нервы, пока проводила с ними время. В животе поднялась бушующая ревность, поднимающаяся повыше к ребрам, стискивающая их своей крепкой хваткой. Лизе казалось, что ей нужно во что бы то ни стало защитить своих родителей от влияния этой маленькой вампирши.       Больше Лиза не могла думать, будто у той все передние зубы выпали, еще не успев смениться коренными, теперь Лиза считала, что вместо резцов у той есть огромные острые клыки, которыми та, ворвавшись в их квартиру, изорвет их глотки, оставшись здесь навечно.       — Может, через неделю или пару недель, — вымученно растянула губы в улыбке мама. — Мы всё ещё мучаемся с документами, — говорит она.       Раз от этой Кристины, ещё даже не заселившейся в их квартиру, столько проблем, почему они вообще собираются взять её себе? Неужели им одной Лизы мало?       — Когда она… когда она к нам переедет, — понизила голос до шепота Лиза, — вы меня разлюбите? — несмотря на ещё не прозвучавший ответ, она низко склонила голову и почувствовала, как на глазах появляется пелена слез. Она почувствовала себя такой жалкой и никому не нужной, шляющейся по улице, как бездомная собака, на которую все лишь фыркают и нос воротят. А та голодает и мерзнет, пока одна из старушек не смилуется и не бросит ей, дай Бог, косточку какую-нибудь.       Теплая мамина рука очутилась на её макушке, взъерошивая темные пряди.       — Ну что ты! — оставила та терпкий поцелуй на её щеке. — Мы никогда тебя не разлюбим, Лизонька!       Но её слова показались Лизе ложью.       Отчего-то она была уверена, что мама ей врет. Врет нагло и безбожно.       Лиза не любила ложь.