Не поделим

      Лиза чувствовала себя призраком в собственном доме, пока родители становились блеклыми тенями, всё чаще целуя Лизу в макушку перед выходом из дома, прежде чем уехать куда-то вместе, и перекладывая разные бумаги из одной стопки в другую, пока вели тихие обсуждения за кухонным столом и пятидесятой чашкой чая, а то и кофе. Лизе же кофе было нельзя, а потому та отправлялась в кровать, рассматривая вторую деревянную, пока что привезенную без матраса и стоящую у другой стены в ожидании пополнения.       Часто Лиза накрывалась одеялом с головой и переворачивалась на бок, разглядывая деревянные пластины чужой кровати и думая устроить на них батут, чтобы этой Кристине спалось несладко, когда Лиза их все переломает.       С каждым днем в доме становилось всё тише и тише. Порой Лизины, пусть и глупые, может, но всё же вопросы, волновавшие детское сознание, игнорировались до такой степени, что Лизе было проще вжаться в стенку, а потом и вовсе запереться в своей комнате, читая себе на ночь книжку перед сном самостоятельно, так и засыпая с ней в обнимку, потому что с появлением этой неосязаемой Кристины на чтение Лизе сказок перед сном времени не оставалось — всё свободное время те перебирали документы, о чём-то тихо споря и тыкая друг другу пальцами в нужные строки, наливая очередную чашку кофе.       А один раз те и вовсе пошли вместе с ней до школы. И Лизе ничего не оставалось, кроме как низко опустить голову, видя насмешливые взгляды одноклассников, потому что то, насколько было позором, быть приведенным за ручку родителями, не описать словами. Но Лиза упорно молчала, прожевывая свою гордость и плюя на детскую обиду, подогревая тешащуюся этими эмоциями ревность, прорастающую в самой глубине её сердца.       И пусть Лиза знала наверняка, что те вынуждены решать с директором вопросы по поводу Кристины, всё равно чувствовала себя неловко под этими пристальными взглядами сверстников, уже придумывающих очередные злые шутки.       И оказалась права: уже на следующей перемене её учебники оказалась смытыми в унитаз, страницы тетрадей — разорванными, а ручки — разбросанными по всему этажу. И Лиза, хлюпая носом, собирала их, не брезгуя засунуть руку в унитаз, чтобы достать все страницы с размывшимися буквами, чтобы потом дома бережно заклеивать всё скотчем, и обходила весь этаж, то и дело наклоняясь за ручками и наблюдая растянувшиеся на лицах желчные улыбки.       Однако благодарила, что те ограничились лишь этим, а не сверкающим под глазом фингалом, после которого родители стали бы засиживаться на кухне ещё дольше.       Лиза не до конца понимала весь процесс удочерения, но, видя по сонным глазам матери и вечно задумчивому взгляду отца, понимала, что дела идут не то чтобы замечательно. Иногда мама могла насыпать в чай соль вместо сахара или разбить тарелку, случайно задев её локтем, словно намеренно туда поставив, а папа — что-то мямлить себе под нос, засыпая с книгой в руках на кресле.       И Лиза не могла не корить себя, когда желала, чтобы этот процесс длился как можно дольше, а то и вовсе обернулся крахом, хоть и нагнетающая атмосфера в доме действовала ей на нервы. За последнюю неделю Лиза принесла восемь двоек и пять троек, хотя никогда раньше не получала оценки ниже четырех. Дневник после этого она благоразумно прятала под подушкой, думая, что там уж точно его никто не станет искать.       Но, на самом деле, искать бы его не стали, даже если бы тот лежал на столе, привлекая внимание всех своей ярко-розовой обложкой. Лиза обожала розовый. Однако последнее время её мир окрасился в более темные тона, когда оказалось, что до Лизиной учебы маме больше нет абсолютно никакого дела — та была всецело погружена в бумажную волокиту.       А ещё Лизу бесило до ужаса, когда те, держа в руках огромные пакеты, набитые сверху донизу игрушками или яркими платьишками, куда-то собирались вместе, снова целуя Лизу в макушку. Этот поцелуй отдавал предательством. Она чувствовала это в каждой полуулыбке, брошенной ей, когда те выходили за порог с этими чертовыми пакетами, в каждом теплом взгляде, когда мама накладывала ей кашу по утрам, даже не замечая, что Лиза перестала носить школьную форму, хотя раньше одевалась с иголочки каждое божье утро.       Лизе даже порой казалось, что, если бы та в очередной раз явилась домой с фингалом под глазом, те бы даже не обратили внимания, настолько они погрязли в этой рутине. Однако, словно назло, когда Андрющенко донельзя хотелось это проверить, одноклассники резко перестали к ней соваться с кулаками, приняв частое захаживание Лизиных родителей к директору на свой счет.       Эта пятница ничем не отличалась от предыдущих. Однако всё же что-то кардинально поменялось.       Не успела Лиза встать с кровати, как мама заглянула в её комнату с лукавой улыбкой и подошла ближе, потрепав по темно-каштановым волосам и пожелав доброго утра, сказав, что уже сделала несколько бутербродов и Лизин чай, как она любит, с недюжинной долей сахара, уже ожидающий её на столе.       Лиза долго изучала свое отражение в зеркале, вставая на невысокую подставку, чтобы увидеть свое лицо и нормально дотянуться до раковины — для своего возраста Лиза была слишком низкой. Замызганное пастой зеркало посмотрело на неё в ответ, пока Лиза склоняла голову то вправо, то влево, чуть щуря глаза, прежде чем нанести на щетку толстенный слой пасты и провести той по зубам, с каждым движением набирая скорость, словно зубы что-то ей сделали, а та пыталась в ответ стереть десна в кровь вместе с зубами.       Задумалась на секунду, снова сощурившись, а потом выплюнула всю эту жидкость на зеркало, лишь бы эта жижа скрыла её лицо под своим слоем. Мама очень ругалась, когда Лиза оставляла на зеркале хотя бы капли пасты, а потому Лиза уже примерно представляла, как та будет ругаться, когда увидит это чудовищное преступление. Наверняка будет орать так, словно зеркало живое, а Лиза его убила с особой жестокостью.       Но мама, заглянув внутрь на короткую секунду, заметив длительное отсутствие дочери, лишь покачала головой с легкой улыбкой на губах и сказала, что обязательно помоет его позже и чтобы Лиза собиралась быстрее, потому что чай уже начинает остывать.       Лиза перевела на неё недоуменный взгляд.       А где ругань? Где крики?       Вернулась в свою комнату, бросив ленивый взгляд на вешалку с выглаженной школьной формой, приготовленной мамой ещё с вечера, и настойчиво отодвинула её в сторону, желая, чтобы та слилась со стенкой, когда вытащила перепачканную пятнами излюбленную толстовку ярко-розового цвета, где на груди красовалась Хеллоу Кити с ушками, окруженными бисером. А потом напялила зеленые колготки, которые всегда раньше надевала только под болоневые штаны, когда зима была в самом разгаре, натянув поверх них фиолетовые шорты, летние. И сама ужаснулась тому яркому пятну в зеркале, смотревшему на неё мутными карими глазами.       Однако, когда Лиза вошла на кухню, мама оглядела её ошарашенными глазами и подняла бровь в немом вопросе, складывая локти на груди.       — Это у вас сейчас так ходят? — в голосе прозвучало чистейшее сомнение. Однако ругаться себе под нос и ворчать на «ох уж эту моду» не стала. И Лиза снова нахмурилась, приняв серьезный вид и заявив, что сейчас все так ходят, потому что так модно.       Мама не стала спорить.       И это было уже чем-то из ряда фантастики.       Села есть бутерброды под ласковый взгляд матери, обильно кроша на стол и проливая чай себе на толстовку, даже и не думая переодеваться. Тряпка мазнула по столу, мама молчала.       Лиза позавтракала, намеренно оставив дневник на столе, когда пришло время складывать учебники в сумку, когда мама остановилась на пороге, наблюдая за ней с приподнятым настроением.       — Ничего не забыла? — елейно протянула мама.       Лиза лишь пожала плечами, сказав, что сегодня дневник им не нужен и его сказали специально оставить дома. Мама проглотила и это, лишь поспешно согласившись, мол, ну, раз так сказали, пожав плечами, однако раньше бы уже названивала её классному руководителю, уточняя этот вопрос.       Восьмилетний мозг никак не хотел осознавать, в чём дело.       Спокойно приняла поцелуй в макушку, выходя за дверь, оставив школьный рюкзак дома специально, думая, что уже через несколько минут мама выскочит за дверь с визгом, сама вешая его Лизе на плечи. Постояла у двери две минуты, три — всё тихо. Пришлось вернуться самой, неловко проскрипев дверью и ссылаясь на забывчивость, мама лишь одарила её дежурной улыбкой.       На душе стало неспокойно.       Идя в школу в нелепой одежде, уже представляя, что скажут на это её «любимые» одноклассники, на которых Лизе, по правде говоря, чхать хотелось, если это не касалось её напрямую в виде угроз и избиений, Лиза думала о том, что ситуация начала пахнуть горелым.       Если раньше мама бы давно вспылила, а последние две недели — предпочла просто не замечать, то ли правда не замечая, то ли делая вид, то сегодняшнее утро оказалось для Лизы чем-то новеньким — мама упорно продолжала пребывать в хорошем настроении. И Лизу впервые это не радовало. Она чувствовала внутри непонятную тревогу.       Включила телефон, сверившись с датой, медленно выцепляя все ниточки утренних событий.       Замерла на месте, прикрывая глаза от досады и бросая телефон на асфальт — по экрану побежала паутинка трещинок. Сегодня. Её самозванка-сестра Кристина должна приехать сегодня.

***

      Несмотря на то, в чём пришла Лиза в школу, домой возвращалась весьма спокойно, словно эти яркие цвета отпугнули всех вокруг. Кожа чистая, без единого синяка, ребра не ноют, а живот не болит. И Лизе бы радоваться, да только вот под кожей зудит от этого предвкушения, стягивающего колючей проволокой её легкие. Думает о том, что Кристина, наверное, уже дома, и ещё больше не хочет заходить внутрь, думая, что если останется жить на улице, родители даже не заметят — будут всё оставшееся время довольствоваться этой подменой в виде Кристины.       Однако щеки пылали от злости, когда она пыталась представить, как эта девочка выглядит. А что, если та вовсе не такая пугающая и страшная, вовсе не оборванка в каких-то лоскутах? Особенно учитывая то, сколько платьев родители ей завезли, та должна приехать к ним чертовой принцессой с каким-нибудь огромным плюшевым медведем в руках, усыпав остальными игрушками большую часть своей кровати, к которой, кстати говоря, вчера вечером привезли матрас. Новенький, ещё мягкий, словно перина — Лиза проверяла; не то что у самой Лизы, уже почти прохудившийся настолько, что иногда она чувствовала копчиком деревянные доски.       Искусывая губы в кровь, она позвонила в дверной звонок. Подождала несколько минут, понимая, что дверь ей никто открывать не собирается, и достала свою связку ключей из кармана, слыша, как те звенят, когда вставила их в замок, проворачивая два раза и дергая дверную ручку. В квартире, в отличие от её представлений, стояла тишина. Да такая, что Лиза чувствовала её где-то внутри себя, ни разу с таким не сталкиваясь раньше. Нервы гудели от напряжения, пока Лиза ходила по комнатам, заглядывая то в ванную, то в родительскую спальню, то в кухню, то в свою комнату, не находя там ничьего присутствия.       Открыла холодильник, достав оттуда молоко и налив себе целый стакан. Молоко — лучшее успокоительное. Так думала Лиза, закусывая его по обычаю овсяным печеньем. Но сегодня не помогло и это. Губа всё ещё ощутимо подрагивала, пока глаза бегали по углам комнаты, осматривая каждую пылинку, скопившуюся на плинтусе, и каждый волос, лежащий посередине комнаты на полу, почти не выделяющийся.       Навострила уши, услышав за дверью шебуршание, тут же убирая стакан в раковину и оставляя недоеденное печенье вместе с крошками на краю стола, чтобы быстро отряхнуть руки о противно-зеленые колготки и подбежать к двери, когда та наконец открылась.       Лизе было страшно выглядывать из-за этого деревянного щита, пока что скрывающего девочку-самозванку от её глаз. Но в то же время детская пытливость советовала ей сделать шаг вперед, заодно заявив права на свою квартиру и своих родителей. Шептала сложить руки на груди и смерить соплячку презрительным взглядом, чтобы та, вытирая слезы своим новым платьем вместо носового платка, побежала обратно к лифту и смылась из её квартиры.       Но вместо всего этого застыла каменным изваянием на месте, прикладывая недюжинные силы, чтобы самой не рвануть в свою комнату, заперевшись там на все замки. Останавливало только то, что, чтобы добраться до комнаты, нужно было прошмыгнуть через входную дверь…       До этого момента Лиза никогда не считала себя слабачкой. Она была очень храброй и умной не по годам девочкой, однако не сегодня… Сегодня её гулко стучащее в груди сердце бросалось в пятки, стоило ей подумать, что уже через несколько минут её так названная сестра сядет на кровать напротив Лизиной и начнет разбирать свои пожитки.       Дверь открылась шире, когда папа, светясь улыбкой и держа в руках полиэтиленовые пакеты, забитые продуктами до отказа, толкнул дверь спиной, чтобы надавить на задники ботинок и снять их с ног, пнув в сторону.       Лиза увидела белоснежные пряди и крепко зажмурилась, пряча предательские слезы. А потом открыла так широко, моля себя не закрывать их ни при каких условиях, что те заслезились ещё больше.       Девочка, совсем не похожая на монстра, смотрела на неё в ответ. Взгляд у неё был воинственный, и Лиза мысленно сделала два шага назад, врезаясь спиной в бетонную стену и желая слиться с ней воедино. Испуг заклокотал в грудной клетке, щекоча остальные органы.       Не считая нахального взгляда, всё в ней было таким светлым и невинным, что Лизе становилось тошно, потому что, если не вглядываться, Кристину можно было легко принять за чудо-ребенка. Этакого ангела, которому всё сходит с рук, а тот потом вечно сверкает своими голубыми, обращающимися в раскаленную сталь глазами и нагло улыбается, отряхивая ладошки.       Светлые, светлые, как снег зимой, волосы и мечтательно голубые глаза.       Лиза готова была признаться, что видела таких детей лишь на обложках модных журналов, которые та часто читала, покупая в киосках на сдачу, оставшуюся с покупки хлеба, за которым мама Лизу часто отправляла. Там они позировали, складывая руки на груди и широко расставляя ноги, или же изображали прилежную леди, сидя на роскошном стуле с живописной обивкой с выпрямленной спиной.       Однако осанка у этой девочки была не похожа на тех изящных леди с обложки детских модных журналов. Осанка этой девочки больше напоминала позу, из которой удобно встать в боевую стойку, крепко сжав кулаки. А кулаки у этой девчонки, которую Лиза до этого считала соплячкой, оказались как раз-таки сжаты.       Кристина оглядывала её с тем же интересом, читавшимся на дне небесных глаз, однако холод всё же окутывал Лизу с ног до головы, пробирая до мурашек, когда та на неё смотрела.       И, вопреки Лизиным ожиданиям, платья на этом ангеле никакого не было. Лишь темные спортивные штаны и растянутая байка. Неужели Лизины родители возили вещи ещё какому-то ребенку? Лиза бы не хотела, чтобы из её квартиры устроили новый детский дом, заселяя сюда всех отшельников с голубыми глазами и светлыми, как снег, волосами.       — Кристина, это Лиза, наша дочка, о которой мы тебе рассказывали, — обратилась мягко к Кристине мама. Лизе захотелось заявить, что этот любовный тон должен быть адресован только ей, Лизе. Пусть общается с Кристиной тем тоном, которым она Лизу ругает! Им Лиза готова поделиться.       Девочка медлительно поджала губы, понимающе кивнув.       — Лиз, а это Кристина, — повернула голову в её сторону мама.       Взгляд мамин настаивал на том, чтобы Лиза проявила признаки жизни, сделав уже хоть что-нибудь. Не зря же мы обучали тебя дружелюбию, вежливости и прочим основам этикета, где твоё воспитание, Лиз? — шептали её глаза настойчиво.       Лиза вытерла потные ладошки о противно-зеленые колготки и сделала шаг в сторону Кристины, пытаясь найти в себе чертову храбрость или хотя бы её остатки, испарившиеся при виде этой Кристины. Ноги дрожали, Лиза молилась, чтобы те не подвели её в нужный момент, заставив растянуться по полу.       Протянула маленькую ладошку, удостоверившись, что никакого следа влаги там больше нет. Кристина посмотрела на неё недоуменным взглядом, каким смотрят на умственно-отсталых детей, когда те хотят донести свою мысль. Лизе это не понравилось.       Однако через секунду протянула свою ладонь в ответ, сжав Лизину крепкой, жесткой хваткой — Лиза готова была поклясться, что Кристина хотела сломать ей пальцы!       Родители переглянулись с натянутыми улыбками, прежде чем позвать их обеих к столу. Папа первым двинулся в сторону кухни, подняв с пола тяжеленные пакеты. У Лизы сложилось впечатление, что Кристина объест их дом, раз на один только день приезда родители накупили столько же вкусностей, сколько и на Новый год.       — Садись на любое место, — улыбнулась мягко мама, обращаясь к Кристине.       И та медленно подошла к Лизиному стулу, заставив Лизу сорваться со своего места и одернуть его на себя, зыркая на неё недобро и шепча сквозь зубы:       — Любое, кроме этого, — замечая, как мама оборачивается в их сторону, и раздвигая губы в приторную улыбку. Однако уголки по-прежнему предательски дрожали, а руки — и того хуже, пока она сжимала ими стул, всё ещё держа тот на весу.       Стук. Тот опустился, когда Кристина села на соседний, подкладывая ногу под себя, как это делала Лиза. Скулы сжались. Мало того, что та собиралась отобрать у Лизы семью, комнату и квартиру, есть её еду и ходить с ней в один класс, эта девочка ещё и решила забрать у Лизы её позу для еды! Этого Лиза простить ей была не готова.       Глаза гневно сверкнули, когда тарелки опустились перед ними на стол.       — Кристина, сколько тебе сахара класть в чай? — мило поинтересовалась мама. Лиза горделиво вскинула голову — мама уже давно знала, сколько ложек сахара нужно класть Лизе, даже не спрашивая.       — Три, но лучше четыре, — скромно опустила в пол глаза девочка. Лиза заскрежетала зубами.       — Это я пью с четырьмя ложками! — возмутилась она, слегка отъехав на стуле назад и заставив Кристину обернуться в её сторону.       — Лиза! — одновременно шикнули на неё родители, заставив прикусить губу и обиженно засверлить взглядом столешницу.       Чай вдруг показался ей донельзя невкусным, когда она сделала глоток из своей кружки, замечая, как Кристина пьет чай из её старой, которой Лиза уже давно не пользовалась, кажется, ещё лет с пяти. Однако сейчас отчего-то её проняла ностальгия, захотелось вырвать детскую чашку с нарисованным на ней медведем из Кристининых побитых пальцев, — что тоже Лизу малость смущало, особенно то, как усердно Кристина прятала их в рукавах толстовки, — и самой пить из неё, пусть и кружка с Хеллоу Кити, из которой она пила сейчас, была её любимой.       Когда Кристина съела всё под чистую, а мама предложила ей добавки, Лиза уже допила свой чай, видя Кристинино скромное отрицательное качание головой и мамину руку, улегшуюся Кристине на макушку, слегка перебирая светлые пряди. Рот свело от приторной сладости, оставшейся на дне чашки.       — Кристина, я думаю, Лиза покажет тебе вашу комнату. Можешь располагаться, — тепло улыбнулась мама.       Лизу затрясло от злости.       Это была Лизина комната. Лизина! И это «ваше» Лиза усердно не хотела принимать.       Однако со стула послушно встала, задвигая его за собой, смотря, как Кристина, пронзительно глядя на неё, повторяет этот жест, оставаясь мяться возле стола со сцепленными в замок руками.       — Пошли, — буркнула ей Лиза хамовато, двигаясь прямо по коридору, никуда не сворачивая.       В грудной клетке бурлила желчь, которую было просто необходимо куда-то выплеснуть. И, когда дверь комнаты за ними закрылась, Лиза облокотилась на неё спиной, складывая руки на груди. Внутри жгло желание отстоять свою комнату и всю свою собственность.       Руки Кристины скользнули по молнии рюкзака, потянув собачку вниз, и та громко вжикнула, заставив Лизу сморщиться, сдвинув челюсть.       Черная кепка с человеком-пауком вынырнула из рюкзака и взгромоздилась на белую макушку, и Кристина, подцепив ту пальцами, повернула козырек назад, снова поднимая на Лизу глаза.       — Кристина, значит, — протянула Лиза с усмешкой, присаживаясь на свою кровать напротив, заставив матрас пружинить.       — Меня зовут Крис, — отрезала девочка, ничуть не уступая ей в холоде тона. Лизу пробрало мурашками, но она постаралась не выдать себя, лишь нагловато наклонила голову в сторону, оглядывая девочку с головы до ног.       Лиза хотела, чтобы та тоже была испугана предстоящим знакомством и жизнью, как испугана она сама. Лиза хотела, чтобы Кристина, — Лиза упорно отказывалась использовать её краткую форму имени, — поняла, кто в этой семье главный.       — Хорошо, Кристина, — перекривляла её Лиза, заставив ту приподнять светлую густую бровь и ещё больше ужесточить взгляд, играя скулами. — Давай проведем границы территории, — дела должны были решаться сугубо деловым способом. Так всегда учил её папа. «Лучше решить всё мирными переговорами, а не кулаками», — говорил он.       — Границы территории? — усмехнулась Кристина, приподняв верхнюю губу, словно в отвращении.       — Не знаешь, что это такое? Могу одолжить тебе потом толковый словарь, — цокнула языком Лиза. — Так вот. Проведем границы. Ты не будешь заходить на мою часть комнаты, а я — на твою. По рукам?       Кристина угрожающе встала с кровати, намеренно пересекая границу и заходя на Лизину часть, присаживаясь на кровать рядом с Андрющенко и заставляя ту приподнять плечи, словно готовясь защищаться.       — Я буду заходить куда захочу и когда захочу, — чуть сощурила глаза Кристина. — По рукам? — и нахально вздернула бровь.       Дверь скрипнула, мама заглянула внутрь с беспокойной улыбкой, заставив их двоих обернуться на неё со смущенными улыбками. А потом растянула и свои в похожей, бормоча извинения и шепча аккуратное:       — Просто решила проверить. Рада, что вы подружились!       И те, снабдив лица приторно-кислыми минами, радостно закивали ей в ответ, не смея переубеждать.       Когда дверь за ней закрылась, Лиза подняла глаза на Кристину, смотря, как та поправляет кепку в очередной раз, смотря на неё волком.       Развязалась война.