Не поделим

      Голос совсем охрип, вместо ласковых, запомнившихся ещё с детства интонаций Лиза слышала лишь мокроту, скапливающуюся в горле, оседающую на стенках, просящуюся наружу. Лицо осунулось, глаза сильно потускнели, и только волосы искусственного оттенка сохраняли прежний цвет. Мамины руки дрожали, когда она перелистывала страницы, пытаясь прочитать им сказку на ночь. Почти как раньше.       Только прежним больше ничего не было.       Мама спотыкалась, порой уходила в свои мысли, больше не пыталась менять голоса, копируя характеры героев. Больше не пыталась удивить детей своим актерским мастерством. Да и дети ли они были?       Уже нет.       Да и взрослеть приходилось раньше положенного.       В свои пятнадцать Лиза уже знала, что маме нужно подставить стул, когда она начинает кашлять, знала, что иногда мама не в силах стоять у плиты, что иногда её приходится навещать в больнице, что порой они с Кристиной обязаны сами о себе заботиться, не имея другого выхода.       Папа работал больше прежнего, разрываясь между болезнью супруги, детьми и попыткой заработать как можно больше денег, словно чтобы было, чем обеспечивать всё это стадо немощных, собравшихся дома.       В этом доме не осталось радости.       Мама натягивала улыбку как могла, но тремор осел даже в уголках её губ, исказив сияние навеки. Лиза помнила, как та улыбалась раньше, и теперь не могла упорядочить в голове тот хаос, те изменения, что видела сейчас. Кристина же, в отличие от Лизы, словно понимала больше, чем хотелось бы. Всё чаще уходила гулять, когда её помощь была не нужна, чтобы не грузиться чужой болью. Всё реже приглашала к ним Киру, отговаривая Лизу от того, чтобы та звала Вилку.       Теперь, укладываясь вечером по кроватям, они не улыбались друг другу. Каждая отворачивалась к стене, смаргивая горючие слезы и пытаясь понять, почему это выпало именно на их долю. Смотреть, как человек потихоньку доживает свои года, было больно. Ещё больнее было понимать, что они не в силах что-либо исправить.       Старались плакать как можно тише, после того как мама выходила из комнаты, оставив бесполезную в такие годы книгу на верхней полке, до которой теперь едва дотягивалась. Словно уменьшилась в росте.       И хотя слышать этот хрипло-скрипучий голос ощущалось ножом под ребрами, девочки позволяли ей, понимая, что каждый раз может оказаться последним.       Ожидание.       Болезненное. Вялотекущее, порой ускоряющееся, мечтающее сжечь их хрупкий мир до тла.       Лиза хотела бы сказать, что справляется. Но она не справлялась.       Им стоило бы держаться вместе. Чаще проводить время друг с другом, чаще разговаривать, рассказывая, что кроется друг у друга в душе. Но они лишь… отдалялись. Пропасть ширилась. Если Лиза выходила куда-то из дома, то только в школу или встретиться с Вилкой. Если Кристина уходила куда-то, значит шла к Кире. Лиза ненавидела это чувство собственной беспомощности, но ничего не могла поделать. Она не разговаривала о своем страхе ни с кем. Даже с Вилкой.       Просто порой приходила к маме в комнату, присаживаясь у её кровати и держа в своих ладонях сухую кожу руки. Желтоватую, пожухлую. Словно у морщинистой старухи. Точно зная, что мама спит, Лиза позволяла себе выплакать всё, покрывая соленой жидкостью чужую кожу, надеясь, что та впитается, что унесет с собой все болячки. Но болезнь лишь прогрессировала.       Улучшений не было.       А потом их дом избавился от запаха смерти. Мама легла в больницу, под наблюдение врачей. Лиза уже знала, что они не помогут ей. Столько, сколько мама по ним ездила… И сейчас…       Слеза снова скользнула по щеке, и Лиза отвернулась к стене, подтянув одеяло ближе к подбородку, незаметно вытираясь на следующей хриплой фразе.       Когда мама снова отложила книгу на полку, поцеловав каждую из них в лоб и выйдя из комнаты, Лиза всхлипнула громче положенного. Надеялась, что Кристина не слышит. Так сильно надеялась. Ей так не хотелось быть слабой в её глазах.       Но, навострив слух, прислушалась. Тихие два шага. Ровно столько, сколько разделяет их кровати, а после кровать скрипнула под весом второго тела. Кристина легла рядом, боясь коснуться. Просто… легла, соблюдая тишину.       Лиза первая повернулась к ней, уткнувшись носом в девичью грудь. Всхлипнула ещё громче, чтобы после погрузиться в пучину отчаяния, делая Кристинину футболку мокрой насквозь. Грудная клетка Кристины содрогалась в унисон с Лизиными рыданиями. Им обеим было больно. Так страшно больно, что трудно и представить.       Неужели они чем-то заслужили такой участи?       Неужели чем-то накликали беду?       Неужели?

***

      Воспоминания о прошлом, такие четкие картинки, заевшие, словно пластинка, полностью истертые временем, но всё ещё доставляющие боль, выглядели мечтой. Блестящей, манящей, призывающей обернуть время вспять. Успеть провести больше времени, покрепче сжимать материнскую руку, отзываться на каждое «дочка» теплой улыбкой, каждую свободную минуту проводить подле неё. Где была Лиза, когда мама увядала на глазах?       С подругами. С Кристиной. На улице. У бабушки.       Не дома.       Не дома, когда должна была быть там, когда должна была проходить вместе с ней этот, черт возьми, такой сложный период. Но её не было. И сейчас она винила себя за каждую мелочь, которую не успела сделать.       Винила себя, пока папа собирал мамины вещи, перед тем как отвезти её в больницу. Лиза всё ещё помнит его уставшие глаза, мамино бессильное тело на кровати, неспособное даже без болезненных кряхтений перевернуться на другой бок.       Кристина всегда была рядом. Стояла незримой тенью за спиной, словно боялась подойти ближе, словно боялась вмешаться. Лиза больше не позволяла ей ложиться с ней в одну постель. Лиза держала её на расстоянии вытянутой руки, пока крепко сжимала в своей другую — мамину. Возможно, в последний раз. На этот раз уже точно.       Лиза не знала, пустят ли её в больницу или нет. Не знала, захочет ли мама, чтобы Лиза видела её настолько немощной, настолько слабой, настолько пропитанной болезнью, закравшейся в каждую пору кожи, в каждую морщинку, в каждый измученный хрящик. Морщины на лбу разрезали лоб неровными полосами, словно напоминая о её мучениях. И Лизе бы попрощаться, Лизе бы отпустить, но… Пока воспоминания горят в грудной клетке, пока эти картинки манят в бездну мечты, не реальности, она не может. Не может отпустить. Не может выпустить чужую ладонь, не может выдавить из себя последних слов. Даже такое простое «я люблю тебя», которое она не говорила ни Кристине, ни маме, словно опасаясь. Сейчас было самое время. Но Лизе казалось, что если скажет, то это будет выглядеть прощанием. А она не хотела прощаться.       И всё же сумки были собраны. Выставлены на порог. Парик чуть сбился, съехав с макушки, неровно намазанная из-за вечно дрожащих от слабости рук помада на губах выглядела нелепо, когда мама пыталась улыбнуться так, словно происходило что-то хорошее.       Папа улыбался тоже. Едва видно, слабо. Словно пытался поддержать супругу в это непростое время, словно хотел вселить в них всех надежду. Словно обещал: «Потерпите пару дней, и её подлатают», мама же улыбалась так, словно хотела сказать: «Вернусь как новенькая, ещё лучше прежнего». А Лизе не нужно было лучше прежнего. Лизе нужна была её мама. Та самая, что вставала вместе с ней перед школой, ставя чайник и заваривая чай, чтобы, когда Лиза оденется, тот уже ждал её на столе. Та самая, кто привозил от бабушки самое вкусное варенье на свете, а потом съедал его быстрее всех остальных, удивляясь, почему они не успели попробовать.       Наверное, глубоко в душе Лиза уже знала, что она не вернется.       А потому кинулась ей на шею и обняла так крепко, как смогла, пытаясь вложить в это всю силу своей любви, которую не была способна выразить словами. Кристина всё ещё стояла в стороне. Пришибленная. Словно чужая. Лиза не ощущала её присутствия. И, впрочем, не хотела ощущать.       Это было её личной трагедией. Не Кристининой. Кристина своих родителей потеряла ещё в тот момент, когда оказалась в детском доме.       И, по правде сказать, они разные. Настолько разные, что пропасть с каждой минутой становилась всё больше. Они снова отстранялись друг от друга. Лиза закрывалась. Кристина не пыталась что-то наладить, держась в стороне. Кира была её спасением. Вилка была спасением Лизы, даже если они встречались просто чтобы помолчать.       Возводя бетонные стены, Лиза закрывалась. Топилась в своей боли, ныряла в неё с головой, не видя смысла в том, чтобы пытаться держаться на поверхности, когда та затапливает всю комнату от пола до потолка. Рано или поздно всё равно бы захлебнулась. Рано или поздно не выдержала бы.

***

      Чирк-чирк.       — Ты заебала, — слишком резко, голова повернута с резким щелчком.       — Что? — глухо, бесцветно, словно этот груз смерти задел и её.       — Хватит, — голубая зажигалка выскользнула из пальцев Вилки, когда Лиза схватила её ладонь, отобрав противный предмет. Слишком раздражающе. — Просто помолчи.       — Я и молчу, — так серо, мрачно, прохладно.       — Ты слишком громкая.       — Я могу уйти, — со вздохом. Лиза словно услышала проскользнувшую там надежду.       — Проваливай.       Орудуя ножницами, Лиза обрезала ниточки одну за другой. Если раньше ей казалось, что с Вилкой они связаны нерушимой цепью, то теперь могла с точностью заявить, что та была тоньше человеческого волоса. Такая хрупкая, ничего не стоящая.       Лиза теперь тоже ничего не стоила.       Отец с самого утра был сам не свой. Сидел за столом в молчании, пустым взглядом изучал остывший чай. И так пару часов к ряду. Не сделав ни единого глотка и, кажется, даже не дыша. Их личная трагедия. Его и Лизина. Лиза поняла это без слов. Лишь села рядом, низко опустив голову и подобрав к груди колени, чтобы умостить на них подбородок. В груди словно распухал свинец, притягивая своей тяжестью к стулу. Слезы непроизвольно полились тонкими струйками по щекам, когда Лиза склонила голову, чтобы потереться щекой о колено, смазав их. Отец не обратил внимания. Не заметил. Тоже утопал в своих мыслях.       Две недели.       Мама продержалась в больнице две недели.       Лиза прикрыла глаза, оглядываясь в сторону балкона, чтобы найти глазами щебечущих за окном птиц. Придурки. Жизнерадостные придурки. Ей хотелось вырвать клюв каждой. Ей так хотелось…       Бессильно сжав кулаки, Лиза всхлипнула.       — Мне жаль, — услышала она безоттеночный голос.       Перебралась к нему на колени, обвив руками торс, словно пытаясь укутаться в его тело. Словно пытаясь отыскать там каплю спокойствия. Но его сбивающееся то и дело дыхание не облегчало задачу. Не облегчало ношу. Лиза нигде не могла найти спокойствия.       — Найди Кристину, скажи ей… — с надрывом.       Кристина со вчерашнего вечера не была дома. Осталась с ночевкой у Киры. Чужая. Не Лизина семья. Не её сестра. Не её член семьи. Кристине не было так больно. И, пожалуй, Лиза ей даже завидовала.       — Ладно.       Но Кристину искать не пошла. Набрала тут же Вилку, поднялась на заброшку, чтобы снова сидеть в молчании, чтобы снова выстраивать стены, чтобы снова отталкивать от себя людей. Чтобы… Лизе было одиноко. С кем бы она ни находилась, ей было одиноко. Будь это жизнерадостная Вилка, шумная Кира, притихшая Кристина или хмурый порой Гречка. Со всеми. Со всеми вместе и с каждым по раздельности. Лиза чувствовала себя белой вороной. Знала, что они видят её боль. Знала, что они не понимают её боль. Не могут понять, не могут почувствовать. А потому даже не пыталась объяснить. Лишь отталкивала-отталкивала-отталкивала.       Снова чиркнула зажигалкой. Почти как Вилка всего несколько минут назад. Почему-то, когда она делала это самостоятельно, это не вызывало раздражения. Оставленная Вилкой кофта согревала плечи. И Лиза, решив забросить это бесполезное занятие, хмыкнула, запустив руку в карман и наткнувшись на острый край какой-то картонной пачки, обмотанной пленкой.       Подцепила пальцами, сжав в ладони, поднесла к глазам, криво усмехнувшись.       Сигареты. Гречкины.       Недолго думая, Лиза вытащила первую сигарету, неловко подпалив кончик и вдохнув первую порцию едкого дыма. Так сладко-приторно, так вязко, словно распространяющаяся по легким агония, дарящая облегчение. Прикрыла глаза, снова поднося сигарету к губам. Вдох, ненадолго задержать дыхание, пропустив яд поглубже, медленный выдох, рисующий узоры в воздухе, взмывающие ввысь. Так завораживающе спокойно.

***

      — Моя девочка-индиго, — пока заплетает два ровных хвостика. Теплое дыхание колышет волоски на шее, мягкий смешок согревает душу. Лиза пытается не шевелиться, чтобы у мамы всё получилось правильно, идеально ровно. Так, как они обе любят. Лиза знает, что маме нужно сосредоточиться. Маме нужно больше времени, прежде чем те получатся такими, какими она хочет. Прежде чем она, удовлетворившись, сможет закрепить на них праздничные банты. — Будешь выделяться среди всех.       — Опять кофе? У нас в семье в таком раннем возрасте никто его не пил, индиго, — трепля по макушке, пока Лиза засыпает в чашку две чайных ложки кофе.       — Наша Индиго получила самый высокий балл за чтение вслух, — хвастливо перед папой, вернувшимся с работы поздно вечером, раскладывая по тарелкам сытный ужин.       Проснувшись в холодном поту, Лиза приложила руку ко лбу. На соседней постели мирно спала Кристина, не видевшая этих четких картинок на обратной стороне век. Дверь тихо скрипнула, когда Лиза вышла из комнаты, пробравшись в ванную и прикрыв за собой дверь. Зеркало отражало измученное плохим сном лицо, синяки под глазами, оттенок волос точь-в-точь напоминал мамин парик, так подозрительно соскользнувший на бок при их последней встрече. И Лиза отшатнулась, едва не снеся пластиковое ведро, пронзившее комнату грохотом. Шикнув себе под нос, Лиза открыла крайнюю полку, отыскав мамину краску для волос. Черную, как смоль. Черную, как то, что осело у неё на душе. Черное, как её сердце теперь.       Склонившись над раковиной, Лиза щедро обваляла кисточку в краске.       Первая прядь, вторая, третья.       Четвертая. Задние. Передние.

***

      — Лиз… — словно с осуждением, словно с укором.       — Я просто прошу тебя дать мне номер твоего знакомого тату-мастера, который набьет мне татуировку несмотря на возраст, — повторила Лиза четко сквозь сжатые зубы, снова начиная раздражаться. Агрессия кипела в ней, взвиваясь ядовитыми змеями и языками пламени.       — Лиз, она… это дорого, — попытка отговорить.       — Мне плевать, ясно? — сорванный дрожащий голос, слезы, блестящие в уголках глаз, повернутая к Вилке спина, чтобы она не смогла их увидеть. — Просто дай мне. Её. Номер.       А после вырванный из тетради клочок бумаги и записанный на него номер.       Идея взяла не с первого раза. И даже не со второго. Но Лиза названивала ей весь вечер под непонятливые взгляды Крис и не думала сдаваться. И под её упорством та всё же сдалась.       — Алло?       — Вы Идея, да? — с робкой надеждой и взявшимся из неоткуда стеснением в голосе.       — Да, а вы?       — Я Лиза, — прочистив горло, словно пытаясь избавиться от удушливой волны стыда, накрывающей с головой. Она уже давно не знакомилась с кем-то. Так давно, что уже и не может припомнить, когда это было в последний раз. — Хотела узнать, сможете ли вы набить мне татуировку.       — А вам есть восемнадцать? — с сомнением в голосе.       — Виолетта дала мне ваш номер.       — А, Вилка… Что ж, да, я могу, через пару дней у меня есть одно свободное время, можете подойти, адрес я скину смс-кой, — и снова эти назойливые гудки.

***

      Зеркало смотрит на неё с усмешкой. На шее красиво выведенное «Индиго» ярко-черной красной. Волосы рябят тем же оттенком. Лиза довольна собой. Лиза хочет ещё больше татуировок. А ещё желательно новую пачку сигарет, потому что пачка Гречки давно изжила себя, а губить себя оказалось мучительно приятным.       Кристина и вовсе перестала находиться дома. Почти всё свободное время проводила у Киры, словно решила переехать, порой даже не возвращалась ночевать. Школа отпустила всех учеников на каникулы, так что теперь они не пересекались даже в школе. Лизе казалось, что тяжело было одной лишь ей. Кристине было не меньше. Но Лиза не видела.       Лиза была погружена в себя.       Много курила, подкрашивала темные пряди, набивала татуировки одну за другой.       Папе тоже было тяжело, но он справлялся со своими проблемами другим способом. Более взрослым, более практичным. Он с головой погрузился в работу. Постоянно был в разъездах, оставляя девочек, уже, впрочем, подросших, на их попечение. Ему казалось, что они смогут позаботиться друг о друге. На деле же они оказались неспособны позаботиться даже о себе самих.       — Ты поздно, — затягиваясь сигаретой прямо в квартире, свесив ноги с кровати, пока Кристина разувается на пороге.       — Будто ждала, — мрачно, опустив голову, чтобы Лиза не увидела её пьяных глаз. Весь вечер она отрывалась с Кирой по полной, бесилась под громкую музыку в квартире её дяди, пила его дорогущий алкоголь, пытаясь заполнить дыру в груди.       — Не ждала. Давно перестала тебя ждать, — и снова затяжка, прерываемая хриплым кашлем.       — Поделишься? — остановившись на пороге комнаты.       — Если заплатишь, — косая улыбка исказила лицо.       — Чем? У меня нет денег, и ты это знаешь, — легкий смешок, прежде чем опуститься на свою кровать, не переодевшись, закинув ноги на подушку, словно и дела нет.       Лиза задумчиво склонила голову, чтобы после опереться затылком на стену, погрузив комнату в тишину. Кристинино дыхание раздражало. Её громкое моргание тоже. Лиза не умела бороться с появившимися вспышками агрессии, не могла взять их под контроль.       — Хочу, чтобы ты спала в зале сегодня, — протягивая пачку в сторону чужой кровати. Мол, встань, подойди, если согласна на сделку.       — С радостью, — с ещё большей язвительностью в ответ. И сигаретой, зажатой между зубов.