Не поделим

      Лопата, воткнутая в гору земли, лежащую рядом с пустой ямой, выделенной специально под параллелепипед, именуемый гробом. Как приговор. Как последнее слово. Надгробный камень, оплаченный отцом, уже сиял своей чистотой и выгравированными на нём буквами и годами жизни. Лиза чувствовала этот надгробный камень, словно тот был подвешен гирей к её сердцу. С каждым словом стоящего здесь ей хотелось лечь вместо матери в гроб. «Была хорошей супругой, подругой, отличной хозяйкой, я знал её со школы, бойкая, порой наглая, вечно с улыбкой на лице». Утерев краем рукава черного ситцевого платья слезу, скатившуюся с уголка глаза, Лиза обратила внимание, что Кристина повторила этот жест, запрокинув голову назад, подняв глаза к небу, словно то могло дать ей какой-то совет. Руки её заходились в нервной дрожи, цепляясь за мелкие клочки ткани платья, надетого на неё. Траурно-черного, пусть траур был и не её.       Лизе бы взять эти дрожащие пальцы в свои, переплести незаметно от остальных глаз, постараться разделить эту ношу на двоих, но она уже давно превратилась в изваяние. В такое же, какое лежит сейчас в гробу неподвижно. Облаченное в белое, ослепительно белое платье, каких Лиза никогда не видела у неё в гардеробе. Однако на боку темнело свежее пятно грязи из-за земли, попавшей туда случайно. Словно бельмо на глазу. Лиза снова моргнула, замерев всем телом, когда папа положил руку ей на спину, словно напоминая, что сейчас её очередь брать слово.       Она не хотела.       Не хотела даже думать о маме сейчас, пусть в её голове и крутились постоянно одни и те же воспоминания. Счастливые, ещё не испорченные болезнью. Ещё не гнилые. Лизе не хотелось портить их, произнося вслух. Не хотелось делиться с кем-то своим счастьем, вскоре скрывшимся бы под землей. Не хотелось забивать последний гвоздь в крышку её гроба.       Она отрицательно помотала головой и, бросив на могильный камень последний взгляд, оттолкнула маминого коллегу локтем, чтобы проскользнуть сквозь толпу, скрывшись от чужих глаз.       Видеть всех этих людей было невыносимо. Лизе казалось, что только она одна заслуживает лить слезы сегодня. Только она способна искренне оплакивать маму, горевать по ней. Никто другой, кроме, пожалуй, папы.       Скрывшись в тени березы, Лиза присела на булыжник, не заморачиваясь о том, что на выглаженном чистеньком черном платье появятся следы грязи. Её вообще мало волновала сейчас собственная опрятность. Всё, чего ей хотелось, — лишь тишины. Загородив лицо от мира, она спряталась в своих ладонях, позволив себе разрыдаться. Слышала чьи-то глухие прощания, сдавленные рыдания, противные всхлипы, отдававшиеся звоном в ушах. Тяжко так, что раздирает горло до кровавых рубцов, тяжко так, что едва удается сделать очередной вздох. В глазах мутилось, однако Лиза различила чей-то смутный силуэт. Черный, как чёрт. Движущийся к ней.       Лиза не хотела никого видеть. Даже если этой тенью оказался бы папа.       Потому что даже чьё-то присутствие не избавило бы её от одиночества. Крушительного. Глобального. Разрывающего на куски и заставляющего возродиться, чтобы снова начать порочный круг, доводя до точки невозврата. Чтобы снова ломать и строить. Чтобы заставлять Лизу сходить с ума. Это она и делала. Свеженабитая цепь на руке ещё была обмотана пленкой и слегка жгла. Лиза провела по ней ладонью, чувствуя оледенелость собственных конечностей. Умиротворяющая прохлада.       — Мне тоже тяжело, — глухой шепот.       Самый ненавистный шепот в мире.       — Убирайся, — Лиза так устала от него. В своей голове прокручивать устала, устала видеть измученное лицо рядом. От чего Кристине было так тяжело? Она никого не потеряла.       — Нет, — твердо, решительно. Но тремор в руках выдавал её волнение с головой. Те переживания, которые она вечно держала в себе, те, что не позволяла выпустить на волю. Как любящего порезвиться пса вечно держала на цепи, даже не выводя на прогулку.       Присев рядом на траву, Кристина замолчала. Но её громкое дыхание бесило Лизу до черных точек, расплывающихся перед глазами.       Если бы не Кристина, Лиза бы не была так зациклена на себе и ней, на их отношениях, на их недомолвках и прочих взаимоотношениях, смогла бы больше времени уделить матери. И, признаться честно, Лиза ненавидела Крис за это. Но ещё больше ненавидела себя. Ненавидела каждый раз, когда садилась в ванную и брала бритву в руки. Все её запястья были покрыты мелкими порезами. Пока что мелкими. На следующий раз чуть глубже, словно только приноравливаясь.       Но когда бритвы не было под рукой, а была лишь Кристина, Лиза позволяла себе слить на неё весь гнев. Как и сейчас.       — Я попросила тебя уйти, неужели тебе непонятно? — а зрачки сужены настолько, что Лизиным гневом можно подавиться, не в силах разжевать.       — Я не хочу уходить, — слабая дрожь, осевшая на голосовых связках. Крис звучала слишком жалко. Но Лиза не могла её жалеть. Не могла позволить себе её жалеть. Это было бы неправильным.       Кристина разрушила привычный уклад её жизни. Лиза винила Крис во всех случившихся бедах, хоть и понимала глубоко внутри себя, что ничьей вины здесь нет. И всё же взваливала всё на хрупкие плечи. На те, что оказались поблизости, потому что собственные уже не выдерживали. Все беды. Весь мрак. Всю тьму, что таилась внутри.       — Я хочу, чтобы ты ушла, — четко. По делу.       Они перестали разговаривать о чем-то другом. Лиза никогда не спрашивала, как Кристина себя чувствует, никогда не спрашивала о её дне, о её друзьях. Ей словно стало неинтересно. Больше не интересен этот человек. Больше нет никакого дела.       Одни лишь просьбы уйти и слегка повышенный тон. Раздраженный. Порой открыто-враждебный, озлобленный.       И тогда Кристина разрыдалась. Так сильно, что у Лизы на секунду сжалось сердце. Казалось, её рьяные всхлипы были слышны даже на другом конце города. Уткнувшись лбом в сырую землю, она омывала её своими слезами, словно надеясь вымолить прощения у мертвых за свои грехи. Словно каясь за что-то. Возможно, тоже чувствовала свою вину. Возможно, принимала ту, что наложила на неё Лиза.       — Мне так сильно её не хватает, — сквозь зубы, больше похоже на волчий скулеж. Лиза прикрыла глаза, чувствуя, как дрожит нижняя губа, как собираются в глазах слезы. Такая жалкая. — Я всегда мечтала о материнской любви. Постоянно. Но у меня… у меня никогда её не было, пока меня… меня не удочерили твои родители, — и снова глаза к небу, словно пытаясь потушить эту истерику одним лишь взглядом на голубое полотно, постепенно перекрывающееся грозовыми тучами. — Она дала мне её. Я смогла почувствовать, каково это, быть любимой, ценной, почти обожаемой просто за существование. И я знала, что я никогда не смогла бы стать вам родной, но я так старалась… — снова глухой всхлип, больше похожий на рвущуюся нить Кристининой выдержки.       Лиза встала с булыжника, отряхнув заднюю часть своего платья и присела на колени напротив Крис, бесцветными глазами рассматривая красные пятна на её щеках, съеденные недюжинной долей соли, размазавшейся по щекам так безыскусно. Лизе не было жаль её.       — Хватит. Рыдать, — желчь сквозь зубы. — Это не твоя мать. Никогда не была и не будет. И это твоя вина, Крис. Твоя. Вина, — дрожа от злости глубоко внутри. Ногти больно впились в кожу Кристининого плеча. Так, что та аж сморщилась, утопая в отчаянии. — Пообещай мне кое-что, — язвительно, но почти нежно.       Голубые глаза поднялись на неё. Так близко, но так одновременно далеко, что впору кричать.       — Что? — прозрачные сопли, размазавшиеся над верхней губой, надрывный всхлип.       — Как только тебе исполнится восемнадцать, съебывай из моего дома и больше не возвращайся, чтобы не портить нам больше жизнь. От тебя одни проблемы, — оперевшись на её плечо, заставив Кристину втопаться в землю, осев, Лиза поднялась на ноги, и, выпрямив спину, пошла вдоль стройного ряда деревьев, оставив свою больше ни разу не сестру за спиной.       Там, где ей самое место.

***

      Лиза всё ещё помнит это тихое «обещаю», оставшееся за спиной в тот злополучный день. Помнит каждый раз, когда проходит мимо, сталкиваясь в коридоре. Теперь в квартире хватает места, чтобы спать по разным комнатам, не слышать чужого сопения и сопливых вздохов. Лиза выходит из маминой комнаты только чтобы урвать еды из холодильника, перед этим обязательно прислушиваясь, что Кристина хлопнула дверью в некогда их комнату. Что Кристину она не увидит.       Почти не жалеет о своих словах, но на душе всё равно тяжело. Тяжело смотреть на Кристину, тяжело понимать, что теперь они просто сожители. Не сестры. Не подруги. Не девушки. Их не связывает ровным счетом ничего, кроме этой пустующей квартиры, в которой единственный гость — сквозняк, прорвавшийся сквозь незакрытую створку. Папа работает всё так же усердно. Пытается заработать достаточно, чтобы прокормить семью. Высылает деньги Лизе на карту, а та, ничего не говоря, присылает незаслуженную половину Крис. У них разделенные деньги, раздельные комнаты и две абсолютно не пересекающихся жизни.       Кристина пересаживается за парту к Гречке, чтобы держаться от Лизы подальше. Лиза заводит новую школьную подружку, с которой неплохо посидеть на уроках, но не более. Они не переписываются о чём-то кроме домашних заданий, не гуляют после школы или на каникулах. Просто… общаются в сугубо отведенное для этого школьное время, а потом словно по разные стороны баррикад.       Чего не скажешь о Кристине, которая с Гречкой сидит за партой, ходит после уроков в спортзал поиграть в баскетбол, вечно зависает после уроков и приходит домой исключительно поспать. Гречкина мама давно считает Кристину своим вторым ребенком, иногда обращаясь к ней: «дочь».       У Лизы же друзей, кроме Вилки, нет. Да и Вилка вся в заботах и стремлениях угодить матери. А когда выдается свободная минутка, Лизе приходится делить её с компанией Кристины, потому что Вилка с Гречкой общаются.       Вилка в курсе всех их распрей, но усиленно молчит, не комментируя ни поступок Лизы, ни Кристининых несчастных глаз. Видит всё и даже больше. Но по-прежнему молчит, хотя охота дать обеим подзатыльник и указать на все грехи, за ними замеченные. Их уже накопилась целая уйма.       — Чайник поставь, — уходя курить на балкон. Кристина словно не слышит, но по легкому прикосновению к кнопке чайника, легкому щелчку и начинающемуся бурлению Лиза понимает, что та слышала каждое слово. А у Кристины на самом деле Лизин голос всегда эхом в ушах. В особенности те самые фразы. В особенности собственное обещание.       Она не напоминает про это, но помнит каждую секунду. Вечерами листает страницы в интернете, пытаясь найти бюджетный вариант съемной хаты. Откладывает деньги по возможности, чтобы были какие-то сбережения, подрабатывает на каникулах. Кристина делает всё, чтобы сдержать свое слово. Потому что это последнее, что она пообещала Лизе. Это последнее, что Лиза у нее просила.       Ни «спасибо», ни «пожалуйста», просто, когда чайник закипает, наливает себе чашку, разбавляя холодной водой до краев, и бредет в мамину комнату. Кристина слышит, как назойливым гудением шумит телевизор, когда Лиза полным овощем и уставшими глазами с синяками под ними смотрит очередную бессмысленную передачу, даже не пытаясь разобраться в ходе событий. Просто чтобы отвлечься от стука кухонных ящиков и звона вилок. Просто чтобы убедить себя, что в квартире находится одна. Так проще.       Папа приезжает поздно вечером, чтобы переночевать и уехать ещё на неделю. Готовит им целую кастрюлю макарон, словно они сами не способны справиться с готовкой, и бредет в зал, где последнее время ночует Лиза. Присаживается с ней рядом, забирая пульт из рук и чуть убавляя звук.       — Я понимаю, что сейчас… непростые времена, — а сам кряхтит, когда меняет позу, чтобы развалиться на диване поудобнее.       У Лизы эти разговоры уже поперек горла стоят.       — Перестань, — просит она без раздражения. Тихо так, до боли уставшая.       — Нет, послушай, — берет её миниатюрную ладошку в свои большие и горячие. Сжимает так, что Лиза чувствует, как перекатываются хрящики и хрустят фаланги пальцев.       — Пап, я устала, спать хочу, — зевает без особой грациозности, пытаясь сослаться на сонливость и уйти в кровать, где её не достанут эти разговоры.       — Это недолго, — настойчиво убеждает он. — Просто хотел сказать, что сейчас ближе, чем вы друг у друга, у вас никого нет. И вам нужно держаться вместе, а не порознь, помогать друг другу, поддерживать, раз такая возможность, по счастливой случайности, у вас есть.       Лиза морщится, качая головой отрицательно из стороны в сторону, и опускает глаза в экран телевизора, пытаясь найти там успокоение, потому что эта тема выводит её из себя, будоража не на шутку.       — Никто не поймет вас лучше, чем вы друг друга. И ближе у тебя никого на данный момент нет и не будет, — продолжает он, начиная растирать заледенелые пальцы.       — У меня есть ты, — криво улыбается Лиза.       — Я же не вечный, — копирует он кривоту, чуть ухмыляясь. — К тому же, в вечных командировках. За это тоже хотелось бы извиниться… Что не могу уделять вам достаточно времени и быть вашим другом в такое время, но…       — Я понимаю, пап, — кивает Лиза убедительно. — Я всё понимаю. Деньги тоже откуда-то брать нужно. Я не злюсь на тебя, — шепчет, целуя в висок, так рано покрывшийся сединой.       — Хорошо, что вы есть друг у друга.       И Лизу снова пробирает мурашками. Они сидят так около часа, просто прижимаясь друг к другу, как замерзшие голуби на проводах, нахохлившись. Лиза думает о том, что, пожалуй, у неё больше нет близкого человека, которому она могла рассказать всё, что у неё на душе.       А могильный камень стоит перед глазами.

***

      Потуже затягивая шарф на шее, Лиза пробирается по сугробам, наверняка зная расположение камня, стоящего среди остальных похожих. Всё, что их отличает, — выгравированные на них имена. Остальное всё однотипное. Куча цветов, венков, оставленных у камня, та же траурная тишина, парящая вокруг, словно окутывающая. Лиза сжимает венок в замерзших пальцах и бредет вглубь кладбища, пытаясь отыскать нужную могилу с покрашенной недавно оградкой. Знает, что это дело рук Кристины. Они с отцом только вчера ездили сюда, освежали могилу. Цветы, что лежат на земле, тоже от них.       Однако Лиза никогда не ездит с ними вместе.       Потому что иначе не сможет поговорить с мамой по душам. Не сможет выплеснуть всю ту боль, не сможет почувствовать прежнюю близость.       Вот, где её самый близкий человек. Закопан под землей.       Кладя венок на землю, Лиза присаживается на деревянную лавочку рядом, рассматривая витиеватые буквы. Поднимает глаза к небу, словно пытаясь почувствовать взгляд в ответ. Впитывает в себя эту атмосферу смерти, пытаясь вкусить сполна, почувствовать присутствие матери, пусть и иллюзорное. Так тихо, и только вороны над головой нарушают здешний порядок, слишком громко хлопая крыльями и распевая свои серенады, словно убеждены, что у них самый ласкающий слух голос.       — Я так скучаю, — выдавливает из себя Лиза, понимая, что буквы перед глазами начинают расплываться. — Так скучаю по тебе.       Живых, в отличие от мертвых, любить гораздо сложнее. А потому, отдавая усопшей матери всю свою любовь, у Лизы не остается сил на живых. Она почти не замечает их. Не видит ничего вокруг себя. Не пытается разглядеть их страдания и проблемы. Ей достаточно своих.       — Так сложно без тебя здесь, — шепчет, вытирая натянутой на ладонь варежкой лицо, чувствуя, как колючая ткань царапает замерзшую кожу. — И поговорить больше не с кем даже. Тошнит от всех. Без тебя вообще всё под откос пошло, словно ты всё в баланс приводила одним своим присутствием, а теперь… — гораздо проще прикрыть глаза, представляя, как мама заботливо кладет свою ладонь на её щеку. Гораздо проще, чем видеть перед собой безмолвный могильный камень.       Ветер воет сильнее прежнего, словно пытается донести слова матери. Но Лиза не слышит их, не внимает. Лиза давно разучилась разговаривать с ветром. Как и с людьми вокруг.       — Папа почти перестал приезжать, — жалуется словно, — знаю, они вчера наведывались к тебе, прости, что не приезжаю с ними, но… Наверное, мне ревностно смотреть, что она ездит сюда. После всего, что сделала… Меня тошнит при одной мысли о том, что… Да черт бы тебя побрал, — смаргивает злые слезы, застилающие глаза.       Одна ворона присаживается прямо на мамин камень, смотря на Лизу своими завораживающе черными глазами. Лиза машет на неё рукой, пытаясь прогнать, но та даже не дергается.       — Я жду не дождусь её совершеннолетия, если честно, — прикрывает глаза, раскачиваясь на лавочке вперед-назад, — иногда так хочется собрать её манатки и выставить за дверь уже сейчас. Я выросла плохим человеком, да? Я помню, вы хотели, чтобы мы… дружили и были друг для друга всем, но… Я не могу, мам, понимаешь? Это выше моих сил, — переходит на сдавленный шепот. — Она просто… поселившись с нашей квартире, она словно забрала твое место, понимаешь? Трогает твои половники, кастрюли, пытается приготовить что-то поесть по твоим рецептам. Меня тошнит от того, насколько они похожи на то, что ты готовила. Я не ем вообще ничего из того, что она готовит. Но… я не позволила ей занять твою комнату, сама в неё сбежала. Потому что если бы она ещё и диван твой заняла, если бы ещё и в шкафу твоем свои вещи развесила, если бы передачи твои смотрела, я бы, наверное, совсем сошла с ума.       Кристина и правда её с ума сводит. Лизе иногда кажется, что в Крис от матери гораздо больше, чем в ней самой. Лизе порой кажется, что это в Кристине мамина кровь течет, а не в ней. И это бесит до дрожи.       — Шампунем твоим волосы моет, пахнет совсем как ты. Она и раньше это делала, но я почему-то только сейчас начала замечать… Да и характером на тебя похожа больше, чем я. Везде пытается слабых защитить, везде грудью защищает, хотя сама тонкая как хворостинка. Мам, я так скучаю, боже, — рыдания прямо из грудной клетки вырываются, впечатываясь в могильный камень со всей мощью. Даже ворон, взмахивая крыльями, таки вспархивает, улетая восвояси, потому что Лизиных рыданий, в этот раз уже не приглушенных, терпеть не может. Невыносимо слышать, как человек сходит с ума, постепенно теряя себя.       Невыносимо слушать, как разваливается на части. Как кусочек, а за ним ещё один, отслаивается кожа. Как становятся абсолютно красными глаза, когда лопаются все капилляры. Как ломаются уголки губ, когда Лиза открывает рот, снова выпуская сорванный голос наружу, нарушая тишину здешних обитателей, как тянется между передними зубами слюна, капая на светлые джинсы.       Лиза не чувствует рук, но они трясутся, как и она сама. Дрожит нещадно, почти не чувствуя конечностей. Не то от холода, не то от накрывшей истерики. И так невыносимо тяжело на душе, что нет сил терпеть. Нет сил бороться, когда так сильно хочется опустить руки и сдаться.       Когда так нещадно хочется уйти вслед за мамой. Неважно, каким способом.       Лиза давно перестала беспокоиться за свою жизнь. Перестала смотреть по сторонам, когда переходит дорогу, перестала бояться сидеть на краю многоэтажки, подходить к нему спиной.       Лиза боится лишь этого тяготящего чувства одиночества, когда мамы нет рядом. Но этот страх теперь преследует её постоянно. Но этот страх теперь воплотился в реальность, мешая спать.       Оставив венок на земле и бережно стряхнув снег с камня, Лиза бредет к выходу с кладбища. Знает, что придет сюда ещё не раз и не два. Лиза частенько здесь появляется, потому что мама — её лучший друг. А лучших друзей не бросают, даже если они где-то там, глубоко внизу, под промерзлой землей. Знает, что ещё вернется, потому что поступает так всегда — возвращается.       Хотела бы покинуть город, лишь бы только скрыться от голубых глаз, утомленных жизнью. Хотела бы сменить адрес, может, даже страну, да только тогда вернуться уже не получится. А Лизе положено возвращаться. Возвращаться сюда. Туда, где её ждут, любят, помнят. Туда, где лежит тот, кого помнит она.