Истории Сопредельных земель (Tales from the Hinterland)

В маленьком городке Сопредельных земель, на самом краю леса, жил-был богатый купец. Большую часть времени он проводил в разъездах, но все же достаточно пробыл дома, чтобы подарить жене двух дочерей-погодков: старшую — темноволосую и младшую — златокудрую. Отец девочек постоянно отсутствовал, а мать была странной: она часто на долгие часы запиралась у себя в комнате наверху. Прижимаясь ухом к двери, дочери слышали, как она с кем-то разговаривает, но лишь старшая, Аня, могла разобрать отвечавший ей голос. Он был столь тихим и шелестящим, что она практически верила, что это шуршат листья за окном. Одним зимним днем, когда Ане было шестнадцать, мать заперлась в комнате и больше оттуда не вышла. Три дня спустя слуги сломали дверь, но внутри комната была пуста. Снаружи за закрытыми окнами завывала зима; женщина пропала. Все, что от нее осталось, — костяной нож, лежавший на полу в луже крови. Аня услышала, как слуги шепчутся об этом, и пробралась в комнату, чтобы убедиться самой. Пятно, которое она обнаружила на полу, внушило ей такой сильный страх крови, что с тех пор она стирала свое белье после месячных лишь в темноте. Слуги послали купцу весть о том, что его жена умерла, или исчезла, или еще что похуже, и долгое время не получали ответа. Однако в первый теплый день весны он подъехал к дому в незнакомом экипаже. Внутри сидела новая мать девочек. Держась за руку отца, она шелковыми туфельками ступила на мощеный двор. Она была хрупкая, ниже Ани, с копной светлых волос и голубыми глазами; она по очереди холодно оглядывала падчериц. Целых полгода очарованный новой женой купец оставался дома и терпел дочерей, которые как обычно творили, что хотели: к тому времени они привыкли сами себя воспитывать и особенно не думали о новой мачехе. Но в конце концов их отцу наскучила эта женщина, как когда-то наскучила их мать — и как на него всегда нагоняли скуку дочери. Он поцеловал на прощанье новую жену, кивнул девочкам и уехал. Теперь мачеха заправляла домом — и падчерицами. То ли ей было скучно, то ли она была злой, в конечном счете это не имело значения. Сначала она потребовала, чтобы девочки оставались возле нее. Потом оттолкнула их, начала раздавать пощечины по малейшему поводу и носить в кармане ножницы, чтобы отрезать им пряди длинных волос. Покидая дом, она запирала их наверху — по ее словам, чтобы они не стали безобразничать. Но держала она их в комнате матери, где окна были заперты намертво, а пятно на полу дразнило Аню, как мерзкая черная пасть. Когда мать исчезла, ее кровать порубили на дрова, а все красивые безделушки, которым она себя окружала, распродали или закрыли под замок. Девочки слонялись по пустой комнате, как подхваченные ветром семена, и старались не наступать на ядовитое пятно на полу. Сначала мачеха уезжала из дома на несколько часов. Потом на целые дни, потом — целые ночи. Когда она впервые заперла их на сутки, от заката до заката, Аня билась в дверь и кричала, пока не посадила голос и не разбила в кровь кулаки, но никто не пришел на помощь. Когда мачеха наконец открыла дверь, она сморщила нос от запаха и указала на ночной горшок. «Вынесите это», — велела она. Сурьма и румяна на ее лице потекли от пота и теперь напоминали завитки на леденцах. Она старалась не встречаться взглядом с падчерицами. Настал день, когда мачеха заперла их, оставив миску яблок и кувшин воды, и больше не вернулась. Солнце всходило и заходило, всходило и заходило. На третий день Аня выглянула в окно и увидела, как по дороге уходят слуги, неся на плечах свои пожитки. Дом опустел. Яблоки были съедены, вода давно выпита. Окна не открывались, стекло не разбилось, даже когда Аня ударила по нему башмаком. В ту ночь сестры лежали рядом на полу, пытаясь согреть друг друга. Лизбет погрузилась в неглубокий сон, а Аня вдруг услышала звук, который почти позабыла, — как будто шелест листьев за незапертым окном. Звук исходил от кровавого пятна на полу. Аня медленно подползла к нему, прижалась ухом и затаила дыхание. Глубокой-глубокой ночью шорох превратился в голос. — Вы умрете, — произнес он. Аня рассерженно откатилась в сторону. — Я знаю, — мысленно ответила она с яростью. — Мы уже наполовину мертвы. — Вы умрете, — повторил голос. — Если не сделаете, как я скажу. И он поведал Ане, как она может спасти себя и сестру. Как она может немного изменить мир — ровно настолько, чтобы они выжили. Для этого потребуется кровь. Когда взошло солнце, Аня рассказала Лизбет о том, что узнала. Их мать не умерла, просто ушла. Она воспользовалась магией, чтобы сделать дверь, и та перенесла ее далеко-далеко. Ее кровь говорила с Аней и подсказала ей, как сделать собственную дверь. — Для этого потребуется кровь, — сказала она Лизбет, — но моя не подойдет. Это была ложь. Аня не была жестокой, но очень боялась. Мысль о том, чтобы вскрыть себе вены, вызывала в ней ужас, который напоминал бесконечное падение куда-то вниз. Она сглотнула горький привкус лжи и достала костяной нож — голос подсказал, что он спрятан за расшатанным кирпичом внутри камина. — Моя кровь не подойдет, — повторила она, — потому что я колдунья. Я должна сделать дверь, а ты — пожертвовать для этого кровь. Лизбет кивнула, но Аня прочла по ее глазам, что она разгадала ее ложь. Это ее разозлило. Когда она провела лезвием по запястью сестры, гнев сделал ее неосторожной, и нож вошел слишком глубоко. Лизбет ничего не сказала, когда Аня взяла ее за руку и начала с ее помощью рисовать дверь. Скребя запястьем Лизбет по каменной стене, она начертила две непрерывные вертикальные линии по бокам. Потом подняла сестру как можно выше, чтобы нарисовать притолоку. Когда Аня опустила ее обратно на ноги, Лизбет была бледной, как мякоть яблока. Аня отвернулась от изможденного лица сестры и произнесла слова, которые превращали кровавые линии в дверь. Эти слова голос трижды повторил ей на ухо, чтобы она запомнила. В тот же момент камень впитал кровь, и красные полосы засияли теплым белым светом. Свежая дверь распахнулась внутрь, впуская поток теплого воздуха и запах чистого хлопка. Они взялись за руки, глядя, как она открывается. Потом Лизбет застонала, покачнулась и осела на землю, вытянув вперед руку. Кончики ее холодных пальцев почти коснулись двери. Дверь, которой не было, — и вдруг она появилась. Дверь, вскормленная ее жизненной силой. В миг, когда Лизбет испустила последний вздох, белый свет замерцал и стал зеленым. Зеленым, как зараженная рана, как ночные кошмары, как корка плесени, опоясывающая хлеб недельной давности. Запах хлопка стал пыльным и комом застрял в горле Ани. Она бросилась на дверь, но было слишком поздно: дюйм за дюймом она открывалась, дыша тяжелым, темным запахом погреба. Аня не думала, что за этой дверью окажется ее мать, но ей больше некуда было идти. Она подняла Лизбет и пронесла ее через дверной проем. Комната, в которую она ступила, была точно такой же, как та, которую они покинули, — но словно в отражении. Взгляд Ани упал на то место, где должно было быть пятно; вместо него на полу оказалась лужица яркой, только что пролитой крови. Прихрамывая, она пересекла комнату, все еще держа на руках тело сестры, и рывком распахнула дверь. Коридор за ней заворачивал влево, а не вправо, и светильников на стенах не было — их заменили портреты людей, которых Аня не узнавала: вместо глаз — выжженные в полотнах дыры, рты — красные и влажные. В коридоре мерцал тяжелый зеленый свет. Прижимая к себе Лизбет, Аня обошла весь дом. Он был холодным и пах угольной пылью и железом. В каждом камине вились не дающие тепла язычки пламени. На каждом столе стояли тарелки с гниющим мясом или вазы с темными блестящими цветами, из сердцевин которых сочилась бледная пыльца. Открыв входную дверь, она увидела, что болезнь распространилась за пределы дома. Ветви деревьев напоминали сухие кости, а пыль на дороге превратилась в пепел. «Я это сделала, — сказала себе Аня. — Я убила сестру — ее смерть создала дверь, и эта дверь открылась в смерть!» У нее ушло несколько часов, но наконец она вырыла в выжженной земле достаточно глубокую яму, чтобы похоронить сестру. Затем она отправилась в город, чтобы посмотреть, не найдется ли там что-нибудь живое. Город был местом странным и страшным. В нем не было ни души, лишь тяжелые небеса, которые купали весь мир в цвете болезни, запертые дома и слепые окна, закрашенные черным. Аня бродила и горевала, но никогда не уставала. Она не нуждалась ни в сне, ни в пище, ни в воде, а когда она провела костяным ножом по запястью, на коже не осталось ни царапины. В отчаянии она вскарабкалась по виноградным лозам, опутавшим стены дома, и забралась на осыпающуюся серую черепицу на крыше. И спрыгнула оттуда. Она опустилась на землю легко, как осенний лист, целой и невредимой. Там она и лежала, молясь о смерти, хотя у каждой молитвы был тот же горький привкус, что и у лжи, которая убила ее сестру. И тогда с ней снова заговорил голос. Прошло уже много времени с тех пор, как она лежала на полу в спальне матери и слушала секреты, которые голос шептал ей на ухо. Больше времени, чем она думала. Где-то далеко ее мачеха умерла от лихорадки, а отец взял себе новую жену, которая родила ему сына. — Ты вернешь меня домой? — взмолилась Аня. — Ты задаешь неправильный вопрос, — ответил голос. Он провел ее через город к могиле, которую она выкопала возле отцовского дома. Из нее выросло черное ореховое дерево; его шуршащие листья были единственным, что двигалось в этих мрачных землях. — Лизбет, — произнесла Аня, положив руку на ствол. С шелестом, похожим на вздох, дерево уронило ей в руки три ореха. Она открыла их один за другим. В первом орехе было атласное платье цвета мотыльковых крыльев. Во втором — пара туфель, черных и блестящих, как окаменевшее дерево. В третьем — прозрачный камень размером с глаз. Когда она посмотрела сквозь камень, мир вокруг нее взорвался жизнью. День был ясный, деревья цвели, а прямо на нее несся экипаж. Кучер не видел ее, а вот лошадь — видела; она встала на дыбы, и ее копыта взметнулись над головой Ани. Аня выронила камень и вновь оказалась в своем жалком царстве. Теперь она поняла, что подарила ей сестра: окошко в мир живых. — Делай с ним, что хочешь, — сказал ей голос, — но не растрать дары сестры. Аня подождала, пока зеленый свет не сменился мраком, что в этом промежуточном месте означало наступление ночи. Она надела туфли и платье цвета мотыльковых крыльев, зачесала назад тяжелые кудри. Затем поднесла к глазам камень. Она увидела свой дом, каким она его когда-то знала, — когда была еще девочкой и у нее были мать, отец и сестра по имени Лизбет. Держа перед собой камень, как глазок, она обошла дом, заглядывая в окна. В одной комнате, полной свечей, Аня увидела красивую женщину, которая играла на пианино, своего поседевшего отца, потягивающего херес, и юношу чуть старше, чем она сама. Высокий и худощавый, он уже стоял на пороге зрелости, но еще не стал мужчиной. Отец Ани смотрел на него с гордостью, похлопывал по плечу. Ленивый взгляд юноши скользил по комнате, по матери, сидевшей за пианино, и вдруг остановился на Ане. Нахмурившись, он подошел к окну. Когда к нему присоединился ее отец, Аня отшатнулась. Юноша указывал точно на нее, но отец смотрел куда-то мимо и качал головой. Наконец он задернул шторы. Аня ждала в саду, в своем платье цвета блуждающих огней. Опустив руку, она оказалась среди гниющих домов и костей. А когда вновь подняла камень к глазам, увидела мягкую траву и звездное мерцание светлячков. Она увидела, что к ней идет юноша: шаги его были осторожными, но лицо — нетерпеливым. — Ты можешь задать мне один вопрос, — сказала она. — Но он должен быть правильным. — Кто ты? — спросил он. Аня не ответила. — Почему другие тебя не видят? — спросил он. Аня продолжала молчать. — Ты очень красивая, — прошептал он и потянулся, чтобы дотронуться до нее. — Почему ты так высоко держишь руку? Аня улыбнулась ему: раньше она видела, что мачеха так же улыбалась ее отцу. Она позволила ему наклониться к ее губам — ближе, совсем близко, — затем уронила руку и вернулась в мертвый сад. Сыну ее отца потребовалось много ночных встреч, чтобы задать правильный вопрос. К тому времени глаза юноши ввалились от недосыпа; он смотрел на нее с любовью, похожей на голод. — Что я могу сделать, чтобы ты осталась? — наконец спросил он. Она улыбнулась и наклонилась к его уху. Она рассказала ему, что он может сделать, чтобы они были вместе. Как он может немного изменить мир — ровно настолько, чтобы она оказалась рядом с ним. Для этого потребуется кровь. Она научила его, какие произносить слова, повторила их трижды, чтобы он запомнил. Она вложила ему в руку свой костяной нож. А потом смотрела, как он проводит кровоточащим запястьем по стене дома их отца и рисует с его помощью дверь. Он покачнулся, когда произносил слова; его лицо — отражение отцовского — побледнело. Кровь превратилась в дверь, края которой засветились неприятным зеленым светом. Как только она распахнулась, Аня уронила камень. Юноша исчез, а свет стал теплым и золотистым, как от домашней лампы. Проходя через дверь, Аня почувствовала легчайшее прикосновение сводного брата, который шагнул мимо нее в безжизненное место, созданное Смертью. Она очутилась в доме отца, живая и совершенно одна, но Смерть не чувствовал себя обманутым — ведь Аня обменяла одного пленника на другого. Она подняла камень лишь для того, чтобы взглянуть на юношу с перепуганным лицом, который занял ее место, а потом убрала в карман. Она отправилась на кухню; ложками ела мед, жадно отрывала руками и глотала куски мяса и пила вино, стекавшее по подбородку. Затем поднялась по лестнице в комнату отца, где он спал вместе с женой, и почувствовала, как дернулся отобранный у пропавшего юноши костяной нож, который она хранила на груди. Она не стала перерезать горло отцу. Она перерезала горло его жене. И вложила камень мертвой женщине в руку, чтобы отец точно его нашел. Чтобы он поднял его к глазам и увидел мир мертвых, притаившийся рядом с его собственным, и сына, который будет вечность его звать, но которого он никогда не сможет вернуть.