Целующие сердца

      Δελφοί

      Светло-серая пелена туч тянулась по небу безмолвием, словно дым догорающего сна, от которого просыпался город. Утренняя тишина начинала прорезаться шумом машин, гулом людей, спешащих на работу и пением птиц, которые возвращались домой. Безмятежность обыденности, привычное в стабильно-спокойном порядке вещей — эта картина была чужда жизни Хонджуна. Место спокойствия у него занимал монотонный звук работы машинного двигателя, вместо снов и следующего за ними пробуждения у него были циклично повторяющиеся обрывки реальности, детали преступлений, образы убитых и подозреваемых. Ищейка, идущая по следу, не имеет права перестать чувствовать запахи, она не может ощущать боли в ногах и усталости, ей неведомы понятия «постоянный дом» и «умиротворенность», вместо этого у неё пыль дорог и привкус преследования в пасти. Если она отвлечется, хоть на миг потеряет ведущий её след, то она станет обычной собакой, которая уже не сможет различить даже то, что находится прямо у неё под носом. Хонджуну известна цена такой беспечности.       Смотря через лобовое стекло машины на здание участка, он высчитывает варианты, анализирует, сравнивает, старается не упустить из виду все нити, связывая их узлами. На часах без десяти десять, спал он не больше пяти часов, и в зеркале заднего вида он видит человека, который не спал вовсе. Насмехаясь над всей ситуацией, в его мыслях, вместе со всеми остальными маленькими картинками чужих искорёженых жизней, нагло засела самоирония, удобно разложив перед собой коробки спичек: счистив с них серу и расформировав её на десяток ровных полос, она методично, раз за разом с новым витком мыслительной цепочки, бросает подожжённую спичку в одну из них.       Резкий клаксон другой машины на стоянке вторит этим фантомным взрывам в сознании Хонджуна, заставляя оглядеться и хоть немного вернуться в окружающую реальность. Из подъехавшей к участку машины выходит женщина, на вид лет сорока, её лицо бледное, утратившее краски, поступь выдаёт сковывающую обессиленность, и поэтому нетрудно догадаться, что она приехала после опознания. Из данных на личность убитого, которые были получены вчера вечером, и которые Уён переслал ему этим утром, Хонджун знает, что у убитого мужчины есть семья, чьи фотографии он также видел, и женщина перед ним — как раз его жена. Через стекло на пассажирском месте Хонджун провожает её взглядом, следует по её фигуре, подмечая детали поведения, вещи, немалую стоимость украшений. Машина, на которой она приехала, тоже не из дешёвых, не люкс, но и не среднего класса. Пролистывая дело убитого — Со Хёнсу — он останавливает своё внимание на сведениях о его работе. — Работник частной транспортной компании…       Вновь поднимая взгляд на уже скрывающуюся в дверях госпожу Со Наён, Ким выдыхает насмешливо и глушит двигатель машины. — Неплохо, как для простого перевозчика. Даже очень неплохо.       Транспортные компании сами по себе являются достаточно злачными местами, чтобы там собиралась грязь со всей страны. Перевозки, контракты, теневой ввоз товаров, контроль над которым легко обходится круглыми суммами — в таких местах рука руку моет. Жизнь убитого с большой долей вероятности не проходила мимо таких сделок, и такая его подноготная имела все предпосылки для подобной смерти, что, в свою очередь, значительно расширяет круг расследования.       Вернуться обратно к размышлениям Хонджуну не даёт появляющийся на ступеньках Уён, который, увидев свою машину, направляется прямо к ней. Вместе с его образом в мыслях Хонджуна возникают уже не фигуральные спички, напоминая так о просьбе, о которой он, разумеется, вчера даже не вспомнил. — Видит небо, вчера мне было не до них.       То ли оправдываясь, то ли соглашаясь с тем, что память у него не супергеройская, и пора бы завести хотя бы блокнот а то и амбарную книгу, как у Уёна, он собирает свои вещи и, вынимая ключи из замка зажигания, выходит из машины. — Моя малышка, как же я скучал!       Оказываясь у машины, Уён с благоговейным трепетом проводит руками по её капоту и, принимая из рук Хонджуна ключи, театрально прижимает их к груди. — Больше я тебя не оставлю! — Очень смелое заявление. — Нет и ещё раз нет, Хонджун! У тебя есть своя машина — вот на ней и езди, — он вновь переводит внимание на свой автомобиль, качает головой и, слезливо шмыгая носом, обращается к «своей малышке». — Ты не представляешь, как мне было одиноко в общественном транспорте…       Усмехаясь с искренности эмоций напротив, Хонджун кратко бросает взгляд на свою собственную, покрытую пылью и брызгами от дождя, машину, которую он уже где-то с неделю не забирал со стоянки участка. — То-то я не мог понять, почему любой из плейлистов у тебя начинается с Queen. С одной и той же песни. Оказывается — это ритуал-признание. — Да, я люблю свою машину. А твоя скоро плесенью покроется на нашей стоянке. Ты бессердечен в отношении той, кто возит твой зад. — «Кто»? — Вот именно! Ты относишься к машинам как к бездушной груде металла. — Ну, как бы… — Не смей! — замирая позади своей машины, Уён смотрит на Хонджуна с предостережением и, открывая багажник, заговорщически поглаживает тюнингованный бампер. — Он не хотел обидеть тебя, маленькая моя. — Молчу-молчу. Там я воспользовался твоей курткой, — от воспоминания запаха Хонджуна натуральным образом передёргивает, — сдай её в химчистку. — Что ты с ней сделал?       Округляя глаза, Уён вынимает из багажника кожанку и принимается взволнованно оглядывать её. — Я — ничего, но вот ты приложил максимум усилий, чтобы её можно было использовать как химическое оружие. Прошу, выброси эти духи.       Оскорбляясь ещё больше, чем за нерадивое обращение с машиной, Уён делает глубокий вдох с той же театрализованной подачей и, прижимая очередной предмет своего обожания к себе, смотрит на Хонджуна с прищуром, всем видом показывая, что он не даст так легко попирать то, что ему дорого. — Ты неблагодарный потребитель, Хонджун! Ты… — Я наполнил флягу твоим любимым виски.       Превентивный ход срабатывает как нужно, отражая атаку, и Уён, так и замирая на полуслове, с несколько секунд анализирует услышанное, а после положительно кивает с довольным видом. — Ладно. Уговорил.       Повторяя эмоцию Уёна, Хонджун кивает с чувством выполненного долга, и, вынимая из своей сумки пачку сигарет, подходит к месту для курения, которое находилось недалеко от стояночного места Уёна. — Что там с нашей тётушкой? Есть что-нибудь новое? — Вот любишь ты сразу к делу... – Это профессиональная деформация. – Да-да, равнозначная отсутствию нормальных человеческих разговоров.       Уён выдыхает смиренно и, вынимая из багажника нужную сумку, закрывает машину, после чего подходит к Хонджуну, уже занявшему своё место на курилке. – Тётушка наша всё так же без сознания, я сделал распечатку её телефонных звонков, но так пока ничего интересного. Номера с работы, несколько подруг — самые обычные женщины в мире. Доставка еды, несколько номеров грузчиков… возможно это связано с тем переездом, о котором она говорила. А так — ничего криминального. — Где она работает? — В местной лапшичной. Могу предположить, что владелец либо её друг, либо близкий знакомый — очень часто они созваниваются в разное время. — Работает в общепите и заказывает доставку? Странно… но допустим. — Ну там с контрой доставки всё чисто, ей пользуется весь район, — Уён жмёт плечами и достаёт из своей куртки электронную сигарету. — Возможно, она заказывает еду не себе. — А как часто она созванивается с парнем?       Вопрос заставляет Уёна задуматься, и через некоторое время молчания он даже для себя удивлённо хмыкает. — Ты знаешь, за все почти десять страниц его номер появился буквально несколько раз. И звонки эти, вроде, длились недолго. — Интересно. Даже как для арендодателя маловато будет... А если брать во внимание, как она о нём распиналась, то, либо золотой ребёнок не такой уж и золотой, либо что-то здесь не то. — Мы можем сделать список звонков парня. — И увидим картину ещё чище, чем здесь, — усмехаясь, Хонджун открывает бутылку с водой и, давя лёгкий зевок, немного отпивает с неё. — Нет, эти номера нам ничего не дадут, у них наверняка есть другие. Она созванивалась с кем-то до нашего приезда? — Нет, с самого утра только мои звонки. — Вот я и об этом — слишком всё чисто. Так мы ничего не найдём.       Кивая в согласии, Уён перехватывает одной рукой свою записную книжку и открывает её на месте заложенной внутри ручки. Пока Хонджун распаковывает новую пачку сигарет, он что-то записывает на размеченной карандашом странице, сопровождая это только редкими тягами электронки. Несколько минут тишины нарушаются приглушенными звуками города, и в этой размеренности Хонджун вновь возвращается к тому, что обдумывал всё утро. Как ни странно, через несколько таких же минут, этот ход мыслей подхватывает и сам Уён. — Теперь о главном: какая между этим всем может быть связь? Убийство было чистым, спланированным, произошедшее же с госпожой Хон Су вернее всего отнести к спонтанным действиям: всё произошло в моменте. Из-за изменения положения тела в падении определить сложно, но, скорее всего, падала она спиной вниз, степень её повреждений опровергает все возможные сомнения связанные с тем, что это могло произойти случайно — падению должен был предшествовать сильный толчок. Наклон лестницы достаточно слабый, и, при падении с инерцией шага, она никак бы не долетела до нижнего пролёта. — Плюс ключи, которые лежали аккуратно рядом. — Да, — утвердительно кивая, Уён поднимает взгляд от записей, и продолжает цепь размышлений, — если бы она держала их в руках, мы бы нашли их через несколько пролётов, либо же они вовсе слетели бы с лестницы. И ко всему мы помним открытую дверь. По всей этой картине могу сказать, всё произошло быстро, на обдумывание, скорее всего, не было времени. — С балкона видна подъездная дорога к комплексу. Из-за отсутствия зелени лестничный подъем также почти полностью просматривается. Скорее всего, именно мы и помешали. — Значит, тот, кто её скинул, действовал полностью интуитивно. Но, повторюсь, как это всё связано с нами? Даже если мы допускаем, что эта женщина не так далека от своего криминального прошлого и продолжает заниматься условным мелким дилерством, к убийству это нас никак не выводит. Из-за чего её могли скинуть? — Она могла что-нибудь знать, слышать…       Уён на это кривится и, блуждая взглядом по кирпичной стене напротив, делает новую затяжку. На несколько минут между ними повисает молчание, в котором Хонджун соглашается с чужим выказыным скепсисом, возвращаясь к той самой нестыковке, которую обдумывал сам: в самом убийстве было всё гладко, странно, что исполнители могли допустить такую глупость после. — Сомневаюсь, что она могла что-то знать, — Уён хмурится и качает головой, высказывая мысли самого Хонджуна. — Ровно по той самой причине, по которой и сам парень ничего нам не даёт. Он чист как монета, улик, связывающих его с убийством нет, потому у причастных к убийству не могло быть причин так мараться и оставлять зацепки. — Это ты верно подметил. Но всей картины мы не видим. Можно предположить, что толкали её с лестницы другие люди, не те, кто так хорошо спланировал и реализовал убийство… Но те, кто, так или иначе, как-то связан с последними. Это всё произошло не в изоляции друг от друга, связь есть, просто мы пока её ещё не установили.       Выдыхая недовольно, Уён качает головой. Он просматривает свои записи ещё раз, и после этого его взгляд становится ещё более мрачным. — Догадка плюс улика — и мы можем пойти по ложному следу. Не нравится мне это. — А это, кстати, может быть одной из причин, зачем парень такой весь из себя красивый остался в притоне, напрашиваясь на арест. Чтобы мы не заметили чего-то важного. — Тогда, следуя этой логике, мы можем предположить, что эта цель была достигнута.       Усмешка Уёна оседает для Хонджуна горечью вместе с тлеющей в его руке сигаретой. Если дополнить эту теорию тем, что парень почти со стопроцентной долей вероятности искал встречи именно с ним, то так картина целиком получала совершенно другой окрас. — Ничего ночью не выездил?       Ловя обращённый к нему взгляд, Хонджун отводит свой в сторону. Делая хороший глоток воды из бутылки, он и сам задаётся вопросом, что же именно он вчера выяснил, и, самое главное, какую часть из этой информации он может поведать Уёну. — Могу теперь с уверенностью сказать, что просто проституцией парень не занимается. Даже если мелькает в соответствующих местах, то сексуальные услуги далеко не ключевая его деятельность. Остальную информацию о нём буду добывать эмпирическим путём. — Ты собираешься отпустить его?       В удивлении Уён почти давится искусственным дымом электронки и, откашливаясь, смотрит на Хонджуна с непониманием. — У тебя, как минимум, есть ещё сутки, да и в целом, при желании, ты можешь держать его в отделении сколько захочешь. — Не вижу в этом смысла и… и прекращай это, — с кивком в сторону электронной сигареты, Ким тушит в специальном отсеке мусорки свою обычную, — она наносит гораздо больший вред твоим лёгким. — Вот не начинай.       Закатывая глаза и демонстративно затягиваясь ещё раз, Уён опирается на бетонный парапет здания, после чего смотрит на Хонджуна с прищуром. — В сравнении с тем, какой вред наносит нам вся наша жизнь, сигареты — это детский лепет. — Смотрю, ты давно не бегал за подозреваемыми… Надо будет тебя как-нибудь погонять, чтобы ты ощутил все прелести отдышки и мокроты, которая становится у тебя поперёк горла. — Я всегда знал, что ты лучший друг, спасибо. Но сначала мы устроим тест-драйв твоих лёгких на твоём парне. Не даром же ты его отпускаешь… Посмотрим, на сколько тебя хватит.       Заговорческая улыбка и хитрый взгляд Уёна выказывают насколько любовно он выбирал слова, чтобы усилить неоднозначность их интерпретации, и, выдыхая дым, Хонджун искренне радуется тому, что он имел удовольствие провести несколько часов в машине Уёна и столько же проходить в его куртке, ведь благодаря этому у него теперь есть чем парировать этот удар. — То-то я всё пытался понять, какими методами ты выбиваешь информацию из свидетелей и подозреваемых, а вот оно чё. Кожанка, духи… антуражненько, да. — Ты смотри… ладно, засчитаем это пока в твой счёт. Но мы ещё поговорим, — ухмылка и тот же прищур, — после тест-драйва.       Хонджун почти давит из себя слабое подобие ухмылки, и виной тому чужой сарказм, который, несмотря на его беспечность, подобен двойственности одной медали. С одной стороны лёгкость и естественность, ведь Уён умеет вести разговор, умеет делать вещи проще, спуская накал их внутреннего наполнения и облегчая видение мира. Из-за этого очень легко решить, что он и сам видит его так, но сделать это — заведомо обмануться. Ведь у всего есть изнанка, и на её стороне шов всегда грубее, жёстче, именно в неё вшиты ярлыки. Оценочные суждения, предубеждение, строгая система ценностей и, связанные с ней, запреты. Всё что не впишется, будет осуждено и подвергнуто остракизму. В связи с этим Хонджун не может воспринимать Уёна только по первой стороне, и всякий раз, когда эти мысли предательски подступают ближе, он вспоминает о своей, оговоренной ранее с Тео, пещере. Он не может не думать о том, есть ли хоть какой-то незначительный шанс, что он может оказаться в ней не один. — За кем закрепишь дело?       Вопрос Уёна вторит мыслям Хонджуна, заставляя его усмехнуться уже с другой эмоцией, более горькой. В его мыслях отголоском звучат слова Тео о том, что он всё ещё не выбрал сторону, и если бы он хоть сколько-то ошибался, но Хонджун действительно. Не выбрал. Взгляд Уёна недостаточен, чтобы можно было на него опереться, ни одно слово не может стать надёжным фундаментом в этой ситуации, ведь это не выбор между чёрным и белым, а лишь склонение к одной из градаций чёрного. У Хонджуна уже есть в этом опыт, тот самый, в котором он ошибался. — Прошло уже достаточно времени, а я всё ещё не привык к своим обязанностям. — Да, именно это сказал мне сегодня Донхён. Кажется, он не очень доволен тем, что ты принимаешь такое активное участие в делах. — Я не беру сверх нормы, всё в рамках моей компетенции. — Ну, тут даже я с тобой поспорил бы. — И кому ты этим сделаешь лучше?       Иронизируя, Хонджун раскрывает чёрную папку с наработками дела и, вынимая оттуда лист с названиями клуба, протягивает его Уёну. — Конкретно парнем займусь я, по всему буду держать в курсе. Это места, в которых он чаще всего бывает, я знаю, у тебя есть свои каналы — любая информация будет полезной.       С небольшой паузой Хонджун оглядывает Уёна как бы вскользь, и полностью отдаёт себе отчёт, что тут у него, в общем, нет возможности взвешивать. Из всего отдела Уён единственный, кого он может выбрать. — Ты, конечно, имеешь право отказаться. — Ты отдашь его только мне?       Причина вопроса ясна Хонджуну как белый день, и она, конечно, никак не связана с сомнением Уёна в своих навыках — то, что он потянет в одиночку дело и посложнее доказывалось историей его раскрытых. Реакция Сана на это будет ещё более красочной, чем те эмоции, которые Хонджун видит сейчас в лице напротив. Из всех возможных альтернатив он выбирает, пожалуй, самую гадкую, но единственная возможность оставить Сана в деле исчерпала себя в разговоре с Тео. Холодный расчёт сохранял за собой аргумент, что взять в дело Уёна выгодно, но глубоко зарытые внутри Хонджуна чувства выдавали то, что он просто не сможет работать с Саном из-за того, куда их с большой долей вероятности может привести расследование. — Для начала мне нужно обсудить это с Донхёном. Но вопрос остаётся — я могу на тебя рассчитывать?       В глазах Уёна Хонджун видит намного больше, чем односложный ответ, зная его характер достаточно, он почти слышит, как мысленно Уён его шлёт живописными маршрутами, но именно это для него ценнее громких заверений, которыми разбрасываются только дураки. А Уён точно не дурак. — А на кой чёрт я тогда таскаюсь тут с тобой, если нет, м? — Тогда ты знаешь работу. Займись пока женой убитого, остальное будет после летучки.       Уён принимает из его рук бумагу и, кратко кивая, ознакамливается с написанным на ней. Возвращая взгляд на чёрный Киа, на котором приехала госпожа Со Наён, Хонджун цепляется вниманием за номера, и отмечает, что они выглядят более новыми относительно всей машины. — Ты в порядке?       Неожиданный вопрос застаёт Хонджуна врасплох, и, отвлекаясь от машины, он оборачивается к Уёну, стараясь понять, чем вызван его интерес. — А должен быть не?       Чуть пожимая плечами, Уён опускает взгляд к своей записной книжке, в которую вкладывает взятый ранее лист, и только на этом Хонджун вспоминает, что один из записанных на нём клубов фигурировал в деле его сестры. Это понимание вместе с чужим выказыным участием едва ли не становится у него поперёк горла, ведь общая связанная с этим всем ложь вновь возвращает его к той точке, в которой два года назад он потерял всё, что было для него привычным. Почти никто не знает, что клуб этот, как и очень многое из дела убийства его сестры, не имеют никакой связи с тем, что произошло тогда на самом деле. — Всё нормально, Уён.       Получается достаточно правдиво, выдержано на тех эмоциях, которые Хонджун привил себе за всё это время, ведь ложь — это норма жизни. Возможно, человек не врал бы вовсе, если бы в этом был хоть какой-то смысл, если бы правда не могла стать оружием, которое, при должной необходимости, на него с лёгкостью может направить даже близкий человек. Хонджун знает, что он выбрал ложь как форму самозащиты.

***

      Перед тем, как идти к начальству, Ким выполняет рутину: проверяет сводки, изучает ход следствия по другим делам, отведённым под его контроль. Подготовка протоколов, обвинений, анализ материалов — по большей части его функции как старшего следователя упираются в бумажную работу, почти без издержек работы «на земле». Для многих эта должность является самоцелью работы в органах — мотаешься с места на место меньше, а оклад получаешь больше. Потому многие на ней жиреют. Для Хонджуна же эта должность как клетка, и, даже несмотря на её определённую выгодность, которую отрицать сложно, он никогда не стремился к ней.       Ещё три года назад Хонджун видел своё будущее в органах достаточно чётко, и работа следователем была максимум его возможных стремлений, как минимум, на ближайшие 10 лет. Подобно Уёну он не рвался к управлению, в целом также хорошо осознавая, что руководство — это не то, в чём он будет хорош. Его личные качества если и вмещали в себя характеристику лидерства, то с оговоркой, что она требовала методичного взращивания и была ещё не готова к полноценному использованию. С другой стороны, если брать во внимание то, что произошло с ним на протяжении этих лет, то наличие в нём этого самого лидерства можно было оспаривать или вообще отнести к рудименту. Ведь оно не развивалось. Может ли идти речь о том, что он способен руководить людьми, если даже его лучший друг ему не доверяет? Может ли он иметь влияние на людей, если в своё время он не смог повлиять даже на свою сестру? У начальника отдела на это всё был свой взгляд, Хонджун же знал, что должность он получил хоть и за хорошую работу, но далеко не за личные качества. Скорее наоборот, его повышение было направлено на то, чтобы эти личные качества притупить.       Ожидая в кабинете Донхёна, Ким бездумно перебирает взглядом привычный натюрморт на столе начальника: куча бумаг, несколько блокнотов с загнутыми углами, пара фотографий семьи в серебряных рамках, и два формальных снимка с коллегами. В углу, рядом с беспрерывно мигающим пуш-уведомлениями телефоном, старая тёмно-зелёная кружка в кофейных потёках и с потрескавшейся от времени краской. От поглощённого созерцания Хонджуна отвлекает щелчок дверной ручки, после которого в дверном проёме появляется сам начальник. – Ты уже здесь? Хорошо.       Донхён закрывает дверь и, проходя к своему столу, опускает на него несколько увесистых папок. Прежде чем он садится в своё кресло, Хонджун успевает увидеть одно из почти беспрерывно загорающихся на экране его телефона уведомлений с красной полосой, характерной для новостных сводок. Сопоставляя то, насколько сосредоточен и взвинчен начальник, Хонджуну не составляет труда догадаться, что произошло, и, уже прикидывая, что такого могла выкинуть на этот раз пресса, Хонджун устраивается в кресле поудобнее. – Что-то серьёзное? – О, был бы ты на месте, когда нужно – знал бы.       Не утруждая себя большими подробностями и не расшаркиваясь в объяснениях, Донхён раскладывает принесённые папки перед собой и, выбирая из них самую толстую, открывает её. Пролистывая в ней несколько страниц и оставляя на одной из них закладку, он берёт следующую папку и делает с ней то же самое. Пройти третий маршрут этих повторяющихся действий уже с третьей папкой ему не даёт вновь загорающийся экран телефона, на который он переводит испепеляющий взгляд. – Да что случилось то? – Геморрой случился. На всю прекрасную пышную задницу нашего отдела. Стервятники, умеют поднимать хай только тогда, когда им это надо. Так бы они переживали, как строчили свои статьи. – О чём статьи?       На вопрос Донхён поднимает на Хонджуна ещё более уничижительный взгляд, чем тот, которым он одарил телефон ранее, и выдыхает почти бешено, едва ли не топя его в однозначности понимания, что лучше бы было ему так явно не выказывать степень своей неосведомлённости. – Да, я не в курсе.       Понимая, что уходить уже некуда и уж лучше сразу признаться, Хонджун выставляет руки в защищающемся жесте, чем вызывает у сидящего напротив недобрую кривую ухмылку. – Ещё бы ты был в курсе, тебя в отделе хоть в розыск объявляй – быстрее найдём, чем дождёмся, что ты тут появишься. Чем ты занят, Ким, а? Опять взялся за старое? – Я расследую убийство. – Лично? – Нет, на дело поставил Уёна. – О, и когда же он об этом узнал? – Он работает со вчерашнего дня, отчёт тебе должен был прислать. – Очень интересно. Да, Уён прислал отчёт, – Донхён делает паузу, кивая утвердительно, и улыбается наигранно широко. – И Сан тоже. И вот, у меня на столе два отчёта, в одном – всё прекрасно. В другом, – он тянется к органайзеру для бумаг на краю стола и, вынимая с одной из крайних стопок лист, кладёт его перед Хонджуном, – сам полюбуйся. «Следователь формально не назначен», «Дело без координации» – Сан на формулировки не скупился. Какого хуя между вами двумя происходит?       Заканчивая свой сатирический монолог, Донхён смотрит на Хонджуна уже серьёзно, выказывая всё своё раздражение и непонимание в сложившейся ситуации. И Киму не в чем его упрекнуть, вряд ли он мог ожидать, что два человека, известные всему отделу как лучшие друзья, превратятся в двух склочных баб, которые готовы гадить друг другу чуть ли не каждый день. Сам Хонджун ещё некоторое время до не мог такое предположить даже в самом худшем развитии событий. Но жизнь чхать хотела на его предложения и, что уж, она умеет удивлять профессионально. Завершая ознакомление с отчётом заклятого лучшего друга, Хонджун отклоняется на спинку кресла и выдыхает насмешливо. – Реальность. Вот, что между нами происходит. – Детский сад это, а не реальность, Хонджун. И самое главное – что мне с этим цирком делать?       Хонджун опускает взгляд на одну из тех самых «формальных» фотографий на столе Донхёна: на ней 7 человек, все лет на десять моложе, чем сейчас, трое из них – бывшие коллеги, с которыми Ким работал, будучи опером, теперь они, насколько Хонджун знал, занимали руководящие должности в других отраслях органов правопорядка. Остальные четверо: Донхён, Джисон, Сан и сам Хонджун – кажется, это фото было сделано где-то на третий год их совместной работы в одном отделе. – Уволить. Или его, или меня. Ну или отправить в ссылку куда подальше.       Донхён морщится, смотря на Хонджуна с прищуром, и возвращается к тому, чем был занят изначально – к перебиранию папок. – Умник. Хрен тебе, заварил кашу – расхлебывай. И Сана приобщи. Вам не по пять лет, и я тут, вроде, не на должности няньки... Хотя, глядя на то, чем я занимаюсь... – Чем желтопёрые вновь недовольны? – Хонджун кивает в сторону занятия Донхёна, стремясь так, в первую очередь, уйти от предыдущего разговора. – Тем, что реального повода жучить наш зад мы не даём, и им приходится стряпать тему самим. Вот, – он открывает на телефоне новостную ленту, переходя в статью, и разворачивает экран к Хонджуну, – тут, как говорится, – наслаждайтесь.       Перед Хонджуном обрамлённый кислотно-жёлтым прямоугольником заголовок: «Бездействие полиции: кто будет нести ответственность за смерть молодых девушек?». И более мелким текстом краткая выдержка: «За последние полгода в городе пропали четыре девушки, последняя из них – студентка Хан Соён пропала месяц назад. Недавнее убийство ещё одной студентки Ли Ёнджин вызвало волну возмущения в обществе. Как долго полиция будет закрывать глаза на то, что у нас действует серийный убийца?». – Да, привлекать внимание они умеют, – Хонджун усмехается криво и, дочитав до конца статьи, возвращает телефон на стол. – Только я не понял, связали они это всё как? – А это ты у них спроси. У журналистов своя арифметика: четыре исчезновения плюс один труп – равно серийный убийца. – А конкретно мы, значит, бездействуем. – Естественно, так как одно убийство из этой серийной байки числится за нашим отделом, в глазах общественности мы автоматически становимся козлом отпущения. Никого не волнует, что связи между этим всем нет, когда есть громкий заголовок.       Откладывая третью папку, Донхён выдыхает и откидывается на спинку кресла, но взгляд его продолжает сканировать открытые перед ним несколько сводок, на которых, как Хонджун может судить, сведения о пропавших. – Как я наелся уже этого всего за все эти годы – до тошноты. Каждый квартал у них новый сирийник. Было бы их столько, сколько они их рисуют – мы бы озолотились.       На сказанное Хонджун лишь поджимает губы, не позволяя себе сказать то, что первым возникает в его мыслях, ведь сидящий напротив – не тот адресат, которому их следует слышать, однако же Донхён понимает своей проницательностью всё без слов. Улавливая эмоции Хонджуна и, единожды кивая, он смотрит ему в глаза. – Увы, Хонджун, все мы здесь гонимся за статистикой, и, к сожалению, немногие из нас делают это честно. Однако, те, кто идёт подобным путём, рано или поздно получают по заслугам. – Разумеется.       Давя в себе издёвку, Хонджун не смотрит на начальника ответно и, не желая ни вспоминать, ни возвращаться к событиям трёхлетней давности, начинает считать зелёные предметы в комнате, чтобы отвлечься. Жаль только, что психолог пиздел как дышал, когда говорил ему, что это помогает. – Тот, кто довёл дело твоей сестры до суда и посадил её, больше никогда не сможет работать в органах. – Это, бесспорно, пошло ей на пользу.       В пересчитывании предметов взгляд Ходжуна вновь сталкивался с зелёной кружкой на столе начальника, и на этом уголки его губ содрогаются в смешанной эмоции иронии и грусти. Он помнит тот неловкий момент, когда он вместе с Саном вручал её Донхёну в качестве небольшого памятного презента на первое раскрытое ими дело, и как они всю ночь отмечали подаренным вместе с ней ящиком соджу свою первую небольшую победу. Теперь же Хонджун задаётся вопросами, могло ли всё сложиться иначе, если бы их доверие прожило чуть дольше, и если бы дело его сестры взял тогда Сан. Не пришлось бы самому Хонджуну буквально через полгода после условно-досрочного освобождения сестры расследовать её убийство? И самый главный вопрос: кто же в этом всём виноват? – То, что произошло с Сонджин после освобождения... – Не нужно. Правда.       Хонджун отрезает почти безэмоционально, продолжая сканировать взглядом треклятую кружку и заглушая мысленно произнесённое Донхёном имя. Никогда. Он больше никогда не должен его слышать. – Мы ведь не об этом сейчас. – Увы... и об этом тоже.       Взгляд начальника мрачнеет, и, поднимаясь из-за стола, он проходится по кабинету, поправляя затяжку галстука на воротнике рубашки. На непонимание Хонджуна он становится рядом, опираясь на стол поясницей, и продолжает говорить сдержанно-серьезно. – Пока её имя в статьях не прозвучало, но я видел обсуждение. Полагаю, это лишь вопрос времени, прежде чем оно появится в следующих статьях. – Не понимаю, её дело раскрыто. Убийца был пойман. – И убит. «При попытке к бегству».       Донхён давит на последнее намеренно, смотря Хонджуну в глаза, тем самым подчёркивая, что далеко не все поверят в такое стечение обстоятельств. – Это была не просто формулировка. – Для журналистов все слова – это просто формулировка. И такие для них как самый лакомый материал, который можно использовать самыми разными способами. Хонджун, – Донхён опускается на соседнее с Кимом кресло, не смотря на него прямо, а лишь едва развернув в его сторону голову, – я хочу, чтобы ты понимал возможные перспективы. Быть может, всё уляжется, как как делало это десятки раз до со всеми их мифическими «сирийниками», «заговорами» и «маньяками». Но пока – у нас есть все шансы оказаться под ударом. Сначала они поставят под сомнение действительно ли мы поймали того, кто убил твою сестру, а дальше, если они дороют до того, что с ним случилось – мы окажемся в ещё более хреновом положении, в котором нам придётся отбиваться уже не от прессы, а от комитета по внутренним расследованиям. – Но для этого у нас должна быть утечка информации, ведь обсуждение обсуждением, но пресса никак не может узнать то, что должно быть только в файлах. – Вот тут ты зришь в корень дела, – Донхён кисло усмехается и, дотягиваясь к той самой раскрытой папке на столе, берёт её и передаёт Хонджну. – Как раз-таки то, из какого рога изобилия журналисты получают сведения, мне не даёт покоя. Слишком чёткие у них формулировки, слишком по внутреннему звучит информация об убитой. Как будто из дела они её и берут. – Ты думаешь, у нас завелась крыса? – проходясь по данным на убитую Ли Ёнджин, Хонджун скептически выгибает бровь и поворачивается к начальнику. – Кому это нужно? – Я ничего не утверждаю, просто даю тебе информацию к сведению. Не исключаю, что кто-то в смежных отделах треплет языком за вознаграждение, но мне не нравится, что в это же время в моём собственном отделе два следователя играются в «плохой и хороший полицейский». – Да ладно, Донхён... Сан? – Не «донхёкай» мне.       Начальник смиряет Хонджуна предостерегающим взглядом и, поднимаясь с кресла, вновь возвращается к своему столу. – Вы совсем оборзели, ребята. За вашей свистопляской весь отдел наблюдает с попкорном, и я сижу тут и не могу понять – это, чёрт возьми, мои лучшие следователи? Быть может, мне самому надеть клоунский нос и грёбаный парик, чтобы довершить этот прекрасный образ всего отдела? – Ладно, я тебя понял. – Если понял – тогда наведи порядок в этом цирке. Ты мне нужен не только как хорошая ищейка, а как человек, который сможет держать коллектив. Ты старший, Хонджун, и старший – это не только про улики и контроль над делами, это и про людей и их зубы. Я не верю, что Сан сливает информацию прессе, у него характер собачий, а не крысиный, такие игры он вести не будет. Но, в любом случае, пока пресса не отцепится от убийства, тебя будут крутить как удобную картинку. И любой ссор в нашей избе – это материал, которым они могут поживиться.       Кивая в согласии, Хонджун опускает взгляд к делу Ли Ёнджин, которое, как и сам он знает, ведёт следователь из старого «костяка» их отдела – Хан Джисон. Шёл шестой день расследования, и ни повторный круг опроса знакомых и семьи, ни записи камер со всего квартала, в котором произошло убийство, не дали ничего нового. Девушка была найдена со множеством ножевых ранений на одной из улиц района, в котором она жила, но ни один из его жителей не смог дать показания, что он хоть что-то видел или слышал. Упрекнуть в недобросовестности Хонджун Джисона не мог, тот работал хоть и без особого энтузиазма, но методично, и первый сбор информации для разработки версии сделал полностью. – Могу подключить к этому делу Сана? Я проведу бриф: перво-наперво нам нужно опровергнуть связь с пропавшими, которую состряпала пресса, дальше займёмся близким кругом общения девушки, – кивая самому себе в утверждении мыслей, Хонджун вспоминает, как несколько подобных этому типу дел Сан раскрыл, найдя зацепку на убийцу через знакомых. – У него в этом есть опыт.       Оценив услышанное, Донхён положительно хмыкает и, верно растолковав намерения Хонджуна, тянет улыбку крайнего одобрения. – Хочешь сделать его ведущим, чтобы у него наверняка даже не возникло желания хоть как-то сотрудничать с прессой? – Если такое у него вообще было. Да. – Хорошо, – Донхён складывает все папки, в которых он заложил закладки на нужных страницах, и пододвигает их на край стола к Хонджуну. – Это все материалы по пропавшим, чтобы ты не тратил время на запрос информации у розыска. Ставлю под твой контроль. Но только, Хонджун, сам в это дело не лезь. Чем меньше ты будешь мелькать рядом, тем надёжнее вероятность, что пресса не вцепится в твоё имя. У тебя есть дело Со Хёнсу, вот его и веди. С Уёном. – Понял.       Хонджун забирает со стола документы, бегло скользнув взгляду по верхней папке – делу Ли Ёнджин. Донхён, как всегда, говорит на грани, и Хонджун его прекрасно понимает: главное чтобы пресса не ухватилась за имя его сестры. Сухо, без эмоций, он смещает взгляд, и задерживает его на лежащем на том же краю стола отчёте Сана. – Могу забрать? – его голос звучит ровно, не с вопросительной интонацией, а скорее с уверенностью уже принятого решения.       Донхён смотрит на него пытливо с прищуром, словно пытается прочитать за короткой фразой больше, чем Хонджун намерен сказать. Потом выдыхает, сдерживая горькую усмешку и качает головой, давая в итоге согласие. – Только давай без показательных казней. Для отдела научитесь хотя бы делать вид, что сотрудничаете.       В его голосе, с одной стороны, только сухое раздражение, но с другой – и Хонджун знает это наверняка – забота старшего, привыкшего держать его с Саном в узде. Не даром, после стольких лет, он всё также продолжает пользоваться этой чёртовой кружкой. Хонджун отвечает на это коротким кивком, оставляя все личные по это поводу эмоции при себе, и, заканчивая тем самым из разговор, разворачивается к выходу.       Ким выходит из кабинета уверенно, почти не чувствуя в этом фальши. Сказанное Донхёном слово «сотрудничество» в его понимании звучало как насмешка, в которой крылось слишком много личных обид и разочарований, чтобы был хоть один шанс на то, что они с Саном вообще смогут хоть когда-то относиться друг к другу хотя бы нейтрально. Но, даже несмотря на то, что надежду на сотрудничество с бывшим другом Хонджун уже не держал, предположить, что тот действительно может оказаться крысой – это было за гранью любого возможного допустимого. Не тот характер, не те обиды, не тот способ, чтобы за них отомстить. Сан никогда не скрывает свои эмоции, и стрелять в спину – это не его почерк.       По коридору разносится лёгкий шум работы отдела: хлопки дверей, гул голосов, звон телефонов. В руках у Хонджуна папки, аккуратно прижатые к боку. В голове у него – собранное в тугой узел понимание, что Донхён прав хотя бы том, что его личный конфликт с Саном не должен тормозить работу всей группы. Как бы ему ни было сложно самому себе признаться, но он заигрался. Безразличие, злость и разочарование – это самая плохая компания для следователя. Хонджун давит в себе эмоции, старается не думать о том, как будет смотреть на Сана, быстро отрезая этот внутренний диалог в себе, как ненужную нить. Важно только одно: дать группе понимание, что делу теперь нужен особый контроль.       Перед тем, как идти к группе, Хонджун спускается к КПЗ. Запах сырости, железо решёток и привычное эхо шагов – всё это встречает его тяжёлым давлением, будто играясь с опасениями внутри него. Решение отпустить этого парня – самое оптимальное, ведь если он оставит его здесь, то обрубит след. Хонджун это понимает и сомнений по поводу принятого не испытывает, но совсем другое дело – страх. Если он оставит этот след, позволит ему расти, и после сам пойдёт по его шагам – один только чёрт знает, куда это его приведёт. Но выбор есть выбор. – С волками жить...       Он тянет шёпотом, обводя взглядом клетки, и даже через сплетение решёток видит светлую макушку парня, удобно расположившегося на всей лавке. Кажется, спит. Не заостряя внимание больше необходимого, Хонджун останавливается у дежурного. Подпись, дата, сухая протокольная формулировка. На всё уходит до пары секунд, прежде чем Хонджун разворачивается в другую сторону коридора и уходит. Важные решения в жизни всегда такие – быстрые и незаметные.       По пути обратно в другое крыло отделения Хонджун вспоминает выведенное ранее Тео сравнение проблем с плесенью. Обводя вниманием стены вокруг, он, хоть и не видит на них черную россыпь точек и пятен, но запах сырости, тянувшийся с КПЗ, не оставляет его даже тогда, когда он входит в рабочую комнату. С его появлением в ней шум разговоров становится немного тише, несколько детективов, что переговаривались до этого вполголоса, выпрямляются, обращая на него внимание. Сан, находящийся у доски и печатающий что-то на клавиатуре, отмечает его присутствие лишь коротким взглядом, который Ким в целом охарактеризовал бы «безэмоциональным». Чуть вытягивая уголки губ, Хонджун усмехается и, отмечая боковым зрением отсутствие в комнате Уёна, подходит к столу Сана.       На деревянную поверхность опускаются папки, взятые у Донхёна, и отчёт самого Сана. Задерживаясь вниманием на чужом размашистом почерке с несколько секунд, Хонджун раскрывает дело Ли Ёнджин и, подходя к бывшему другу, опускает его прямо поверх клавиатуры перед его взглядом. – Ты хотел так призвать меня к порядку? Ну что же... желания исполнять – потери не считать.       В направленных на Хонджуна глазах вытапливается смесь разных эмоций, а на щеках Сана появляются резкие ямочки от жёсткой усмешки, но отвечать он не спешит, вместо этого вычитывая врученное ему дело. – Будешь вести его с Джисоном. Ты – главный, с тебя и весь спрос.       Не дожидаясь ответа, Хонджун оборачивается, находит в комнате упомянутого следователя и кивком показывает ему подойти. Пока Джисон поднимается, уже, по всей видимости, понимая, что происходит, Хонджун оглядывает всю группу и подходит к доске. К ней крепятся несколько снимков убитой, фото и отчёт с места убийства. Выводя маркером время брифинга, Ким озвучивает информацию. – Пресса услужливо добавила нам работы, и теперь ждёт нашей реакции. В статье уже раскручивают тему «сирийника», связывая пропавших девушек с убийством, которое числится за нашим отделом.       Он делает шаг от доски и обводит взглядом всю группу. – В двенадцать бриф. У вас есть час подготовиться, покурить, выпить кофе... и проклясть тот день, когда вы решили, что работать в органах – это хорошая идея.       Ловя шум голосов обсуждения, одобрительного отклика и усмешек, Хонджун даёт знак стоящему рядом с Саном Джисону, что все подробности тот получит после. Следователь, как и ожидалось, не выглядел уязвлённым или задетым: слишком холодная уравновешенность была частью его натуры. Получив от него едва заметный, но уверенный кивок, Ким лишь на миг задерживает взгляд, а затем отворачивается. Он находит пачку сигарет в ящике стола — формально закреплённого за ним, а по факту давно обжитого Уёном. Привычка это будничная, но за ней прячется желание оборвать этот плотный узел воздуха, вязкий от чужих реплик, напряжённых взглядов и недосказанностей. Хонджун ловит себя на том, что слушает не слова, а звуки — как шум улицы за стеклом, когда стараешься не слышать самого разговора, потому, не задерживаясь дольше необходимого, он выходит из комнаты в коридор.

***

      На улице сырой воздух вместе с дымом сигарет обволакивают мысли Хонджуна прочной плёнкой. Отписав Уёну о брифе, и получив от него короткий ответ, он был занят тем, что методично прокручивал раз за разом всё произошедшее за это утро. Обжигающий вдох чередуется с каплями дождя, равномерно стучащими по навесу. Метроном мыслей, как и метроном погоды – за каждым стуком глухой звук понимания, который собирает всё хаотичное в голове, нанизывая это на нить как бусины. Пресса, убитый Со Хёнсу, парень, разговор с Донхёном. Хонджун упирается затылком в холодную стену, не в силах отделаться от мысли, что он что-то упускает. Проклятие следователя – это вечное сомнение и недоверие самому себе.       Шумиха прессы вокруг убийства этой девчонки появилась не к месту. Если Донхён прав, и всё это получило такую широкую огласку из-за утечки информации из отдела, тогда, в первую очередь, нужно найти брешь. Кому это может быть выгодно? Зачем? Гнать по отделу с мётлами и искать крыс – это последнее, чем Хонджун хотел бы сейчас заниматься, ведь на то у него есть свои особые обстоятельства. Выдыхая дым, он с иронией подмечает, что в поиске новых дыр они с лёгкостью могут найти и те, которые оставил он сам. Вреда для отдела в них не было, только личная выгода для него самого, но в этом то и заключается самая главная загвоздка. «Старший следователь отдела убийств связан с преступными группировками» – за такой заголовок, пожалуй, журналисты продатут душу вместе с котлом, в котором она у них варится.       Размеренный шум дождя нарушается скрипом двери, и окончательно из раздумий Хонджуна вырывает стук металлической о такой же наличник. Обернувшись на звуковые помехи, единственное, что у Кима получается из себя выдавить в качестве реакции – это ещё одна тяга сигареты. Меж тем, его нарушитель одиночества исправить эту данность не спешит и, вместо того, чтобы продолжить своё движение от места, которое за прошедшие сутки должно было ему надоесть, он подходит ближе ровно настолько, чтобы оказаться в двух шагах от Хонджуна. – Я смотрю, свобода тебя не манит. Хочешь вернуться назад?       Оглядывая парня с лёгким наклоном головы, Хонджун чуть щурится от едкого дыма, который из-за сырости растворяется в воздухе очень медленно и потому раздражает слизистую сильнее обычного. – Курить хочу. А сигарет нет.       Карие глаза с чуть смазанным за день макияжем, смотрят на Кима с тихим весельем, будто пытаются вытянуть за невидимые нити из него такую же эмоцию, и Хонджун, сам до конца не понимая зачем, принимает это притяжение, отвечая полуулыбкой. Вынимая пачку, он протягивает её парню и, дождавшись, пока тот возьмёт из неё сигарету, щёлкает зажигалкой, поднося огонёк к чужому лицу. То на предложенное озаряется ещё большей эмоцией увеселения с лёгкой ноткой интереса, и, наклоняя голову к зажигалке, парень подкуривает сигарету. Он скользит вниманием по Хонджуну неспешно, будто забавляется, примеряясь и оценивая его настроение, действия, мысли. Будто читая его всего. – По твоему изменившемуся на меня взгляду, я так понимаю, времени ты зря не терял. Надеюсь, ты не наследил в моей квартире, – на губах его лениво-презрительная усмешка, а в глазах азарт. – Я люблю порядок, знаешь ли.       Щурясь в новой порции дыма, Хонджун затягивается глубже, чувствуя, как дерёт эта едкость горло, и опускает взгляд к асфальту, на рельефности которого его память рисует растекающуюся кровь. В мыслях его тлеет ирония, что порядок тот не шибко любит самого парня в ответ, и в реальности сохраняет своё присутствие, в лучшем случае, только в пределах его отдраенной до плинтусов комнате. Но говорить парню сейчас слишком много – вредно. В любой игре сначала нужно следовать правилам, не нарушать порядка. Противнику нужно показать, что он знает игровую зону хуже, что понимание его в ней ни к черту, и что ориентируется он в ней плохо. Только так можно убавить внимательность играющего с другой стороны. – И что же ты ещё любишь? – О, многое.       Парень улыбается, сбивая пепел с сигареты, и чуть плотнее запахивает тонкую куртку на груди. На этом движении Хонджун вспоминает то, во что одет парень под ней, и понимает, что тому должно быть чертовски холодно, ведь температура на улице едва ли дотягивает до +15 градусов. – Ты и сам мог оценить.       В ответ Хонджун тянет полуулыбку криво, обдумывая и взвешивая каждое своё дальнейшее слово. И между этим замечает, что парень, несмотря на пробирающую до костей сырость, даже не дрожит, хотя и самого Хонджуна, находящегося тут в плотном гольфе и таком же пиджаке бьёт размеренный озноб. – Я смог оценить, насколько у вас крутые лестницы. Люди с них так и падают.       Стоящий напротив делает лёгкую затяжку и щурится чуть сильнее, но понять от чего: от дыма или от сказанного – невозможно. Азарт в его глазах не замирает ни на секунду, а выгравированная на его губах усмешка прочерчивается лишь сильнее, собирая в уголках небольшие складки кожи. – Да. Лестницы и вправду крутые. Не самое безопасное место.       Он делает шаг ближе, останавливаясь возле урны, в которую бросает докуренную до фильтра сигарету, и слегка разминает плечи. За этот момент с этого расстояния у Хонджуна получается оценить его внешность в полной мере: от небольших шрамов на шее, у самой челюсти, до скопления родинок на плохо прикрытом курткой участке кожи на перекате от шее к ключицам. Парень поворачивает к нему голову неспеша, лениво вытягивая подбородок вверх, будто предоставляет возможность рассмотреть его сполна, а после смотрит прямо в глаза Хонджуна. – Но ведь тебе не привыкать, капитан. Только в таких местах и ходишь.       Замирает лишь на секунду, закусывая губы в неловкости, а после тянет тихо и абсолютно невинно: – Угостишь ещё одной?       Хонджун двигается не сразу, секундно обдумывая и оценивая, но после всё же протягивает пачку. Дождавшись, пока тонкие пальцы вытянут из неё сигарету и вернут её обратно, он разворачивает зажигалку, чтобы парень её взял, но тот наклоняется к нему демонстративно, толкая на те же действия, которые Хонджун проделал ранее. Глухой щелчок кремня звучит приятно в окружающей влаге, пламя зажигалки на миг ослепляет, скользя по ободку сигареты, и Хонджун задерживает его чуть дольше, чем необходимо, словно проверяя, насколько близко другой готов подойти. – Ты мне не нравишься.       На эти слова парень поднимает глаза, и в их глубине на секунду отражается пламя. Витки дыма от подожжённой перекрывают танцующий огонёк, и после Ким опускает зажигалку, смотря в чернеющую глубину чужого внимания. – Звучит как начало хорошего знакомства, не находишь?       Секунды вязнут в их обоюдном внимании как влага на стенах рядом, подпитывая тянущее напряжение между ними. Светловолосый выпрямляется, беспечно раскуривая взятую сигарету, и разворачивается к пешеходной дороге, уходящей от участка вглубь улиц. – Увидимся, капитан.