Кукольный Домик

      Джексон Ванг облокотился на капот низкой спортивной машины черного цвета, марки которой Чимин не знал, но внешняя картинка ему всегда нравилась. Мужчина, припарковавшись около школьных ворот, тяжелым взглядом уперся в просторный школьный двор и курит уже вторую сигарету подряд, выдыхая густой, сизый дым и ожидая подопечного. Пак готов был поклясться, что как только его фигурка, спрятанная под пиджаком старшего, и светлая макушка замаячили в поле видимости, хён напрягся сильнее, помрачнел еще больше, потупил взгляд. Он зол и даже прохладный ветерок, который окутал в колючее одеяло открытые участки кожи, не могли остудить его пыл.       Чимин бежит так быстро, как только может неуклюже вставая на носок уже не так уж и сильно болевшей ноги. Он крепко прижимает к груди не застёгнутый яркий рюкзак с уймой страз и рискует потерять из него не только тетради и учебники, но и неаккуратно запихнутые вещи. Пакет с обувью телепается там же, и омега даже подумывает оставить его, когда тот валится из рук, но, скорее рефлекторно, чем осознанно, поднимает и удобнее перехватывает вместе с зажатым в руке бежевым пальто.       Джексон сверяет время на наручных часах, отмечая, что мальчонка как никогда вовремя – до истечения пяти минут семнадцать секунд.       Он неторопливо, даже как-то лениво и бережно, распахивает пассажирскую дверь, которая взлетает вверх, показывая миру приятный глазу бежевый салон, а Чимин ускоряется и буквально впрыгивает внутрь через секунду после того, как Ванг вновь переводит на него взгляд и с непроницательным лицом мягко закрывает его внутри.       Омега сглатывает и крепче закусывает и без того искусанную губу, запуганно наблюдая за тем, как мужчина обходит машину, делая несколько торопливых тяг. Бедра покрылись мелкими мурашками колючего холода и липкого страха. Пиджак старшего не согревает и не спасает, как бы не хотелось ребенку.       Он садится в машину еще спустя пару торопливых тяг и выброшенного окурка в ближайшую клумбу, тянется к баночке между сидениями, доставая оттуда пару жвачек с никотином; Чимин сильнее тушуется, торопливо убирая густую челку с опухшего и заплаканного лица. Хён курить бросает и до этого жвачки и никотиновые пластыри спасали его от лютого желания, но не сегодня.       Водитель заводит двигатель, а внутри омеги заводится маленькая истеричка, вторящая, что он доживает последние свои минуты.       Джексон выруливает на дорогу, цыкает, перекатывая жвачку во рту, и заговаривает вразрез внутреннему напряжению и внешнему спокойствию, сдержанно, серьезно, незаинтересованно, с добром в хриплом голосе:       – Не думал, значит, что целоваться «по-взрослому» равно совать язык в глотку, – он глядит на дорогу и, вопреки возможностям своей «малышки», едет не быстрее допустимой для городских дорог нормы.       – Хён, – моментально тянет Чимин жалобно и испуганно, но его обращение теряется в спокойном монологе-рассуждении.       – Ты, малолетняя блядь, целующаяся лет с пяти «по-взрослому» … – Пак подминает губы, но не плачет, как раньше, смиренно молчит, слушает утрированные слова, потому что целоваться его научили лет в восемь-девять, кажется, и опускает взгляд, ожидая, когда мужчина позволит ему высказаться. Главное, чтобы не убил до этого времени. –… не знала, блять, про злоебучий язык. – и стискивает руль в крепких пальцах из-за чего кожа на нем заскрипела. – Ты хоть представляешь, что на самом деле сделал? – голос грубеет к концу вопроса, повышается, пропитывается яростью, ненавистью. Сигнализирует об опасности; подходящее время для омеги, чтобы выскочить из машины вот так, на ходу, надеясь, что разобьется.       Вот он, звездный час. Джексон бросает на Чимина свирепый взгляд, а школьник, не поднимая головы, кивает.       – Я не лгал, – бубнит тот затравленно, и торопливо добавляет, вскидывая голову и качая ею будто в припадке, – кроме поцелуя. Честно, хён, поверь мне, пожалуйста, – и руки складывает как при молитве, глядит с мольбой в более узких от опухлости глазах на старшего, а тот вздыхает тяжело, судорожно, нервно. – Я правда не хотел трахаться с ним, – оправдывается омега торопливо, пока есть возможность, пока его слушают. – Согласился поцеловаться только для того, чтобы у него встал, – брови Джексона картинно ползут вверх, – но я не думал, что этот мудак захочет меня прямо там. Пожалуйста, Дже-хён, поверь мне, прошу, ты же знаешь, что я бы никогда, – а вот теперь слезы наворачиваются на глаза и они настоящие, а не те фальшивые, которые он давил в кабинете директора, – что мне некуда идти, – всхлип, – что я…       Мужчина слишком резко давит на тормоз, останавливаясь посреди дороги и рискуя получить совсем не мягкий поцелуй в задницу своей «малышки», но все обходится лишь нервным сигналом, отборным матом и объезжающими мимо машинами.       Чиминовы пожитки падают с его колен в ноги, а он сам ударяется о панель плечом, грозясь оказаться там же, где и шмотки, но сильные руки притянули его за лацканы мужского пиджака едва ли не вытягивая из него и из кресла.       – Я тебя не знаю и знать не хочу, – рычит в лицо, чеканя каждое слово, хён.       Ну нет, это он со зла говорит, омега понимает. Обычно у них взаимоотношения куда лучше. Джексон знает его как облупленного, заботится и иногда даже воспитывает, что несомненно греет душу. Чимин ведь понимает, что раз хён не ответил на восемь его вызовов, то был действительно чем-то занят. Чем-то важным. И приехал ради него. Ну, отчислили бы его из школы с формулировкой в личном деле про нелицеприятное поведение и непристойные занятия, ну и что? Пак уверен, что дело Ванга было серьезное и его настоящее состояние только подтверждает это.       Однако вопреки разумной логике в голове, подобные слова обижают, а действия пугают. Чимин вновь всхлипывает, когда его грубо отбрасывают обратно на сиденье, а машина недовольно рычит, срываясь с места и оставляя за собой смрад жженой резины.       – Харэ реветь! – рявкает он по-мужски грубо. – Даже тот хуй с горы не поверил в твои липовые слезки, – это он про Господина Ли. – Так что приложи все усилия, чтобы он повелся!       Чимин встрепенулся и вновь затряс головой, не переставая плакать и повторять свое «пожалуйста», маскируя в нем многое: «пожалуйста, поверь мне», «пожалуйста, не говори ему», «пожалуйста, помоги мне». Потому что, если пресловутый он узнает о случившемся, то не будет тратиться на разговоры, выслушивать глупого школьника, распыляться на разбирательства. Уж лучше действительно оказаться выброшенным из машины, которая мчится, наращивая скорость, и умереть под чьими-нибудь колесами по итогу, чем представать перед ним.       И как только Чимин это озвучивает, вжимаясь в спинку удобного кресла и впиваясь испуганно пальцами в пуговицы застегнутого пиджака, будто бы они смогут его спасти в случае чего (Чимин не любит скорость, ему страшно), мужчина усмехается, вновь перекатывая жвачку во рту.       – Не-ет, – тянет Джексон с нотками коварства и медленно вертит головой, – ты своей выходкой сорвал ему сделку с Министром Ю, у которого не только я, но и он лично отсасывали полтора года. – а после бьет по рулю, не переставая вжимать педаль в пол и слишком легко маневрируя между потоком машин и игнорируя знаки, правила и цвета светофоров. – Блять, – едко выплевывает он. – Сука! – и вновь бьет по рулю, после этого входя в поворот. Не пристёгнутого Чимина вдавило в дверь. – Почему поебаться тебе захотелось именно сегодня?! – кричит куда-то вперед, вновь избивая руль, когда хотелось бы виновника, которого трясет всего. – Так еще и кого выбрал! Что? Других вариантов не было? Только эта ебанутая семейка?       Скорость постепенно снижается, по мере приближения к пункту назначения, но перед этим был еще один резкий поворот, во время которого Чимин истерично вцепился в сиденье короткими, пухлыми пальцами с несколькими полосками серебристых колец на них, чтобы не завалиться на водителя.       А после наступает какая-то благодать и ангельское пение в звенящей голове; машина плывет со скоростью человеческого шага.       Омега не может успокоиться. Всхлипывает жалобно, отирает длинными рукавами мокрые глаза и щеки. Еще тошнит от такой быстрой езды и страха, да и насыщенности дня в целом.       Очередной приказ громким басом, требующий прекратить лить слезы и вытирать сопли не о свою вещь, вновь не приносит желанных результатов, Пак продолжает захлебываться и давиться всхлипами, но заговаривает вновь, когда машина аккуратно минует лежачий полицейский и въезжает на подземную парковку, освещенную яркими, режущими чувствительные в данный момент глаза, лампами.       – Он просто бесит меня, хён, – всхлипывает омежка. – Этот Юхён такой мудак… – получается зло и вымучено, – и поведение его мудацкое…       – Правильно, – издевательски спокойно хмыкает старший, одной рукой выкручивая руль, занимая свое место рядом с другими автомобилями, – поэтому ноги разд…       – Да не хотел я этого! – рявкает Чимин так громко и голос его эхом звенит в своей же голове.       Джексон глушит мотор, удивленно вскидывая брови и поворачивая голову к горланящей омеге.       – Все бы смеялись над его стояком! Он бы получил свое! Он… – и давится собственными криками, закашливается. Горло неприятно дерет.       А Дже-хён, которого смеет называть так только Чимин, и никто более, вздыхает, с отцовской тяжестью опускает плечи, поворачиваясь полубоком к братишке.       – Чимин-и, солнышко, – мягко, словно к младенцу обращается он, срывая никотиновый пластырь с задней части шеи, спрятанный под волосами, и заворачивая в него насточертевшую жвачку, – с каких пор стоящая пися…       Нет, ему, правда, интересно. Что такого в том, что у мальчика вдруг встал и это кто-то увидел? Это физиология, а что естественно, то не без оргазма. Сопливые школьники увидели бы в этом проблему? Да здесь наоборот гордиться нужно! Если у этого выродка Ли еще и стручок нормальный, то вдвойне, однако Чимин считает иначе. Вернее, он понял иначе.       Омега жалобно надломил брови, вытягивая опухшее лицо. Удивлен чем-то, и настолько, что неподконтрольные слезы застыли в глазах, отказываясь шевелиться. Чимин выпрямился, подобно сурикату из мультика про короля льва.       – Ты же тоже в школе… – мямлит он, перебивая, выглядя действительно изумленно-непонимающим. – Сам рассказывал, что ты…       Вангу хватает секунды, которая, подобно щелчку пальцев, воспроизвела в голове одну из его «веселых историй», которые он часто травил, рассказывая младшему, упоминая, что в школе он был тем еще придурком.       Да твою ж мать! – эхом пронеслось в голове мужчины, а вот наружу вырвался последний умирающий стон опасного зверя. Чимин застыл, не смея шевелиться и дышать.       – Да мы же тогда ботану в воду подмешали… – уж было начал Джексон, откинувшись назад на сиденье и крепко стиснув пальцами собственные виски, когда в голове всплыли подробности того случая.       Вот же блять, – и это он не про Чимина сейчас, а про ситуацию в целом.       Омега поджал губы и опустил голову, тихо шмыгнув хлюпающим носом и вытирая его насквозь промокшим рукавом.       Старший переместил пальцы с висков на переносицу и крепко сжал ее, прикрывая глаза. Голова разболелась и у него, а желание курить одну за одной возросло в геометрической прогрессии. Ума у Чимина с горошину, а то и меньше.       – Что и сколько? – устало интересуется старший.       Пак не утаивает. Сглатывает шумно и тяжело, и признается заплаканным, тихим и расстроенным голосом:       – Три синие таблетки из тех, ну, сине-розовых.       – Ахуеть. – лаконично отзывается мужчина все с той же нечеловеческой усталостью. А потом посмеивается хрипло, словно он толчками хочет выдохнуть весь воздух из груди, а в финале втягивает его со стрёмным звуком и торопливо облизывает свои губы, чтобы сесть вновь полубоком и взглянуть на светлую макушку опущенной головы. – Скажи честно: ты в края ебанулся? – Чимин подминает губы и качает отрицательно головой, хотя отвечать на подобный вопрос не было никакого смысла. – Будь он каким-нибудь задохликом, школа гудела бы не просто о стоящем члене, а о стоящем члене у жмурика! – повышая голос оповещает хён. – Твой дилер не сказал, как их принимать?       Чимин кривит закушенные губы и вновь отрицательно качает головой. Югём говорил, что одной таблетки будет достаточно, и Чимин это помнил, когда растворял ее в своей полупустой бутылочке, но затем взглянул на оставшиеся две и решил добавить и их, чтобы наверняка. Откуда ему было знать, что Юхён одуреет? Это же Югём регулярно подсовывает их девушкам и омегам в школе, чтобы те, сойдя с ума, могли удовлетворить его неутолимый аппетит! Чимин к этому дерьму не хотел иметь никакое отношение. А еще, он пообещал, что не выдаст собрата, потому пристыжено лжет:       – Я украл их у доктора Кима.       Джексон цокает языком, а после толкает тот в щеку, продолжая задавать правильные вопросы:       – А целоваться ты полез, чтобы наверняка встал?       Омега кивает.       Ну, что поделать? Он, правда, думал, что такому лосю, как Юхён даже трех таблеток будет недостаточно! Потому и изображал невинность, часто кусал и облизывал губы и, кажется, со стороны выглядел нелепо, знал бы он, что такое случится, был бы куда более осмотрителен.       Мужчина вздыхает, певуче растягивая «еба-ать» и замолкает задумчиво наблюдая за все той же светлой макушкой.       – Мини, ну ты, конечно… – качает он головой, не находя подходящих слов.       Омега боязно поднимает взгляд, упираясь своими бледно-голубыми, практически серыми глазами в его насыщенно-карие. В них слез океаны и столько же страха, боли и отчаяния.       – Хён, прости, прости, пожалуйста, я не хотел… я не думал… – тараторит он, плача, и отчаянно мотает головой.       Джексон вновь тяжело вздыхает, наблюдая за истинными чувствами, и ему жаль, черт возьми! Жаль этого мальца, потому что, если ему не прострелят башку в следующие пять минут – это будет определенно успехом. Шанс того, что он проживет ближайший час достигнет одного процента!       – Это и хуёво, Мини, – устало выдыхает Ванг и подманивает мальчишку пальцами, а тот мигом припадает к его груди, не сильно заботясь о том, что какие-то элементы внутри машины больно упираются в живот, – что ты не хотел и не думал. – Дже-хён мягко целует в макушку и нежно поглаживает по хрупкой, содрогающейся спине в желании успокоить. – Ты нам столько зла сделал… – голос звучит ниже, проникновеннее, но не осуждающе. Джексон не ругает, но и не поощряет. – Мне и тебе. – добавляет. – Ну все, прекращай реветь. – все тем же тоном, но в голосе слышится улыбка и, если бы Чимин оторвал свое заплаканное лицо от его груди, увидел по-отцовски добрые черты. – Морду свою видел в отражении? Словно в улей с пчёлами сунули. – успокаивает он в своей манере, а омеге и смеяться хочется, и плакать, потому он грустно усмехается, не в силах что-либо сделать со своими эмоциями. – Не реви. – гладит по светлым волосам хён и вновь мягко целует в макушку. – Испугался да? Привыкай, тебя еще не раз выебать захотят.       Чимин громко всхлипывает, закусывая губы, а после шумно тянет влагу в носу, подкашливает, и все для того, чтобы в следующую секунду тихо возразить:       – Пусть делают, что хотят. – и судорожно выдыхает. – Мне срать на это.       Джексон усмехается, зная, что этот омега тот еще лжец и порою он сам не может отличить его правду и ложь, вот и сейчас. Любой нормальный омега испугался бы, тем более в шестнадцать. Как бы долго его не готовили к чему-то такому, как бы много не рассказывали, практически каждый пугается, тем более, когда совсем не готов к этому.       – Тогда чего ревешь? – подыгрывает хён, слабо отстраняясь и силясь заглянуть в глаза.       Чимин отстраняется также немного, вскидывает голову и смотрит своими заплаканными, влажными глазенками в самую душу. Джексона пробирает до костей, от этого не по возрасту серьезного выражения лица, в котором и воинственность, и уверенность, и страх, и боль, и печаль, и еще черт знает что.       Омега не плачет, в этот момент, затаивает дыхание, а после задает вопрос, который звучит скорее, как утверждение:       – Папа выгонит меня теперь, да? – у Джексона улыбка сходит также быстро, как и лавина на спуске, а лицо невольно пробирается привычной серьезностью. – С голой жопой. – продолжает Чимин. – Как Мису. – закусывает губы на секунду, чтобы задержать слезы в глазах, вдыхает судорожно и глубоко, а затем вновь продолжает. – Говорят, ее сразу подобрали, и по новостям… – губы задрожали и голос вместе с ними. Омега отстраняется еще дальше и мокрым рукавом отирает такое же мокрое лицо, – это ведь ее тело показывали. Мы узнали ее. По тату на лопатке… – вновь замолкает, закусывая губы, а Ванг слушает и поражается. – Я не хочу… – отчаянно качает головой Чимин, а в глазах стоят слезы. – Хочу помогать Папе, как и ты… – он моргает, роняя эти слезы, которые тут же смахивает рукавом пиджака. – Хочу быть полезным… – всхлипывает и зло дергает головой, кажется, и сам начиная заводиться от того, что не может утихомирить этот поток воды. – Долг свой…       – Точно в края ебанулся. – перебивает Джексон, цыкнув при этом недовольно, и вновь притягивает омегу к своей груди, накрывая широкой ладонью его затылок. – Что он тебе делает? Откуда эта зомбированная преданность? – и это правда звучит зло и недовольно.       Мужчина перехватывает омегу за щеки, из-за чего те смешно помещаются в его ладони, воняющей табаком, приподнимаясь вверх и утягивая за собой губы, собирающиеся в бантик. Прелесть.       – Ладно, Мини, давай. – заглядывает в глаза с боевой строгостью. – Яйца и свой отросток в кулак бери и пойдем, я тебя не брошу. – кивает для достоверности и дождавшись ответного кивка и уверенного выдоха, целует в лоб, оставляя там, наверное, мишень для будущей пули.       Чимин воинственно шмыгает носом, когда руки хёна оставляют его, а сам мужчина выбирается из машины, пока омега торопливо хватает упавшие в ноги вещи.       – Да и чего ты паникуешь раньше времени? – вместе с взмахнувшей дверью врывается голос старшего.       Бедра вновь покрываются мурашками из-за холодного воздуха, проникшего в салон.       – А вдруг он и не знает ничего и прилетит по голове только мне? – усмехается он.       Чимин робко улыбается, выбираясь из машины, и хмурит брови. Отмечая, что ступня все же болит и не помешает зайти в медкабинет за мазью или лечебным поцелуем… Чем там лечат растяжения? И даже эта мысль вселяет в него какое-то призрачное спокойствие и лживое «все будет хорошо», от чего он усмехается, обходя машину и встает истуканом, испуганно обнимая ворох из набитого рюкзака, пакета и пальто, вставая будто вкопанный.       – А вообще, знаешь, что, малой, – любовно провел по двери Джексон, закрывая ту, и в несколько широких шагов оказываясь позади застывшего омеги.       Он стоит около лифта в строгом черном костюме, с накинутым на плечи пиджаком. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, открывая сплетения напухших от напряжения вен. На одном из запястий красуется толстый золотой браслет, на другом – часы, на которые мужчина взглянул перед тем, как вновь поднести сигарету к губам и глубоко затянуться. Он задерживает дыхание на секунду, выдыхает густой дым мягким облаком и откидывает недокуренную сигарету в сторону.       Чимин вздрагивает, ощущая ладонь Джексона где-то в верхней части поясницы, бросает на старшего беглый, обеспокоенный взгляд, но тот с тем же непроницаемым лицом вздыхает, по-детски выпячивая губы вперед.       – Ладно, – легко изрекает тот, подталкивая оцепеневшую омегу вперед. Мужчина около лифта, нажал на кнопку вызова. – Он знает. – у Чимина перед глазами все плывет от страха. – Только не реви, я тебя прошу, – чуть тише добавляет хён, – он этого терпеть не может.       Пак не говорит ничего, подходя к мужчине в черном костюме. Лишь низко опускает голову и посильнее закусывает губы. Джексон тоже молчит, как и тот, от кого веет величием и властью и у кого рука в кармане брюк крепко стискивает зажигалку и это единственное, что показывает его гнев. Красивое лицо с мужественными чертами и карие глаза отображают безучастность и беспристрастие, и наивно заставляют предположить, что он не так уж и зол, но Чимин знает наверняка, что Папе не нужно выходить из своего кабинета, чтобы покурить и уж тем более на парковку. Он ждал их. И в скором времени случится что-то, что, наверное, навсегда перевернет его жизнь.       Он не всхлипывает, когда створки лифта беззвучно отворяются на третьем этаже, но непослушная слеза разбивается о школьный темно-синий пиджак, нелепо торчащий из рюкзака со стразами.